Жанр: Детектив
Инспектор Лосев 1-5.
...принадлежит. И означать она может все что угодно. Это только Лосеву тут
почему-то убийство мерещится. А намеки этого Мушанского вообще ничего не
стоят.
Петя у нас реалист и прагматик, не верит ни в какие ощущения, чутье,
интуицию и прочие иррациональные категории. Он всегда ставит вопрос ребром,
ему все до конца должно быть ясно. Да или нет? Неопределенность его
нервирует и всякие сомнения тоже. Им не место в работе. Иначе, по его
мнению, будет хаос и всеобщая путаница.
- Так... - кивает Кузьмич. - У кого еще есть соображения? - И смотрит
на Игоря. - Что скажешь, Откаленко?
Я настораживаюсь. Но Игорь, не поднимая глаз, цедит сквозь зубы:
- Согласен с Шухминым.
На Игоря это совсем не похоже. Что с ним происходит?
Кузьмич тоже недоволен, он хмурится и сердито сминает в пепельнице
недокуренную сигарету. Потом поворачивается к Вале и коротко бросает:
- Давай ты, Денисов.
Валя невозмутимо пожимает плечами.
- Формальных оснований к розыску нет, конечно, - говорит он. - Кроме
одного: нужен свидетель по шестой краже Мушанского. Но еще и подозрения
есть. Тут Лосев прав. Если прикажете, можно заняться, Федор Кузьмич. Но
можно вытянуть и пустой номер.
- Та-ак, - медленно произносит Кузьмич и трет ладонью макушку. - Пустой
номер, говоришь...
- Не обязательно, - осторожно поправляет его Валя.
- Понятно, что не обязательно. А приказать, Денисов, это самое простое.
Но дел у нас, как ты знаешь, и так невпроворот, конкретных дел.
- Федор Кузьмич, - не выдерживаю я. - Все-таки разрешите мне
встретиться с Варей.
- Можно, - соглашается Кузьмич. - Даже нужно. Но вот эти города... - Он
задумывается. - Повтори-ка, с кем он там разговаривал.
Не дают ему покоя эти города. И мне почему-то тоже.
Когда я кончаю читать Валину таблицу, Кузьмич некоторое время молчит,
потом задумчиво произносит:
- Да, с Варей этой встретиться, конечно, надо. А вот ты, - обращается
он к Вале, - все-таки, будь добр, выясни, что это за люди в тех городах.
Может, они нашим товарищам там известны? С каждым из них, видимо, придется
побеседовать о Николове. Осторожно, конечно.
- Кто же будет беседовать? - ревниво спрашиваю я.
- Если надо, то и мы подъедем, - отвечает Кузьмич. - Там поглядим. Но
что-то в этой темноте должно проступить.
И проступает. На следующий день. Часа в два меня с Игорем неожиданно
вызывает Кузьмич. У него, оказывается, сидит Валя Денисов.
- А ну повтори, - приказывает ему Кузьмич.
- Странная новость, - говорит Валя. - Все перечисленные в таблице
граждане исчезли.
Глава III
НОВЫЕ ФАКТЫ
На работу я в этот день прихожу несколько позже, чем обычно. Дело в
том, что сначала я поехал к Варваре. Но, оказывается, успел уже забыть ее
"расписание". В этот день Варвара работала в утреннюю смену и визит пришлось
отложить до вечера.
В коридоре я сталкиваюсь с Петей Шухминым, он взволнован и одновременно
чем-то смущен, по-моему.
- Слушай, - говорит. - Тут, понимаешь, такое дело случилось.
И рассказывает мне довольно неприятную историю.
Оказывается, утром к дежурному является какой-то гражданин и в панике
сообщает, что его дочь грозятся убить. Говорит он сбивчиво, бестолково, и
дежурный ничего понять не может, тем более что его непрерывно отвлекают. В
это время приходит Петя, и дежурный просит его побеседовать с гражданином.
Петя не отказывается и приглашает того к себе. И гражданин снова
повторяет свой рассказ.
- Вы только подумайте, - говорит он. - Это же черт знает что! Звонят
моей Надюше, грозят. Раз, другой, третий...
