Жанр: Криминал
Сергей Дорогин
...нувшись, пробурчал
Дорогин.
- Как что, не видишь, это я с понедельника начала новую жизнь.
- Надеюсь, пить не бросила, курить тоже, а тем более писать?
- Сергей, разве я могу отказаться от прелестей жизни? Проходи, садись.
- Ты на этот раз никуда не спешишь?
- Нет, времени у меня хоть отбавляй. Хотя, если быть откровенной, его-то
как раз в обрез.
- Ты намекаешь на то, чтобы я покинул твои убранные апартаменты?
- Нет, это я так, цену себе набиваю. Времени у меня никогда нет.
Варвара подошла к компьютеру, за которым сидела, прежде, чем появился
Дорогин. В пепельнице рядом с клавиатурой дымился окурок сигареты. Она его
раздавила, аккуратно сгребла окурком серо-серебристый пепел, построив холмик.
- Представляешь, Сергей, не могу одного человека найти. Пропал - и все, на
связь не выходит. А я ему, бродяге, деньги посулила, я уже с главным
договорилась о материале на разворот.
Сергей Дорогин удобно сидел в мягком кресле, забросив ногу на ногу,
смотрел на Варвару, слушал белкинскую болтовню.
- Сейчас все газеты, телевидение, радио, все эти многочисленные маленькие
FM станции, словно сбесились, только и делают, что цитируют, цитируют Пушкина.
Актеры с цепи сорвались, каждый норовит прочесть отрывок из какого-нибудь
произведения классика. Даже реклама в ящике и та на Пушкине завернулась.
- Все-таки светоч русской поэзии, - саркастично произнес Дорогин.
- Светоч-то он светоч, - рассмеялась Белкина. - Я к чему клоню.., все
газеты к юбилею всерьез отнеслись, а я придумала сенсационный материал.
- Уж в чем, в чем, а вот в этом я ни одной секунды, Варвара, не
сомневался: уж если ты что-нибудь придумываешь, то это обязательно будет
скандал.
- Ну, на этот раз не скандал, - скромно замялась Белкина, - а так, шум, да
и все. Но любопытная идейка. Знаешь памятник Пушкину?
- Конечно, - улыбнулся Дорогин.
- Так вот, возле этого памятника...
- Ну-ну, давай говори, не тяни, - Сергей понял, что сейчас Варвара начнет
делиться своими творческими планами, и это будет любопытно.
- Так вот, там иногда появляется человек, негр. Вернее, не негр, а эфиоп,
настоящее его имя Абеба. Сам он - вылитый Александр Сергеевич!
- Как, ты говоришь, его зовут? - подался вперед Дорогин.
- Эфиоп Абеба. На самом деле он бомж, ходит в тряпье, вонючий, возле него
стоять невозможно. Так вот, этот Абеба, или, так сказать, Александр Сергеевич
Пушкин, как он себя называет и на которого он чертовски смахивает, читает стихи
типа: "Я памятник себе воздвиг нерукотворный..." - Варвара выспренне взмахнула
рукой. - Или: "Я помню чудное мгновенье...". Короче, всю попсу из Александра
Сергеевича выучил, этот чертов эфиоп. А жизнь у него, я тебе скажу, не подарок.
- Знаю я его, - тихо, почти шепотом выдавил из себя Дорогин.
- Знаешь? - Варвара подалась вперед, почти столкнувшись с Дорогиным нос в
нос.
- Знаю, Варвара. Я с ним в лагере сидел, - произнеся слово "лагерь",
Дорогин помрачнел. - Он со мной, твой Абеба, полгода на соседних нарах спал.
- Я это знаю, - произнесла Белкина.
- Что ты знаешь. Варвара?
- Знаю, что он в тюрьме сидел, но не знала, что и ты там был.
- От тюрьмы и от сумы не следует зарекаться даже эфиопу, похожему на
Пушкина, - изрек банальную истину Дорогин.
- Да-да, я это знаю, но к себе никогда не примеряю народную мудрость, -
Белкина вытащила сигарету. Разговор начинал принимать любопытный оборот. - Так
вот, я хотела о нем сделать материал, о его мытарствах, о том, как мальчишечка
дошел до жизни такой, запустить, как бы, в параллель с жизнью настоящего
Александра Сергеевича. Мол, вот как сложилась жизнь эфиопа в России в
восемнадцатом веке и как складывается теперь.
