Жанр: Криминал
Сергей Дорогин
Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН
"Сергей Дорогин" 1-5:
Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН
ИЗ ЛЮБВИ К ИСКУССТВУ
Герой книги Андрея Воронина готов на все, ему нечего терять. Но жизнь не
научила его различать под маской друзей врагов, не научила жестокостью отвечать
на жестокость. Прозрение пришло к нему поздно - он потерял жену, детей, доброе
имя, четыре года пришлось провести в тюрьме и даже после этого у него пытались
отнять последнее - жизнь...
Эта книга продолжает новый сериал Андрея Воронина, автора бестселлеров
Слепой и Комбат.
Такой теплой осени в Москве не было уже давно. Глядя по утрам в окно,
трудно было поверить, что на дворе стоит вторая половина октября. Небо над
крышами старых многоэтажных зданий голубело свежо и ярко, и в кронах деревьев
все ещё оставалось очень много зеленого цвета. По утрам с Москвы-реки приползал
легкий холодноватый туман, но стоило взойти солнцу, как туман рассеивался и
город проступал из него, как переводная картинка, - огромный, яркий, полный
движения и жизни.
Ольга Дмитриевна Валдаева очень любила эти утренние часы - два с половиной
часа, проходившие с того момента, как стоявший в изголовье её кровати старенький
электронный будильник принимался истерично пиликать, возвещая начало нового дня,
до той минуты, как она вступала в короткую, обсаженную липами аллею, в конце
которой виднелось сложенное из красного кирпича старое трехэтажное здание школы.
На протяжении этих ста пятидесяти минут она целиком и полностью принадлежала
себе. Это было время, отведенное ей для размышлений и короткой прогулки по
городу - от подъезда дома до дверей школы. За долгие годы работы она приучила
себя не тратить эти драгоценные минуты на нервотрепку и мысли о делах: для этого
впереди у неё был целый бесконечно долгий день, до отказа наполненный гамом,
суетой, дребезжанием звонков, склоками в учительской и размеренной рутиной
уроков. Ольга Дмитриевна двадцать лет преподавала в школе математику и уже
десять лет была бессменным завучем старших классов. Десять долгих лет она
приходила в школу первой и уходила последней, целиком отдавая себя работе. В
этом не было ни горечи, ни самопожертвования: Валдаева действительно любила свою
работу. И потом, на что ещё тратить свое время старой деве сорока пяти лет от
роду, как не на работу! Семейная жизнь, которая не сложилась ни в двадцать, ни в
тридцать лет, вряд ли сложится после сорока, а значит, и переживать не о чем. И
вообще, после полного рабочего дня в родном учебном заведении становится не до
переживаний. Доползти бы до дома, пожевать чего-нибудь, а там и на боковую...
Ольга Дмитриевна без аппетита проглотила уже успевший слегка подсохнуть
бутерброд с вареной колбасой, запив его большой чашкой черного как деготь,
основательно подслащенного кофе, сполоснула чашку под струей горячей воды и
пошла одеваться. Разглядывая свое отражение в большом зеркале трюмо, она
суховато улыбнулась, подумав о том, что профессия уже успела наложить на её
внешность неизгладимый отпечаток. Стройная и подтянутая, прямая, как линейка,
немного сухощавая фигура, идеально, волосок к волоску, уложенная прическа, из-за
стандартного платинового цвета и обилия лака больше похожая на искусно
выполненный парик, чем на живые волосы, красивое бесстрастное лицо со строгим
макияжем. Никаких морщин, никакой седины, никаких мешков под глазами, но вот в
уголках губ уже проступили характерные жесткие складочки, и ещё одна такая же
складочка навеки залегла между выщипанных в ниточку бровей, и ничем её теперь не
разгладишь... Клеймо профессии, каинова печать нищего российского педагога,
вынужденного семьдесят процентов своего рабочего времени посвящать делам, более
всего подобающим какому-нибудь фельдфебелю. Внимание, класс, я жду тишины.
Игорь, не вертись. Девочки, что за вид? Вы пришли в школу или в ночной клуб?