- А первый раз когда звонили? - осведомляется Петя.
- Первый? Да я еще домой вернуться не успел!
- Откуда?
- Как то есть откуда? - Гражданин настороженно смотрит на Петю. - Боже
мой, какое это имеет значение? Ну, допустим, с работы.
- Не "допустим", а точно говорите, - прицепляется к нему Петя.
Гражданин вызывает у него антипатию и какое-то интуитивное недоверие.
Толстый, потный, шумливый, даже скандальный и вдобавок еще до того
неряшливый, что это режет глаз даже Пете, который, как известно, сам не
отличается особой аккуратностью. К тому же гражданин говорит действительно
бестолково. Петя почему-то ее учитывает его состояние и нешуточную причину,
которая пригнала его к нам.
- Не обязан я вам это говорить! - взвизгивает гражданин. - Причем тут
откуда я пришел?! Убить грозят, вам понятно?! Убить! Мою дочь, понятно?! Вот
о чем спрашивайте! А не...
- Я сам знаю, о чем спрашивать, - грубо обрывает его Петя. - Вы меня не
учите. Так откуда вы пришли в тот день?
Что-то в интонациях этого гражданина, в его непонятном упрямстве, во
всем этом визге и крике Пете не нравится. Хотя это и не дает ему права так
вести разговор. Но Петя тоже взвинчивается.
- А я вам повторяю, это не имеет значения! - багровея, почти кричит на
него гражданин. - Вы что, издеваетесь надо мной?!
Словом, разыгрывается безобразнейшая сцена.
Первым приходит в себя Петя и, спохватившись, примирительно говорит:
- Ладно. Погорячился я. Вы уж извините. Давайте спокойненько
разберемся, что к чему.
- Вас не извинять, а наказывать надо за такие вещи! - гневно выпаливает
гражданин. - Строжайшим образом! Я к вашему начальству сейчас пойду.
- Да успокойтесь вы, в самом-то деле.
- Не желаю успокаиваться. Кто ваш начальник?
- Ну майор Цветков.
- Вот я к нему и пойду. Я это так не оставлю!
Гражданин вскакивает со стула и шаром выкатывается из кабинета.
Петя досадливо и растерянно смотрит ему вслед, потом плетется к
дежурному. По дороге он встречает меня.
- Ну и где этот гражданин? - спрашиваю я.
- Сидит ждет Кузьмича, - отвечает вконец расстроенный Петя. -
Представляешь, что теперь будет? Ты бы с ним потолковал, а?
- Ладно, - говорю я Пете. - Черт с тобой. Попробую. Но ты-то хорош,
нечего оказать.
Петя в ответ лишь горестно машет рукой и уходит, а я, поднявшись на
второй этаж, направляюсь в конец коридора, где на скамье замечаю одинокую
фигуру.
Когда я подхожу ближе, то вижу толстого потного человека в расстегнутом
пальто, под которым виден тоже расстегнутый пиджак, съехавший набок галстук
и громадный живот, туго обтянутый белой сорочкой. Отвислые, заросшие черной
с проседью щетиной щеки его багрового цвета, а маленький носик, зажатый
между ними, наоборот, совершенно побелел. За сильными стеклами очков в
тонкой золотой оправе огромные, как у совы, серые встревоженные глаза. При
моем приближении человек вскакивает. Короткие широкие брюки смешно болтаются
на тонких ножках. На секунду они будят у меня какие-то неясные воспоминания,
которые, впрочем, тут же начисто пропадают.
- Это вы начальник? - запальчиво спрашивает меня гражданин, и взгляд
его сквозь очки становится одновременно воинственным и растерянным.
- Нет, я не начальник, - отвечаю. - Но мне сказал дежурный, что вы
пришли по серьезному делу. Может быть, пока майора Цветкова нет, вы мне
расскажете, в чем дело? - И представляюсь: - Инспектор уголовного розыска
старший лейтенант милиции Лосев.
Мой титул, видимо, производит благоприятное впечатление, как и мой
доброжелательный, спокойный тон. И гражданин отвечает, все еще, правда,
нервно, но уже с оттенком доверия:
- Да, да, да! Я вам сейчас все расскажу.