- Классический вариант сравнения современности с 1913 годом.
- Не ерничай. Представляешь, какой занятный материал? С фотографиями, с
портретами, бомж в виде Пушкина и сам Александр Сергеевич?
- Представляю, - грустно сказал Дорогин. - Неплохой мужик - Абеба, только
в голове у него тараканы. Я думал, он уже исчез, пропал, а, оказывается жив пока
что курилка.
- Пушкин бессмертен, - воскликнула Белкина, - и ты, Дорогин, должен это
знать.
- Я знаю, Пушкин действительно бессмертен. А вот эфиоп Абеба даже при моей
памяти мог раз пятьдесят сдохнуть или быть убитым.
- Ну-ну, рассказывай о нем, рассказывай, Дорогин, не тяни.
- Что рассказывать, Варвара? Я об этом даже не хочу вспоминать. Абебу я бы
и сам с удовольствием увидел, как-никак столько лет прошло. Есть о чем
вспомнить. Есть о чем поговорить.
Варвара уже самодовольно потирала ладонь о ладонь, складывала замком
пальцы, с хрустом вытягивала вперед ладони и, улыбаясь, смотрела на Дорогина.
- Значит, есть ещё живой свидетель жизни Александра Сергеевича Пушкина.
Мнимого, правда, но для газетной статьи - это то, что надо. Неприятно
вспоминать? - глядя на Сергея, спросила Белкина.
- Да уж, приятного мало. Хотелось бы эти годы из жизни вычеркнуть напрочь.
- Мне ничего вычеркивать не хочется. О тюрьмах писала часто, но дальше
ворот в остроги не заходила. И знаешь, Сергей, честно говоря, не хочется.
- Я тебе, Варвара, пожалуй, помогу. Мне и самому хотелось бы эфиопа
повидать.
- Он что-нибудь тебе должен? - насторожилась Белкина.
- Нет, не должен, если, конечно, не считать того, что его схожесть с
Пушкиным первым заметил надзиратель в тюрьме, а потом я Абебу убедил, что он
действительно смахивает на Александра Сергеевича. Он тогда ещё по-русски с
трудом говорил. А сейчас, видишь, даже стихи цитирует.
- Как ты думаешь, Сергей, где он может сейчас быть?
- Где угодно. Мужик он забавный, я же тебе говорю, тараканы у него в
голове бегают. Сегодня одно на уме, завтра другое...
- За что сидел Абеба? - задала вопрос Белкина, нервно гася сигарету в
пепельнице.
- За причинение тяжелых телесных повреждений.
- Не может быть! - удивилась Белкина. - Он же совсем щупленький, да и
негры, насколько я знаю, никогда первыми в драку не лезут.
- Он не негр, он эфиоп. К тому же нервный, горячий, реакция у него
хорошая. Противник только хотел его ударить, а Абеба успел нож из кармана
вытащить и сунуть тому в ляжку - попал в артерию. Вот и получилось, что он
первый драку начал. Были конечно же свидетели, но ты же знаешь, Варвара,
кавказцев и негров русский народ не жалует.
- Можно подумать, русский народ сам себя жалует! - мудро заметила Белкина.
- Вот и оказался он вначале в Матросской тишине, а затем на зоне. Там мы с
ним и познакомились. Там много сидело людей занятных: и вьетнамцы, и китайцы.
Даже француз затесался.
- Француз-то за что?
- Он не совсем чтобы француз, он на нашей женщине был женат, французом
себя только называл, а сам был из Алжира - наполовину араб, наполовину немец.
- Понятно.., и все-таки, Сергей, где он может быть?
- Надо по вокзалам поездить... Человек он приметный, его всюду запомнят.
Можешь у милиции поинтересоваться, связи-то у тебя там хорошие?
- Я уже пробовала через милицию. Видели его неделю назад на Белорусском
вокзале, а потом как сквозь землю провалился. Я ему свой телефон дала и ещё сто
рублей, на купюре и телефон написала. Обещал позвонить.