Тише! Звонок не для вас, а для меня. Запишите домашнее задание...
Ольга Дмитриевна ещё раз суховато улыбнулась своему отражению, поправила
на груди крупную янтарную брошь, стряхнула с лацканов строгого темно-серого
жакета несуществующие пылинки и со вздохом надела туфли на высоченном каблуке. И
без того прямая спина от этого стала ещё прямее, грудь приподнялась, увенчанная
короной волос голова гордо запрокинулась, и сразу же исчезла предательская
дряблая складка под подбородком. Вот так, подумала Ольга Дмитриевна. И нечего
себя жалеть.
Она надела плащ и вышла из дома, ступая уверенно и твердо. Многие
встречные мужчины провожали её глазами. Она привыкла к этому, как и к жадным
взглядам некоторых старшеклассников, которые частенько обшаривали её глазами от
подошв туфель до макушки, подолгу задерживаясь на разрезе юбки и гордо
приподнятом бюсте. Старшеклассники были не в счет, а мужчины никогда не
задерживались подле неё надолго: по сравнению с Ольгой Дмитриевной даже самые
твердые из них невольно ощущали себя тряпками, каковыми и являлись на самом
деле. Да и какие, скажите на милость, могут быть в школе мужчины?! Так, бабы в
штанах, и больше ничего... Ни Макаренки, ни Сухомлинские среди них не встречаются,
а наблюдаются, напротив, неудачники, мелкие карьеристы, способные конкурировать
только с загнанными женщинами, лентяи, бездари и алкаши - как потенциальные, так
и вполне сложившиеся. Выйти за такого замуж - значит обречь себя на вечную муку,
а переспать с таким... Господи, да ведь потом всю жизнь не отмоешься! Он же прямо
с утра побежит всем рассказывать, что ночевал у самой Валдаевой. Со всеми
подробностями и с перечислением всех особых примет, вплоть до родинки под правой
грудью... Вот и получается, что все, на что ты можешь рассчитывать в свои сорок
пять, - это взгляды, завистливые взгляды баб-педагогинь, восхищенные взгляды
встречных мужиков на улице и трусливо вожделеющие взгляды половозрелых сопляков
в душных светлых классах.
До школы было совсем недалеко, каких-нибудь полчаса неторопливой ходьбы,
по московским меркам - всего ничего. Ольга Дмитриевна шла по улице, знакомой до
мельчайшей трещинки в тротуаре, и с наслаждением вдыхала полной грудью пьянящий
аромат осени. Время от времени с ней здоровались: она прожила здесь всю жизнь,
все сорок пять лет, двадцать из которых проработала в здешней школе. За это
время через её классы прошло бог знает сколько учеников, да плюс их родители,
многие из которых в свое время тоже были её учениками... Она отвечала на
приветствия коротким кивком головы, иногда произнося: "Доброе утро." Голос у неё
был мелодичный, глубокий и хорошо поставленный, очень ровный и лишенный
интонации, как у диктора телевидения или у автомата, объявляющего названия
станций в вагоне метро.
Свернув в обсаженную липами аллею, которая вела к школе, Ольга Дмитриевна,
как всегда, немного замедлила шаг: во-первых, здесь было очень красиво, особенно
сейчас, пока аллея не наполнилась галдящими толпами школьников, а во-вторых, это
была последняя возможность хоть немного оттянуть неизбежное начало очередного
сумасшедшего дня. Она шла, шурша устилавшими аллею лимонно-желтыми листьями, и
думала о том, что ей редко приходится видеть эту аллею летом. Осенью - да.
Зимой, когда она превращается в черно-белый рисунок тушью, или весной, когда
деревья тонут в зеленой дымке лопающихся почек, но почти никогда летом. Ну разве
что в июне или августе, перед отпуском или сразу после него...