- Тогда пойдемте ко мне.
Когда мы располагаемся в комнате, я предлагаю:
- Прежде всего давайте познакомимся. С кем имею честь говорить? - И,
предупреждая его поспешное движение, добавляю: - Паспорт мне не нужен.
Просто как к вам обращаться?
- Понимаю, понимаю, - кивает человек, и на полном лице его исчезает
напряжение, щеки постепенно приобретают нормальный цвет и нос, кстати, тоже.
- Очень приятно. Пирожков Григорий Сергеевич.
- Ну вот и прекрасно, - говорю я. - Так в чем дело, Григорий Сергеевич?
Кто угрожает вашей дочери?
- Если бы я знал! В том-то и дело...
- Но у вас есть какие-нибудь подозрения или предположения?
- Видите ли... что-либо определенное... - Пирожков неожиданно мнется. -
Пожалуй, трудно сказать...
Я вижу, что ему есть что сказать, но он явно не решается это сделать.
Впрочем, так бывает, и мне его состояние понятно. Человек, попавший в такое
сложное положение, обычно не знает, как себя вести. Он боится заподозрить
кого-либо понапрасну, выглядеть глупым, наивным или трусливым, наконец,
боится направить нас на ложный след, помешать нашему квалифицированному,
профессиональному расследованию, на которое он так уповает.
- Григорий Сергеевич, - говорю я как можно спокойнее и внушительней, -
если вы действительно обеспокоены этими угрозами, то прежде всего должны
быть с нами абсолютно искренни. Иначе мы бессильны будем вам помочь. Не
бойтесь, мы во вред вам ничего не истолкуем и ничего не предпримем.
- Ах, если бы... - горестно бормочет Пирожков и вытирает скомканным
платком лоб и шею. - Если бы!.. Но вот ваш товарищ, например...
Он бросает на меня укоризненный взгляд. Серые глаза его за стеклами
очков неправдоподобно увеличены, расплывчаты и кажутся полными слез.
- А насчет моих подозрений... - продолжает Пирожков и нервно трет
пухлые руки. - У Наденьки нет таких знакомых. Это точно. Это безусловно. Она
умница. Она хорошая девочка...
- Сколько ей лет?
- Девятнадцать.
- Значит, никаких подозрительных знакомств?
- Ну конечно! У нее таких знакомых нет. Это точно... А вот у меня...
кажется...
Пирожков растерянно умолкает, пытаясь собрать какие-то разбегающиеся
мысли.
У меня такое ощущение, что сейчас он брякнет какую-то несусветную
глупость. Он, видимо, совсем помешался от страха. Ну какие могут быть у
этого пожилого, вполне приличного человека знакомые, которые бы угрожали его
дочери? Если только сын кого-нибудь из них или, допустим, молодой
сослуживец, ухаживания которого были отвергнуты? Но тогда это скорей всего
сущая чепуха.
- Господи, - вдруг вырывается у Пирожкова. - Я так устал от этой жизни.
Если бы вы только знали...
Мне и в самом деле становится его жалко, даже если все эти страхи ему и
померещились.
- От какой жизни, Григорий Сергеевич? - участливо спрашиваю я.
- Ах, все не объяснишь, - он машет рукой.
Но вдруг рука его застывает в воздухе, словно ему внезапно пришла в
голову какая-то новая мысль. Пирожков бросает на меня испуганный и
одновременно странно-пытливый взгляд, словно заподозрив меня в том, что я
подслушал какие-то его мысли, затем торопливо говорит:
- Впрочем, я, пожалуй, не прав. Насчет того человека. Он... он уже
уехал из Москвы. И неизвестно когда вернется. Да, да... И вообще... что я, в
самом деле...
- Он с вами работал? - спрашиваю я единственно для того, чтобы что-то
спросить, ибо и в самом деле что-либо подобное предположить трудно.
- Нет, нет... Он так, знаете... проездом... - сбивчиво отвечает
Пирожков. - Остановился в гостинице... и вот уехал... У меня просто ум за
разум заходит...