- Долго у него деньги не задерживаются, так что скорее всего по твоему
телефону какой-нибудь лотошник может звякнуть. Ради интереса, от нечего делать.
- Ты мне поможешь, Сергей? Мне очень надо, а я в долгу не останусь.
Хочешь, возьму в соавторы?
- Вот этого как раз делать и не надо.
- Я понимаю, что отнимаю у тебя время.
- У меня, в отличие от тебя, свободного времени больше, чем хотелось бы.
Не знаю, куда его деть. Тамара уходит с утра на работу, а возвращается поздно
вечером, так что я полностью предоставлен сам себе.
- Как она?
- Нормально, если не считать, что на работу устроилась. Не сиделось ей
дома. Говорит, мол, квалификацию потеряю.
- Я бы тоже без работы не смогла.
- И я не могу. Так что попробую отыскать Абебу, хоть какая-то от меня
польза будет.
- Что-то ты, Сергей, совсем погасший.
- Какой?
- Как в воду опущенный, словно из тебя весь воздух выкачали, а вместо
крови минералка течет. Дорогин усмехнулся.
- Хорошо, что не водопроводная вода. - Давай пить кофе?
- Вот это всегда пожалуйста!
Белкина принялась хлопотать, время от времени выкрикивая ругательства и
насылая проклятия то на газовую плиту, то на ложечку, то на кофеварку.
Сергей сидел и грустно улыбался. Ему нравилась Белкина, он любил людей,
одержимых бредовыми идеями. И ради дурацких идей люди готовы на все, голодают и
бедствуют, ночами не спят, напрягают полгорода. А ради чего? Ради того, чтобы
отыскать в десятимиллионном городе сорокалетнего эфиопа, который присвоил себе
звание прямого наследника Александра Сергеевича, классика и светоча русской
поэзии.
- Попробую тебя отыскать, Абеба, - глядя на погасший экран монитора,
пробурчал Сергей. Варвара появилась неожиданно.
- У меня есть его фотография.
- С автографом? - съязвил Сергей.
- Нет, в фотоаппарате оставался последний кадр, я его и запечатлела.
Сейчас покажу, - и Варвара принялась нажимать клавиши компьютера.
На экране появилось изображение потрепанного бомжа с ужасающе нечесаными
бакенбардами. Бомж стоял на ступеньке памятника в картинной позе. Чем-то его
фигура напоминала чайник: одна рука уперта в бок, а другая вскинута, словно
носик. Единственное, чего не хватало, так это голубей на плечах, на голове или
на руке.
- Ему бы цилиндр не помешал, - сказал Дорогин.
- Цилиндр у него, кстати, был, но он сказал, что менты забрали, потому
что, когда он в цилиндре, ему иностранцы много денег жертвуют.
- Он, наверное, был единственным, кто в Москве носил цилиндр.
- Нет, - сказала Белкина, - я ещё одного знаю чудака из кукольного театра,
тот тоже в цилиндре щеголяет. Правда, на Пушкина совсем не похож, этакий русский
парень с рыжей пушистой бородой, веснушчатый, голубоглазый и в черном цилиндре.
Представляешь, Дорогин?
- Не представляю.
- Я тебе его когда-нибудь покажу. Актер он никудышный, но это в театре, на
сцене. А в жизни настоящий артист.
Немного помолчали. Дорогин попытался представить себе странного субъекта,
за которым, наверное, бежит пол-улицы любопытного народу, да ещё три-четыре
шавки норовят цапнуть за ляжки, а актер отбивается от них тростью с
набалдашником из слоновой кости.
Белкина, по редакционной привычке, быстро выпила кофе, а Сергей все ещё
смаковал.
- Не умею я этого делать медленно, - сказала журналистка.
- Ты, вообще, умеешь что-нибудь делать не спеша? - реплика прозвучала
двусмысленно, и Белкина, как человек, имеющий отношение к литературе, сразу же
уловила двусмысленность.
- Если ты имеешь в виду "это самое", то тут я не спешу, в постели я
черепаха, к удовольствию подбираюсь медленно-медленно.
"А в самом деле? - задумался Дорогин, - черепахи быстро "это" делают или
медленно?"
- Ты не о том думаешь, - напомнила журналистка, - ты лучше представь себе,
где мы можем отыскать Александра Сергеевича Пушкина.