Аллея кончилась слишком быстро. Привычно подавив вздох, Ольга Дмитриевна
придала лицу озабоченное деловое выражение и вступила на серые бетонные плиты
школьного двора. Она прошла под аркой, где между стен гуляло одинокое эхо её
шагов, пересекла внутренний дворик с клумбами, на которых пестрели поздние цветы
и грустно шевелили полуоблетевшими ветвями плакучие ивы, поднялась по
выщербленным ступенькам широкого крыльца и подошла к дверям. Взявшись правой
рукой за отполированную тысячами ладоней дверную ручку, Ольга Дмитриевна
привычно подняла левую руку, чтобы постучать, но дверь неожиданно легко подалась
и распахнулась настежь.
Это было довольно необычно: как правило, в дверь приходилось подолгу
барабанить, прежде чем сторож добредал до тамбура и отпирал замок. Тем более что
сегодня на вахте сидел Михаил Иванович, который не только любил выпить на
дежурстве, но был ещё и туг на оба уха, так что дозваться его обычно было весьма
затруднительно. Ольга Дмитриевна невольно посмотрела на часы: а вдруг она какимто
образом шла на работу дольше обычного? Но часы показывали десять минут
восьмого - столько же, сколько и всегда. Неужели кто-то явился в школу раньше
нее? Это было довольно сомнительно, как и предположение, что Михаил Иванович,
вопреки обыкновению, не спал и, углядев её в окошко, дал себе труд заранее
отпереть дверь.
Впрочем, все когда-нибудь случается впервые, и Ольга Дмитриевна, поправив
на плече узкий ремешок сумочки, без колебаний вступила в полумрак тамбура. Две
из трех освещавших это мрачноватое место лампочек опять не горели. Валдаева
нащупала на стене выключатель и немного пощелкала клавишами. Разумеется, свет
так и не включился: лампочки снова вывинтили. И когда успевают? И ведь, казалось
бы, школа престижная, в самом центре Москвы, не какая-нибудь окраинная
громадина. Детей лимитчиков здесь нет, родители все до единого обеспеченные,
уважаемые люди, и не просто уважаемые, а в большинстве своем вполне
интеллигентные и воспитанные, а чада их, как и двадцать лет назад, развлекаются
тем, что вывинчивают лампочки и бьют их о кирпичную стену... Ведь не для того же
они их воруют, чтобы отнести домой! Черт знает что, честное слово... Завхоз из-за
этих лампочек просто на стенку лезет, предлагает взять их в проволочные колпаки,
как в какой-нибудь тюрьме. Понять его, конечно, можно, но это не выход: вопервых,
здесь все-таки не тюрьма, а школа, а во-вторых, никакие сетки не
остановят юных вандалов. Разве что поставить возле каждой лампочки по дюжему
физруку с гимнастической палкой в руке, да и то вопрос, поможет ли...
На выкрашенной светло-серой масляной краской поверхности внутренней двери
красовалось свеженькое украшение: намалеванная черной краской из аэрозольного
баллончика пятиконечная звезда, заключенная в кривую окружность. Да нет,
пожалуй, не звезда, а.., как это?., пентаграмма. Да, именно пентаграмма. Вот
вам, пожалуйста, полюбуйтесь: сатанисты. Новое веяние. Докатилось, значит, и до
нас... Ерунда это, конечно, никаким сатанизмом здесь скорее всего и не пахнет, а
пахнет здесь обыкновенным хулиганством и подростковым недомыслием, которое
проходит с возрастом, но приятного все равно мало. Хочешь не хочешь, а придется
проводить воспитательную работу, да и дверь не миновать перекрашивать, а это
опять скандал с завхозом.
И опять же, когда успели? Ведь вчера вечером этого украшения на двери,
помнится, не было. Или было все-таки? Не ночью же они сюда пробрались! Дверь-то
заперта! Сторож запирает её сразу же после того, как здание пустеет, а иногда
даже и раньше. Ольга Дмитриевна живо припомнила нашумевший случай, когда Михаил
Иванович - тот самый, который дежурил сегодня, - запер в школе двух
второклассниц, почему-то задержавшихся в крыле младших классов. Что-то они там
разглядывали - не то фишки, не то наклейки какие-то - и так увлеклись, что
напрочь забыли о времени. С детьми это бывает. А старый пьяница запер дверь,
даже не потрудившись обойти здание, выпил бутылку своей бормотухи и завалился
спать в учительской на третьем этаже. Может быть, и сегодня он сделал то же
самое, только вместо второклассниц на сей раз в школе оказались запертыми ребята
постарше? Порезвились - оттянулись, как они это теперь называют, - размалевали
стены, а когда надоело, спокойненько открыли дверь и ушли, а сторож,
естественно, этого даже не заметил.