Слово "гостиница" меня совершенно невольно настораживает. Это уже почти
рефлекс. Я теперь вообще не могу спокойно его слышать. У меня это слово
немедленно ассоциируется с Мушанским, кражами, допросами, словом, чертовщина
какая-то. Но я ничего с собой поделать не могу. И машинально спрашиваю:
- Где же он - проездом - остановился?
- Ах, какое это имеет значение! - досадливо машет рукой Пирожков, но в
тоне его проскальзывает неуверенность, и он добавляет, словно убеждая самого
себя: - Он уехал, и все. Звонили уже после его отъезда. Звонили и грозили.
Вы понимаете? Боже мой! Если из-за меня что-нибудь случится с Наденькой, я
этого не переживу! Я руки на себя наложу!
Теперь я уже окончательно ничего не понимаю.
- Почему же из-за вас? - удивленно спрашиваю я. - Вы сами говорите...
Вид у него совершенно измученный, даже, я бы сказал, затравленный
какой-то.
- Да, да, да! Я знаю, что говорю!.. А впрочем, глупости, глупости. Я
просто с ума схожу! И сердце вот... - Он прет грудь под пиджаком. - Каждый
день болит. Однажды в гостинице так прихватило, что если бы не дежурная...
Пирожков неожиданно вскакивает и бежит к двери.
- Куда вы, Григорий Сергеевич?
Он так же поспешно возвращается. Короткие брючки смешно полощутся на
его тонких ногах. Пальто и пиджак готовы вот-вот соскочить, застегнуть их
невозможно, кажется, что они никогда не сойдутся на огромном круглом животе.
- Нет, нет, я никуда, - бормочет Пирожков, обессиленно плюхаясь на
стул. - Мне показалось, я забыл...
А у меня вдруг мелькает странная догадка. Я наклоняюсь через стол и
тихо спрашиваю:
- Григорий Сергеевич, а ведь его фамилия Николов, не так ли?
Пирожков вздрагивает и испуганно смотрит на меня сквозь очки.
- Вы... разве... позвольте, какой Николов?
- Тот самый, Григорий Сергеевич, - уже твердо говорю я, сам, однако, до
конца не веря в эту сумасшедшую удачу. - Мы имеем в виду одного и того же
человека.
- Но... ради бога...
- Вы знаете, почему он так неожиданно исчез?
- Понятия... понятия не имею. Но откуда...
- Его обокрали там, в гостинице.
- Не может быть!
Пирожков даже всплескивает короткими пухлыми ручками и с неподдельным
изумлением смотрит на меня.
- Представьте себе, - говорю я и повторяю свой вопрос: - Куда же он так
неожиданно исчез?
Пирожков отводит глаза и секунду молча трет руки, пытаясь, видимо,
собраться с мыслями. Какая-то жестокая борьба идет в нем. Щеки снова
становятся багровыми, и постепенно странно белеет тонкий нос между ними.
Но вот Пирожков наконец принимает решение. Огромные водянистые серые
глаза за стеклами очков теперь смотрят на меня грустно и отрешенно. Пирожков
начинает говорить, осторожно, неуверенно, но вполне, однако, связно:
- Видите ли, я познакомился с ним недавно. Он был у нас в тресте,
пытался достать весьма дефицитный стройматериал. Ему это не удалось. И тогда
он предложил мне... как бы вам сказать... ну довольно сомнительную сделку.
Короче говоря, жульническую, конечно. Я отказался. Я и так, знаете, ночи не
сплю со своими делами. Тогда он намекнул, что располагает какими-то
компрометирующими меня документами и предложил встретиться, показать их. Я
пришел к нему в гостиницу. Хотя я понимал, что таких документов не
существует, но все-таки, знаете... мало ли что. Никто не хочет лишних
неприятностей. И он мне действительно кое-что показал. Нет, нет! - Пирожков
выставляет перед собой руки, словно отталкивая что-то. - Никакого уголовного
дела! Но однажды... я уступил одному человеку, своему начальнику. Нарушил
ради него строжайший приказ главка... тут не было взятки, клянусь вам.