- Ты с тачкой?
- Моя машина, - Белкина презрительно скривила губы, - совсем перестала
меня слушаться.
- За ней ухаживать надо.
- У меня, думаешь, время на это есть? Я езжу, пока колеса не отвалятся,
вот неделю назад это и случилось.
Дорогин вздохнул. Его машина стояла под окном, и скрыть это было никак
невозможно. Ему порядком надоело в последние дни мотаться за рулем. Он уже
практически не замечал дороги от Клина до Москвы, что называется, отключался на
шоссе. Вроде только выехал с проселка на шоссе - и вот, на тебе, вокруг дома,
светофоры, нетерпеливые сигналы лихачей.
- Любишь ты брать быка за рога.
- Женщина всегда мужчину уговорит.
- Собирайся, поехали.
- Я готова, только сумку возьму, и фотографию Абебы прихватим. Будем, как
частные детективы, шнырять по барам, закусочным, вокзалам, показывать людям, не
видели ли они негра в цилиндре.
- По каким барам, по каким закусочным? Ты видела когда-нибудь бомжа в
баре? Его на помойке искать надо, а самая лучшая приманка - поставить пустую
бутылку. Это как мотыль на рыбалке...
Белкина удивленно приподняла брови.
- Захватить пустые бутылки?
- Ты что, с ума сошла? Поехали, есть и другие способы.
До Белорусского вокзала добрались быстро, зато искали, где бы поставить
машину, долго. Припарковались со стороны Грузинской возле киосков, торгующих
цветами.
- Почему пахнет такой гадостью? - произнесла Белкина, нюхая городской
воздух. - Когда один цветок, то от него исходит аромат, а когда их много, вонь
стоит, словно канализацию прорвало.
- Один из парадоксов природы, - шепнул ей Дорогин, взяв под руку. Вместе
они перебежали улицу.
- Нет, я знаю другое объяснение. У продавцов не цветы в вазах, а трупы
цветов. Тут царят запахи тлена и разложения.
- Прибереги красноречие для статьи.
И Дорогин, и Белкина были людьми видными, но тем не менее рядом не
смотрелись. Сразу было видно, что это не муж и жена, не любовник и любовница и
даже не брат и сестра. Они словно пришли в Москву из разных миров и случайно
встретились на привокзальной площади, где может встретиться кто угодно - араб с
евреем, русский с кавказцем, цыган с американцем. И эта национальная мешанина
существует там довольно мирно - во всяком случае, на первый поверхностный
взгляд. Внутри же самой вокзальной тусовки, поглубже, всегда существуют
подводные течения, свои трения. Просто постояльцы привокзального здания и
прилегающих территорий стараются не выносить их на всеобщее обозрение: того и
гляди, людей распугаешь и внимание милиции привлечешь.
И у Белкиной, и у Дорогина глаз был наметан. Они без колебаний определяли,
случайный человек на вокзале попался им на дороге или постоялец, которого держат
здесь судьба или деньги. И тут неважно, как человек одет, есть при нем сумка или
нет.
Сергей остановил свой взгляд на лысом татарине в майке-борцовке и белых
джинсах. В пальцах татарин перебирал янтарные четки. Толстая золотая цепь на
шее, такой же толстый золотой браслет на запястье руки и массивный перстеньпечатка
с полумесяцем говорили о том, что он человек состоятельный и состояния
своего не стыдится.
- Как тебе он? - спросил Сергей шепотом, глазами указывая на татарина.
- Сейчас, - Белкина приложила указательный палец к губам и с минуту
разглядывала татарина. - Наверное, носильщик. А цепь, браслет и перстень - это
три четверти его состояния, "все свое ношу с собой".
- Если он и носильщик, то лишь потому, что носит с вокзала деньги.
- Ты ошибаешься, Сергей, люди, переносящие деньги чемоданами, не
демонстрируют золото на шее, запястье и на пальцах.
- Может, я и ошибаюсь, но для нашего дела он вполне подойдет.
- Я с тобой, - Белкина рванулась было за Дорогиным, но тот остановил её
взглядом и покачал головой.
- Мусульманин, женщина для разговора с ним не годится. На женщин они
смотрят только под одним углом зрения.