Открывая внутреннюю дверь, она грустно улыбнулась. День, как всегда,
начинался с забот и треволнений по пустякам. Надо же - пентаграмма! Между
прочим, убедить завхоза перекрасить дверь будет непросто. Он обязательно упрется
и наверняка станет аргументировать свою патологическую жадность тем, что
пятиконечная звезда - знак наш, советский, а не свастика какая-нибудь фашистская
и уж тем более не матерное словечко, которое так любили писать на заборах и
стенах школьники в его, завхоза, молодые годы. Ну его к черту, подумала Ольга
Дмитриевна. Пускай директор сам с ним ругается. Мое дело - организация учебного
процесса в старших классах. Ругани мне хватает и при распределении нагрузки, не
хватало ещё дверями заниматься...
Тесноватый вестибюль с массивными квадратными колоннами был сумрачен и
пуст. Свет здесь почему-то не горел, что вообще не лезло ни в какие ворота. Даже
в царившем здесь полумраке Ольга Дмитриевна разглядела, что за столиком,
стоявшим рядом с дверью медпункта, где обычно сидел сторож, никого нет. "С ума
сошел", - пробормотала она, имея в виду сторожа. Она пересекла вестибюль,
сердито цокая каблуками по мозаичному бетону пола, подошла к расположенному на
противоположной стене ряду выключателей и один за другим нажала все шесть штук.
Под потолком с жужжанием ожили и замигали лампы дневного света.
Ольга Дмитриевна осмотрела вестибюль, рассеянно вытирая пальцы носовым
платком: ей показалось, что последний выключатель был каким-то липким. Сторожа
по-прежнему нигде не было видно. Она перевела взгляд на свои руки и
непроизвольно вздрогнула: указательный и средний пальцы правой руки были
испачканы какой-то загустевшей красной дрянью, - а её тщательно отглаженный и
надушенный носовой платок покрылся неприятными красно-бурыми смазанными пятнами.
Больше всего это напоминало кровь. С сильно бьющимся сердцем Ольга Дмитриевна
обернулась к выключателям и сразу увидела, что крайний справа густо измазан все
той же полусвернувшейся темно-красной жидкостью. Пятно выглядело так, словно
кто-то небрежно ударил по кремовой пластмассовой коробке выключателя грязной
рукой, оставив на пластмассе и на масляной краске стены четыре смазанные полосы,
- несомненно, следы пальцев. Пальцев, испачканных.., чем? Уж не кровью ли?
"Негодяи, - с разгорающимся гневом подумала Ольга Дмитриевна. - Хороши
шуточки у нынешней молодежи! Да и чего от них ждать, если по телевизору кроме
боевиков и ужастиков ничего не передают? Кровь по экрану так и течет... Чего
проще: явиться в школу пораньше, сунуть сторожу бутылку бормотухи, чтобы не
путался под ногами, выключить в вестибюле свет и намазать выключатель краской,
чтобы завучиху кондрашка хватил..."
Она поднесла испачканную руку к лицу и осторожно понюхала. Вопреки
ожиданиям, покрывавшее её пальцы вещество не пахло ни лаком, ни растворителем.
Кетчупом или, к примеру, вишневым вареньем оно тоже не пахло, но и запаха крови
Ольга Дмитриевна не почувствовала. "Дура, - сказала она себе. - Откуда ты
знаешь, чем пахнет кровь? Ты видела кровь тысячу раз и никогда не чувствовала
никакого запаха. Это только в книгах пишут: тяжелый запах свежей крови... У
обыкновенной туши и то гораздо более сильный запах. Может быть, это тушь? Да
нет, тушью не пахнет. Где же эти негодяи? Наверняка прячутся в раздевалке,
давясь от идиотского хохота."