Просто... он приказал, а я... ну, в общем, подчинился. Вы понимаете, не было
сил возражать. Он бы меня... Потом он еще раз приказал... Ну, словом, вот
так. Потом начальник этот ушел. Все стало на свое место. И вдруг теперь этот
человек... Но это не главное! Это бы я еще пережил как-нибудь. Но он
сказал... сказал, что я мало люблю Наденьку. И... и очень ею рискую. Это
была уже наглость!
- Но вы испугались?
- Да, конечно. Больше всего, знаете, от неожиданности. Откуда он знает
про Наденьку?
- Откуда же?
- Понятия не имею. Может быть, кто-нибудь из моих сослуживцев... Ведь
он копии-то тех документов как-то сумел раздобыть. Так вот. Он мне сказал,
что кто-то приедет в Москву, кто знает Наденьку, и если... Ну, в общем,
чушь, чушь, чушь!..
- А куда он сам уехал?
- Откуда же я знаю?
- Но вы обещали переслать ему письмо.
- Ах, вот что! Так я вам скажу честно: я солгал этой дежурной. Я решил,
что узнаю из него, кто приедет. Я готов был на все, лишь бы заполучить это
письмо. Поймите меня. Я же все-таки боюсь. Я так боюсь за Наденьку!.. Она
такая доверчивая, увлекающаяся... Я просто не знаю, что теперь делать. Ну
скажите, ради бога...
Да, история, конечно, странная и очень подозрительная. Но главное тут
заключается в том, что я чувствую: Пирожков говорит искренне, говорит
правду, и он действительно очень напуган.
- Итак, звонили вам три раза? - спрашиваю я.
- Да, да, три.
- Все три раза после отъезда Николова?
- Нет. Первый раз еще при нем. Я только успел вернуться из гостиницы.
- Звонил Николов?
- Нет, нет. Кто-то другой. Такой, знаете, молодой, грубый голос.
Хриплый немного. Хулиганский какой-то голос.
- Что он сказал?
- "Это, - спрашивает, - папаша?" - "Чей, - говорю, - папаша?" - "Сам
знаешь чей. Так вот, девку твою завалим, если будешь кобениться. А то еще
чего и похуже сделаем. Понял?" Так прямо и говорит. Представляете? Это же
ужас какой-то!
- А второй раз тот же голос звонил?
- Да! Сначала подошла жена. Так он меня позвал, мерзавец. Ах нет! Это
уже в третий раз, вчера вечером. А во второй раз Наденька подошла. Утром
звонил, я был на работе. Она мне вечером рассказала. Он специально велел мне
рассказать про его звонок. Представляете?
- Что же он ей сказал?
- Приблизительно то же самое, что и мне. Наденька была так напугана.
Умоляла меня избавиться от этого типа. А я мог это сделать... ну, в общем,
вы понимаете какой ценой... И когда он позвонил в третий раз, я не выдержал.
Я прибежал к вам. Я совершенно теряю голову. И... и не хочу иметь дело с
этим подонком, этим...
Я слушаю прерывающийся, взволнованный рассказ Пирожкова, вижу, как
трясутся его губы и обильные струйки пота текут по вискам на толстые щеки, и
чувствую, что все это так и было, как он рассказывает: и вымогательство, и
шантаж, и угрозы, и его испуг. Все тут достоверно. И никто, конечно, его
Наденьку убивать не собирается... Примитивнейший шантаж. Но Пирожков
производит впечатление человека, на которого это может подействовать. И
подействовало, хотя и не так, как рассчитывал Николов. Интересно, что
звонили и после его отъезда. Выходит, он еще вернется и психологически
готовит свою жертву к тому, чтобы уступить шантажу. И еще это означает, что
у Николова в Москве есть сообщник. Ну да. И в записке ведь было сказано:
"Приходи, подумаем..." Но звонит Пирожкову не тот человек, с кем Николов
собирался "подумать". Звонит, судя по лексикону, явный уголовник. Что ж, у
Николова под рукой может быть и такой тип.
Пожалуй, из рассказа Пирожкова пока не ясен лишь один пункт.
Действительно Пирожков только что познакомился с Николовым или они были
знакомы раньше? Искренен в этом пункте Пирожков или нет? Я вспоминаю рассказ
Екатерины Осиповны.