Белкина ухмыльнулась, потому что татарин и впрямь рассматривал её с
желанием, то и дело облизывая тонкие губы пухлым белесоватым языком. Дорогина он
не замечал в упор или, скорее, старался делать вид, что того не существует в
природе. Ведь женщина, заинтересовавшая татарина, должна быть одна, без
провожатого.
- Салям алейкум, - сказал Дорогин, становясь рядом с татарином.
Тот, даже не поворачивая головы, продолжая созерцать пышногрудую Белкину,
недовольно ответил:
- Чего тебе?
- Прежде чем женщину так разглядывать, нужно разрешение спросить, - уже
более строго, но в то же время ещё шутя, посоветовал Муму.
- Она твоя, что ли?
- А то ты этого не заметил!
- Смотреть - не трогать, - неторопливо рассуждал татарин, внешне оставаясь
спокойным. Но Дорогин уже заметил, как вздулись вены на голове, как пульсирует
жилка над левым ухом. - Некогда мне разговоры разговаривать. Есть дело -
выкладывай. Нет - проваливай.
- Я понимаю, ты тут не гуляешь, не отдыхать тебя на вокзал поставили.
- За порядком смотрю, - не стал скрывать род своих занятий татарин, - а ты
мне мешаешь. Отвлекаешь.
Дорогин широко улыбнулся и подвинулся ближе к татарину. Запустил руку в
сумку и вытащил сложенную вдвое фотографию Абебы, отпечатанную на принтере
Белкиной.
- Человека одного ищу, говорили, он тут обитает. Татарин, не поворачивая
головы, скосил глаза и посмотрел на снимок. По выражению глаз Дорогин понял, тот
его видел, возможно, даже знает, где сейчас эфиоп находится.
- Почему я должен тебе помогать? - глаза татарина вновь принялись шарить
по залу ожидания, в котором царил идеальный порядок.
- Я его друг.
- Плохая рекомендация, - отозвался татарин, - он никто, последний человек.
Мустафа такими не занимается.
- Я с ним вместе на зоне сидел, - абсолютно пресно, не кичась этим,
сообщил Дорогин. - Нужен он мне по делу, а не лясы поточить.
- Деньги, что ли, должен? - впервые за время разговора усмехнулся татарин.
- Так у него их не было и никогда не будет. Самое большое, что я у него в руках
видел, так это сто рублей.
- Мне нужны не деньги, он кое-что знает, чего не знаю я, - Дорогин
специально темнил.
- И что же твой эфиоп может знать такого, чего даже мы, белые, не знаем? -
на этот раз татарин позволил себе хохотнуть, но губы его не разошлись в улыбке.
Он все так же облизывал их выпуклым языком, когда касался взглядом Белкиной. Та
чувствовала себя неуютно, стоя посреди зала ожидания. Ее задевали, просили
посторониться, и ощущала она себя при этом последней дурой.
Мустафа запрокинул голову, прикрыл глаза. Дорогин сообразил, мусульманин
думает, стоит помогать или послать подальше. Четки - шарик за шариком плыли в
пальцах, янтарный конус, разделявший четки, подбирался к рукам.
Татарин же просто считал шары: "если четный окажется последним - помогу,
если нечетный - пошлю на хрен".
Выпал четный. Мустафа вскинул руку и тихо щелкнул пальцами. Так тихо, что
даже Дорогин еле расслышал щелчок. Но щелчок Мустафы дорогого стоил. Он был
услышан мгновенно. Словно из-под земли, как добрые молодцы из табакерки,
появились два поджарых молодых татарина, короткостриженых, в таких же борцовках,
как и на Мустафе. Они тоже в упор не видели Дорогина, их взгляды были устремлены
на Мустафу.
- Давно эфиоп здесь был? - негромко произнес Мустафа.
И Дорогину показалось, что сейчас оба молодца достанут записные книжки и
примутся их листать. Но эти парни вряд ли умели даже писать, памятью же обладали
феноменальной, потому и стояли на вокзале.
- Неделю тому назад с утра появился, но после обеда никто его не видал, -
выдал один.
- Крутился возле цветочных киосков, - тут же сообщил второй, - помогал
цветы выгружать.