Она посмотрела на раздевалку, отгороженную от вестибюля декоративной
деревянной решеткой. Решетка эта начиналась примерно на уровне пояса, а ниже шла
сплошная деревянная панель, покрытая облупившимся светлым лаком. Сквозь частый
деревянный переплет виднелись ряды рогатых металлических вешалок. На одной из
них висел забытый кем-то из девочек фиолетовый берет.
Ольга Дмитриевна сделала шаг в сторону раздевалки, но ещё раньше, чем
подошва её туфельки коснулась пола, она вдруг заметила то, чего не замечала
раньше: там, где деревянный барьер размыкался, образуя некое подобие дверного
проема, через который можно было попасть в раздевалку, из-за обшарпанной светложелтой
панели торчала нога в стоптанном ботинке армейского образца. Ботинок был
темно-коричневый, остроносый, чем-то похожий на утюг, с лопнувшим в трех местах
и неаккуратно связанным разлохмаченным шнурком. Словом, это был ботинок сторожа
Михаила Ивановича, больше такой обуви не было ни у кого из знакомых Ольги
Дмитриевны.
"Напился, - подумала Валдаева. - Напился как свинья, упал, расшибся,
зачем-то выключил свет и уполз в раздевалку дрыхнуть. Выключатель кровью
перемазал, старый алкаш..."
Ее передернуло от отвращения, и она твердой поступью отправилась карать
нарушителя трудовой дисциплины, нервными движениями продолжая оттирать
испачканные в крови пальцы. Постепенно шаги её замедлялись, пока наконец она не
остановилась совсем, не дойдя до раздевалки каких-нибудь полутора метров. В
вестибюле по-прежнему было тихо. Мертвецки пьяный человек, каковым она полагала
сторожа, обычно храпит, сопит, бормочет во сне что-то нечленораздельное и
распространяет вокруг себя облака мерзких запахов. Ничего этого не было и в
помине. Михаил Иванович лежал, не издавая ни звука, да и перегаром вокруг не
пахло, хотя на таком расстоянии вонь дешевого портвейна должна была буквально
валить с ног.
Стройная немолодая женщина с горделивой осанкой кадрового педагога, в
модном приталенном плаще с пелериной и в туфлях на высоком каблуке стояла в
пустом вестибюле школы, нервно теребя ремень сумочки, и не решалась сделать шаг.
Наконец она встрепенулась, вспомнив, что вестибюль вот-вот начнет наполняться
школьниками, которым вовсе не обязательно видеть то, что лежит в раздевалке..,
что бы там ни лежало. Вот именно! Что бы там ни было, ей придется войти в
раздевалку и разобраться в ситуации самой. Может быть, там вообще никого нет, а
старый ботинок подложили те же шутники, которые испачкали выключатель кро..,
чем-то красным. И с той же целью...
Она сделала шаг, потом второй и заглянула в раздевалку.
Сторож лежал на полу, подвернув под себя одну ногу и широко разбросав
руки. Он был явно и безнадежно мертв. Ни о каких шутках и розыгрышах не могло
быть и речи: голова старика превратилась в бесформенный красно-фиолетовый кочан,
по цементному полу расползлась не правдоподобно большая лужа полусвернувшейся
крови. В стороне под вешалкой валялась густо перемазанная красным железка, почти
такая же, как та, что лежала у Ольги Дмитриевны в шкафу, где хранились
оставшиеся от отца инструменты. Она называлась, кажется, фомкой, и именно этой
фомкой, похоже, убили сторожа.
А на деревянной панели чуть выше разбитой головы Михаила Ивановича кто-то
изобразил пентаграмму: пятиконечную звезду, вписанную в окружность. Только на
этот раз неизвестный художник воспользовался не черной краской из аэрозольного
баллончика, а подручным материалом: линии незатейливого рисунка были темнокрасными
и изобиловали неаккуратными потеками...