- Григорий Сергеевич, - говорю я, - когда вы уходили от Николова, вы
просили его вас не погубить.
Пирожков вскидывает голову и несколько секунд ошалело смотрит на меня
сквозь стекла своих очков, потом дрожащей рукой, в которой зажат мокрый
платок, проводит по лбу и шее.
- Так вы... вы что же... знаете этого человека? - хрипло спрашивает он
и откашливается.
- Нет, пока не знаю. Но дежурная запомнила вас, когда вы были у него.
- Но, значит...
- Да, - киваю я. - Мы знали о вашей встрече. Мы только не знали, что
это были именно вы. Я же вам уже сказал, что в номере у Николова произошла
кража. И мы интересовались всеми, кто к нему приходил. Дежурная вспомнила и
вас.
- Надеюсь, вы не подумали...
- Нет, не подумали. Тем более что вскоре вор был задержан, - я ловлю
себя на том, что мне приятно вслух констатировать этот факт. - Но Николов
исчез, а нам надо было, чтобы он опознал украденные у него вещи.
- Я представления не имею, куда он уехал, - Пирожков пожимает плечами и
с вновь пробудившейся тревогой смотрит на меня. - Да не это сейчас главное:
меня волнует безопасность дочери. Что же будет, товарищ Лосев? Что нам
делать?
Я, как могу, успокаиваю его. Я ему доказываю, что его дочери ничего не
угрожает, что все это мелкий грубый шантаж, и больше ничего. Я ссылаюсь на
свой опыт и опыт моих товарищей, я привожу кучу всяких примеров. И кажется,
добиваюсь своего. Пирожков немного успокаивается, даже чуть заметно
улыбается, сконфуженно и виновато. Тогда я перехожу к главному.
- Давайте схитрим, - предлагаю я. - Давайте создадим впечатление, что
вы клюнули на его удочку, что вы сдаетесь, капитулируете и готовы уступить
его требованиям. Так и скажите, когда вам еще раз позвонит этот тип. Давайте
превратимся из жалкой рыбешки в рыболовов. И сами закинем удочку. Пусть
только он появится, этот Николов. И тогда мы с ним как следует поговорим,
тогда мы ему навсегда отобьем охоту жульничать и пакостить людям.
- Ну давайте, - не очень уверенно соглашается Пирожков.
Я пытаюсь вселить в него бодрость, я ему доказываю, что это ничем ему
не грозит и Николов никогда не узнает, какую роль сыграл в его разоблачении
он, Пирожков. Главное сейчас найти Николова, во что бы то ни стало найти.
В конце концов мы обо всем уславливаемся, и Пирожков, тяжело вздыхая,
уходит.
А я вытаскиваю лист чистой бумаги и, пока все еще свежо в памяти,
записываю главное из того, что я сейчас услышал. Но обдумать все это я не
успеваю. В комнату заходит Игорь.
Мой друг внешне, как всегда, невозмутим и сдержан, широкое его лицо с
чуть приплюснутым носом и выступающим подбородком прямо-таки дышит
неколебимой уверенностью. Движения неторопливы и чуть небрежны. Словом,
любой посторонний взгляд должен был бы залюбоваться этим спокойным и сильным
человеком. Но я не посторонний, взгляд у меня особый, и, кроме того, у меня
есть с чем сравнивать. И потому я сразу замечаю, что все эти признаки
спокойствия и самоуверенности выданы с чуть уловимым перебором. А
вертикальная складочка между бровями появляется у Игоря только в особых и
притом весьма затруднительных обстоятельствах.
Кивнув мне, Игорь садится за свой стол и, озабоченно хмурясь,
вытаскивает из стола какие-то бумаги, всем своим видом демонстрируя
нетерпеливое намерение углубиться в их изучение. Все это, однако, в
заблуждение меня не вводит. И Игорь в тот же миг прекрасно это улавливает.
Он пристально и мрачно смотрит на меня, потом отводит взгляд в сторону
и говорит:
- Я развожусь с Аллой.