Мустафа продолжал смотреть на своих людей Это значило: все, что касается
Абебы, ему должны сейчас же выложить на тарелочке.
- Ему не заплатили. Ему редко платят Дорогин почувствовал, скажи сейчас
Мустафа найти эфиопа, и двое ввинтятся в бетонный пол, рассыплются бисером, и
Абеба, если он только здесь, в пределах вокзальной площади и железнодорожных
путей, будет найден, пусть даже мертвецки пьяным дрыхнет на дне водопроводного
колодца или в каком-нибудь вагоне, стоящем на запасном пути.
Но Мустафе не имело смысла помогать Дорогину, излишне напрягая своих
людей. Он и так делал то, что делал редко, - доброе дело, оказывая помощь
незнакомому человеку.
- Где его можно найти? - спросил Дорогин. Татары не слышали его вопроса,
они смотрели на Мустафу. Тот чуть заметно кивнул, мол, если хотите, скажите,
если нет, вы не обязаны.
- Он бывает в тупике, бомжи там кашу на угольях варят. Украдут уголь у
шашлычников и кашу варят.
- Где тупик? - спросил Дорогин.
- Проведи, - сказал Мустафа.
Он, простоявший не один год на вокзале, умел чувствовать людей и понимал,
что Дорогин пришел сюда не со злом, не с корыстным интересом.
Муму махнул Белкиной рукой.
- Можно идти? - спросила она, проходя так близко от татарина, что чуть не
коснулась его плечом, но именно "чуть". Варвара знала, как следует дразнить
мужчин, уже раскатавших на неё губу.
Татарин поцокал языком.
- Какая ты мягкая!
- Губозакаточную машинку себе купи, Мустафа, - сказала журналистка и
скрутила нижнюю пухлую губу в трубочку.
Мустафа не обиделся на выходки Белкиной, он был выше этого. Его нельзя
было ни обидеть, ни спровоцировать на драку. Он был поставлен следить за
порядком, и чувство долга для него было превыше всего. К тому же к красивым
женщинам он испытывал слабость.
- Хороша, - проговорил Мустафа, и четки в его руках заскользили
энергичнее.
"Колоритный тип, - подумала журналистка, - его можно в кадре показывать
минуту, и скучно не будет, несмотря на каменное выражение лица. Есть все-таки в
восточных людях особый шарм, недоступный европейцам. Не у всех, но если уж есть,
то есть. Ни красота, ни сила, а именно шарм, такой же запоминающийся, как запах
экзотических цветов."
Теперь Белкина всецело полагалась на Дорогина. Раз тот взялся разыскать
Абебу, значит, будет искать, пока не отыщет. Татарин, который вел их к тупику,
ни разу не оглянулся, не поинтересовался, идут следом его подопечные или нет. Он
выполнял приказ Мустафы, а все остальное его не интересовало. Жизнь приучила его
действовать только так.
- Варвара, мне кажется, мы на правильном пути, - шептал Дорогин.
- Так не бывает, - шепотом отвечала Белкина, - с самого начала всегда не
получается, а успех приходит тогда, когда его не ждешь.
- Я везучий, - Дорогин сжал её локоть, - ты же знаешь.
- Именно это меня и беспокоит, - отвечала Варвара. - Если человеку часто
везет, тем больше шансов, что ему не повезет в дальнейшем. В конце концов ты из
везунчика должен превратиться в неудачника.
- Я не из тех мужчин.
- Хотелось бы в это верить.
Перрон кончился, и татарин, не останавливаясь ни на секунду, соскочил на
рельсы, зашагал рядом со стоявшим поездом. Дорогин тоже спрыгнул. Белкина никак
не решалась спуститься с высокой платформы. Сегодня она надела юбку, не
предполагая, что придется преодолевать такие высокие препятствия.
- Прыгай, - предложил Муму.
- По-моему, ты меня недооцениваешь, Сергей. Если ты носишь на руках
Тамару, то это не значит, что сумеешь удержать и меня.
Дорогин лишь снисходительно улыбнулся.
- Ты не знаешь, какая во мне сила.
- Я тебя, мужик, за язык не тянула.