Ольга Дмитриевна покачнулась на внезапно ставших непослушными ногах и,
чтобы не упасть, схватилась за ребро перегородки, свободной рукой вцепившись
себе в горло. Она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание и свалится прямо в
эту ужасную, лаково отсвечивающую лужу рядом с уже остывшим трупом сторожа.
Она боролась с обмороком почти целую минуту, а когда немного пришла в
себя, сразу же вспомнила о детях и первым делом бросила панический взгляд на
часы. Было семь восемнадцать или что-то около того - точнее Ольга Дмитриевна
сказать не могла, перед глазами у неё все плыло и двоилось. "Сейчас повалят", -
поняла она, и немедленно, словно в ответ на её мысли, в тамбуре бухнула входная
дверь.
Валдаева сама не помнила, как очутилась в тамбуре. Перемещение это
произошло с поистине волшебной быстротой: казалось, только что она стояла в
раздевалке над трупом сторожа, борясь с подступающим обмороком, а в следующее
мгновение её уже вынесло в тамбур, где в полумраке топталась какая-то смутно
знакомая фигура. Ольга Дмитриевна вцепилась в эту фигуру обеими руками, с
неожиданной для себя самой силой и напористостью вытолкала её вон и с
облегчением привалилась лопатками к входной двери, разбросав руки в стороны и
намертво преградив дорогу туда, где лежал труп.
- Назад! - каким-то не своим, разом севшим на пол-октавы голосом каркнула
она и для верности выставила перед собой руку ладонью вперед. Рука у неё сильно
дрожала. - Назад! Туда нельзя!
- Ольга Дмитриевна, - изумленно пролепетала стоявшая перед ней девчонка
лет двадцати. Слава Богу, это была не школьница. Ольга Дмитриевна только теперь
разглядела, что это учительница начальных классов Елена Самойлова. - Ольга
Дмитриевна, что случилось? На вас лица нет! Что стряслось? Пожар? Террористы?
- Что? - Ольга Дмитриевна с трудом поняла, о чем её спрашивают. Она
напряженно думала, что теперь делать. - Какие ещё террористы? Ах, террористы...
Нет, Елена Сергеевна, это не террористы, это гораздо хуже... Вы почему так рано?
- У меня открытый урок, - испуганно ответила Самойлова. - Вы же сами
назначили...
- Ах да. Считай, что тебе повезло, - незаметно для себя переходя на "ты",
сказала Ольга Дмитриевна. Она попыталась улыбнуться, но вместо улыбки у неё
получился страшноватый оскал, как будто её мучила острая резь в животе. Этот
оскал, кажется, напугал несчастную Елену Сергеевну ещё больше. - Вот что,
Леночка. Стой здесь, - Ольга Дмитриевна похлопала ладонью по двери, - и никого
не пускай. Ученикам скажи, что занятий сегодня не будет - по крайней мере, в
первую смену. Насчет второй ещё посмотрим... Да. Учеников по домам, а учителя
пусть подождут здесь, во дворе. Скажи, что это мое распоряжение. И технический
персонал, конечно. - Она вдруг вспомнила кровавую лужу на полу раздевалки и
намалеванную кровью пентаграмму на стене и подумала, что кому-то из техничек
спустя час-другой придется отмывать всю эту красоту. Вот уж кому не позавидуешь!
- Ты все поняла?
- Д-да, - с запинкой ответила Самойлова. - То есть нет. Что случилось?
- Что надо, то и случилось, - отрезала Ольга Дмитриевна. - Если появится
директор, пусть стучит.
В проеме арки за спиной у Самойловой показалась долговязая фигура физрука
Антонова, потом к ней присоединилась парочка фигур помельче, волочивших туго
набитые портфели. Больше не слушая растерянного лепета Самойловой, Ольга
Дмитриевна юркнула за дверь и с лязгом задвинула засов.