- Ну да? - невольно вырывается у меня. - Ты что, спятил?
- Думаю, что так будет лучше нам обоим.
- Нет, ты действительно спятил! - кричу я, навалившись грудью на стол.
- Алла уже знает?
- Она сама предложила.
- Она это тысячу раз предлагала. Это чепуха!
- Нет, теперь уже серьезно.
На этот раз я пристально смотрю ему в глаза.
- Старик, ты не все мне говоришь.
- Чего же тебе еще?
- Сам знаешь.
Некоторое время мы молчим и довольно нервно курим.
- У всякого человека есть предел терпения и выдержки, - наконец говорит
Игорь. - У меня он тоже есть.
- У всякого человека есть еще голова, - отвечаю я, - У тебя она тоже
есть.
Игорь угрюмо смотрит в сторону и цедит сквозь зубы:
- Бесполезный разговор.
- Но Алка тебя любит. И потом Димка. Что ты делаешь?
- Я все понимаю.
- Но не все мне говоришь.
Игорь молчит.
- Ты Алле сказал о своем решении?
- Она мне сказала о своем решении!
- Она тебе уже тысячу раз это говорила. Что ты ей ответил?
- Ответил, что согласен.
Теперь мы уже оба молчим.
Да, дело серьезное. Никогда еще Игорь не отвечал на Алкины выходки
согласием. Раньше он всегда отшучивался и успокаивал ее. И теперь я не знаю,
что сказать. И, честно говоря, не убежден, что Игорь действительно спятил. С
Аллой жить трудно, она невозможно вспыльчива, подозрительна и замучила Игоря
ревностью.
Когда я думаю о таком конфликте спокойно и абстрактно, то понимаю, что
разводы бывают разные и иногда это лучший выход. Но сейчас я не могу думать
об этом спокойно и тем более абстрактно. Игорь мой друг, самый близкий друг.
И его развод - это разрушение какой-то частицы моей собственной жизни,
привычной, усвоенной и потому, как мне кажется, правильной, необходимой. И
еще мне кажется, что Игорю будет плохо, и Алле, и Димке. Всем! И мне тоже.
Хотя, может быть, я не прав и Игорю будет лучше? Но в то же время я
чувствую, что в моих словах и советах нет веских аргументов, да и быть не
может. Мне попросту не хватает жизненного опыта, и потому нет ясной позиции
в этом сложном конфликте. Что я могу посоветовать Игорю? Что я должен от
него требовать?
Но сейчас меня беспокоит не это. И я неуклюже и высокопарно спрашиваю:
- Ты полюбил другую? Только честно.
Игорь пожимает плечами.
- Я не предлагал развода. Предложила Алла.
- Ты не ответил на мой вопрос.
- Я не предлагал развода, - с ноткой раздражения упрямо повторяет
Игорь.
Но тут звонит один из телефонов. Это Кузьмич. Он приказывает мне и
Игорю явиться к нему.
В кабинете начальства мы застаем Валю Денисова.
- А ну повтори, - велит ему Кузьмич, когда мы с Игорем усаживаемся
возле его стола.
Валя спокойно повторяет:
- Все перечисленные в таблице граждане, как я уже говорил, выехали в
неизвестном направлении. Словом, исчезли.
- Выехали одновременно?
- Почти.
Наступает длительная пауза. Мы с Игорем пытаемся переварить эту
неожиданную и странную новость. Да, странная новость. Вернее, даже не
странная, а подозрительная. Я тут же вспоминаю конец той записки: "...когда
соберутся все".
- Выходит, Николов протрубил сбор, - говорю я.
- Или его самого вызвали на сбор, - возражает Валя и добавляет: - В
любом случае тут что-то нечисто.
- Вот что, - говорит наконец Кузьмич и обращается к Вале: - Свяжись со
всеми четырьмя городами. Пусть наши хлопцы там пошуруют. Наверное, кто-то из
этих людей выехал в командировку или, допустим, к родным. Выехать в не
известном никому направлении они не могли.
- Слушаюсь, - коротко отвечает Валя.
- В Пунеж этот самый тоже позвони, - веско добавляет Ку
...Закладка в соц.сетях