Белкина стала на самом краю платформы и, слегка качнулась вперед, понимая,
если Дорогин её не удержит, то они вдвоем разобьются о рельсы. Дорогину с трудом
удалось удержать падающую Белкину. Веса в ней было никак не меньше девяноста
килограммов. Мягкая, вместе с тем упругая грудь, буквально обволокла его голову,
соски оказались где-то в районе затылка.
Задержав дыхание, Муму поставил Белкину на рельсы.
- Да, правду говорят, хорошего человека должно быть много.
- А очень хорошего - очень много. Я не дрезина и не локомотив, чтобы по
рельсам ездить. Мама меня не для этого рожала. Смотри, мы сейчас провожатого
потеряем.
Татарин уже подбирался к концу состава. Пришлось припустить. Белкиной
сделалось по-настоящему страшно. Рельсы перекрещивались, виднелись переводные
стрелки. Понять, куда идет какая колея, было сложно. А с вокзала и на вокзал шли
поезда. Попробуй пойми, куда несется эта стальная громадина! Поэтому журналистка
инстинктивно схватила Дорогина за руку, будто он мог уберечь её от напасти.
Татарина-провожатого они увидели, когда тот сворачивал за угол невысокого
желтого строения. Еще секунд пять, и они не знали бы, куда идти.
- За ним! - Дорогин потащил Белкину за собой.
Он тоже с трудом ориентировался, куда какой состав движется.
Между бетонным забором и глухой стеной здания, в каких-то ста метрах от
привокзальной площади, существовал иной, нежели привычный московский, мир.
Белкина тут же придумала ему определение - антимир.
На темно-красных пластиковых ящиках из-под "Пепси-колы" кружком сидели
бомжи. Костер они развели в металлическом диске от колеса грузовика. Открытым
огнем не пользовались, жгли древесный уголь.
Один из бомжей, пригнувшись к самой земле, стоя на четвереньках, дул изо
всех сил, поддерживая процесс горения. Дорогин не успел осмотреться, как
провожатый исчез, и они вместе с Белкиной остались в компании бомжей. Встретили
их тут нельзя сказать чтобы приветливо, но и подальше пока не посылали, смотрели
настороженно. В глазах голодных, ещё не успевших напиться с утра людей читался
лишь один вопрос: денег дадите?
- Вот тут бы нам и пригодились мои пустые бутылки, - прошептала Белкина на
ухо Дорогину.
Журналистка тут же ощутила перемену, которая произошла с Сергеем. Если
раньше рядом с ней был галантный мужчина, то теперь - настоящий зек. Глаза
словно остановились, пальцы гнулись сами собой в разные фигуры, приличные или
нет, Варвара не знала.
- Здорово, - Дорогин присел на корточки возле импровизированного очага и
взглянул в кастрюлю. Там булькало малоаппетитное месиво, и, если бы Дорогина с
Белкиной предварительно не предупредили, что это каша, сами об этом они не
догадались бы.
- Здорово, - пробурчал один из бомжей. Только сейчас Белкина разобрала,
что среди грязных, не столько оборванных, сколько перепачканных в побелку и
пыль, личностей затерялись две женщины. Их выдавало даже не отсутствие
растительности на лице, а то, что они были в юбках. Обе бомжички сортировали то,
что мужики притащили с привокзальных помоек. Из большого черного полиэтиленового
пакета, украденного неподалеку от закусочной с "хот-догами", они выбирали то,
что могло быть съедено, и каждый раз радовались, если им удавалось обнаружить
хотя бы небольшой кусок сосиски, перепачканный кетчупом.
- Мужика одного ищу, - глядя на дышащие жаром угли, сказал Дорогин.
- Каждый кого-нибудь ищет, - философски заметил бомж интеллигентного вида.
Другие предпочитали молчать. Мало ли кто к ним наведался: может,
следователь, может, бандит, а может, человек из ФСБ. Бомжи - народ такой, торчат
на одном месте, многое запоминают, на них не обращают внимания. Вот они и
становятся свидетелями преступлений. Бомж в городе - то же самое, что солдат,
замаскировавшийся в лесу.
- Его ищу, - Муму развернул бумагу с портретом Абебы.
Несколько грязных рук сразу же потянулись к цветной распечатке. Но
завл
...Поділитися у соцмережах