Она хотела постоять хотя бы несколько секунд на месте, чтобы перевести
дыхание и собраться с мыслями, но нервы у неё совсем расходились, воображение
взыграло, и Ольга Дмитриевна поняла, что, оставаясь в полутемном тамбуре,
попросту умрет от обыкновенного страха. Тени в углах угрожающе шевелились,
готовясь наброситься на неё и задушить, и она готова была голову дать на
отсечение, что убитый сторож встал со своего места и поджидает её прямо за
дверью вестибюля, держа в мертвой руке окровавленную фомку. Если она останется
здесь, в тамбуре, ещё хотя бы на несколько секунд, у него может лопнуть
терпение, и тогда он войдет сюда сам...
Валдаева опрометью бросилась вперед, всем телом ударилась о дверь и
влетела в вестибюль, едва удержавшись на ногах. Здесь она немного успокоилась,
потому что лампы под потолком сонно гудели, заливая вестибюль ярким голубоватым
светом, и тело сторожа, конечно же, вовсе и не думало разгуливать по зданию, а
лежало, как и полагается мертвому телу, там, где Ольга Дмитриевна видела его в
последний раз.
Она бросилась к столику с телефоном и только теперь заметила, что
телефонному аппарату досталось ничуть не меньше, чем голове несчастного сторожа.
Куски красной пластмассы, из которой был изготовлен корпус, валялись по всему
столу и по полу вперемежку с какими-то проводами и железками, сломанная пополам
трубка с отскочившим наушником лежала под дверью медкабинета, как мертвая крыса
с перебитым хребтом, розетка была с корнем выдрана из стены. Кусая губы, Ольга
Дмитриевна бросилась бежать по коридору к кабинету директора, но на полпути
вспомнила, что тот заперт. Ближайший телефон располагался в её кабинете на
втором этаже, и она побежала к лестнице. Ее каблуки выбивали паническую дробь,
зубы стучали, и, добежав наконец до своего кабинета, она не сразу попала ключом
в замочную скважину.
Когда все нужные звонки были сделаны, она положила трубку, не сразу попав
ею на рычаги, и подошла к окну. На подоконнике стояла пыльная герань в щербатом
глиняном горшке. Запах у герани тоже был какой-то пыльный, удушливый, и Ольга
Дмитриевна раздраженно отодвинула горшок в сторону, едва не уронив его на пол.
На серых плитах школьного двора густела толпа. Ученики, узнав об отмене
занятий, конечно же ликовали, но расходиться не спешили: с одной стороны, им
было любопытно, а с другой - ну кто же упустит случай немного помучить
молоденькую учительницу, работающую в школе чуть больше месяца? Несчастная Елена
Сергеевна с трудом сдерживала напор оживленно жестикулирующих старшеклассников,
которые делали вид, что им просто необходимо попасть в школу. Жить они, видите
ли, не могут без родного учебного заведения... Физрук Антонов, эта долговязая
медуза, индифферентно покуривал в сторонке, но в конце концов сжалился над
девчонкой и наискосок ввинтился в толпу, одергивая, расталкивая и совершая
повелительные жесты длинными руками.
Толпа перед крыльцом стала понемногу рассасываться, потом начали по одному
и парами подходить учителя, с ходу занимая оборону, хотя и они сгорали от
любопытства.
Ольга Дмитриевна остро позавидовала коллегам: лично она никакого
любопытства не испытывала.
Потом во дворе, протискиваясь через редеющую толпу школяров, появился
канареечно-желтый "жигуленок" директора, и Ольга Дмитриевна, вздохнув, покинула
свой наблюдательный пост. Нужно было спускаться вниз и открывать дверь, а для
этого, как ни крути, придется снова пройти мимо раздевалки и торчащего из-за
деревянной панели коричневого офицерского ботинка.
Идя по пустому гулкому коридору к лестнице, она заметила то, чего не
увидела впопыхах, когда бежала к кабинету. Дверь школьного музея была распахнута
настежь, косяк в районе замка разворочен (наверняка той самой фомкой, которой
убили сторожа), на полу валялись острые щепки, неприятно беле
...Закладка в соц.сетях
