Жанр: Классика
Римская весна миссис стоун
...самая подходящая для женщины, которая больше не дает себе труда
притворяться и вообще не желает делать над собою каких бы то ни было усилий.
Ибо, избавившись от иллюзий, миссис Стоун оказалась в сравнительно безопасной
позиции: отныне она знала не только, чего хочет сейчас, но и что ее, вероятней
всего, ожидает в будущем. Теперь миссис Стоун, пожалуй, не побоялась бы
взглянуть в лицо любой истине, будь то о себе самой или о жизни. За два года,
прошедшие после смерти мужа и ухода со сцены, в сознании ее один за другим
беззвучно и незримо рухнули многие барьеры, свежий ветер ворвался в него, и
отныне она могла откровенно признаться себе в таких вещах, над которыми раньше
не смела задумываться; однако признания эти вовсе незачем писать крупными
буквами на стенах ее комнат. Ведь все эти истины можно знать и не говоря о себе:
да, я это знаю. Ее несет в пустоте, хоть и без цели, но в совершенно
определенном направлении, а ведь порою направление, в котором мы движемся, -
единственное, что нам известно о цели самого движения...
Отношения между миссис Стоун и юным Паоло не вполне удовлетворяли графиню. Дама
эта решила, что Паоло хочет ее надуть: вот уже три месяца он почти безотлучно
находится при миссис Стоун и все еще не добился чего-либо посущественней
галстуков и обедов. Но всякий раз, как она заявлялась к Паоло и начинала
донимать его своим брюзжанием, он отделывался ее же излюбленной поговоркой: "Рим
не один день строился. Потерпите, пожалуйста".
Графиня просто не понимает, твердил Паоло, что миссис Стоун не какая-нибудь там
заурядная женщина. Она настоящая дама, дама из высшего общества. С такой нельзя
обходиться, как, скажем, со старухой Кугэн, которую он обхамил прошлым летом на
Капри.
Но на графиню эти доводы нисколько не действовали. Прежде всего, выражение "дама
из высшего общества" к американкам вообще неприменимо, утверждала она. Сами эти
слова "американка" и "дама из высшего общества" несовместимы. В стране, чья
история не насчитывает и двух столетий, "дам из высшего общества" попросту быть
не может. И вообще, заявляла она, миссис Стоун не только arrivista[7 - Выскочка
(итал.).] в смысле светском, она и актрисой была посредственной. Ну, что верно,
то верно, она пользовалась широкой известностью, но люди, видевшие миссис Стоун
на сценах Нью-Йорка и Лондона, ее, графиню, заверяли, что она брала скорее яркой
индивидуальностью, нежели актерским талантом. Когда-то миссис Стоун была
необыкновенно хороша собой, это правда; остатки былой красоты сохранились у нее
и сейчас; и потом, даже на улице она до сих пор держится, словно на сцене. Да,
она все еще красива и по-прежнему импозантна. Но лишь наивного юнца,
сравнительно мало вращавшегося в высшем обществе, может ввести в заблуждение
этот эффектный фасад. Ибо по сути своей, объявила графиня, миссис Стоун всегонавсего
потаскуха, которая некогда напала на золотую жилу и теперь сама может
щедро тратить деньги на то, за что прежде их получала, и, подобно большинству
женщин этого типа, очутившись в таких обстоятельствах, может позволить себе все,
что ей заблагорассудится. Нет у нее ни подлинного достоинства, ни подлинной
гордости, все это сплошное кривлянье, довольно обычное для такой вот женщины,
которая заняла видное положение только благодаря своей пробивной силе и
подкупам. Эта самая "дама из высшего общества", объявила графиня в заключение,
все больше становится "tipo cattivo"[8 - Нежелательный элемент (итал.).], а имя
ее - нарицательным. Все те, кому я имела глупость ее представить, вот-вот
откажут ей от дома, но это ее не остановит. Когда будут исчерпаны все
возможности в Риме, она перекинется в Танжер; если женщина катится в пропасть с
такой быстротой, ей вовек не достичь дна!
- А, по-моему, в вас говорит просто злость, - отвечал Паоло. - Женщина одинока,
немолода, головокружительная карьера ее уже позади. Но я знаю твердо: чувство ее
ко мне - романтическое, да-да, романтическое! Она не кидается на меня, словно
волчица. Не старается затащить в постель. Ни разу даже не поцеловала меня.
Прощаемся мы с нею внизу, у двери. Все это, могу вам точно сказать, совсем
непохоже на то, что со мной вытворяли синьора Кугэн, баронесса Вальдхейм и даже
эта важная персона, миссис Джемисон-Уокер. Те чуть не с первой встречи бросались
на меня, будто волки, да, стая волков, вот они кто; мне приходилось делать
уколы, чтобы как-то держаться на ногах.
- Ха, - воскликнула графиня, - сплошное вранье! Всем известно, что синьоре Кугэн
ты так и не поддался. А что до бедняжки барона, так ты его чуть с ума не свел,
хоть он и заваливал тебя подарками. Миссис Джемисон-Уокер увезла тебя в Марракеш
и подарила там рубиновые запонки, они стоили целое состояние, а ты мне наврал,
будто это стекляшки! Знаешь, что я думаю? Я думаю, что миссис Стоун просто
вскружила тебе голову, она - одна из многих, с кем ты спишь, да-да, спишь
постоянно, все время. Все ты врешь, просто врешь, придумываешь разные увертки! А
сам потихоньку набиваешь себе карманы. Ну, а я как же? Вчера вечером мне стало
дурно от голода. Да, да, в самом прямом смысле слова, дурно, я проходила мимо
"Розати", и мне в нос ударил запах еды. А я была с американцами - из тех, что
подают нищему на улице столько, что я могла бы этим кормиться неделю. Но разве
по мне было видно, что я голодна? Нет, у меня есть гордость, я заказала рюмку
коньяка и открыла сумочку, будто хочу заплатить за себя сама! А ты в это время
обедал с миссис Стоун в "Квиринале"! Набивал себе брюхо, обжора этакий! И еще
уверяешь меня, что ничего от нее не имеешь, что я просто из злости говорю, будто
она тебя покупает...
- Aspet', aspet'un momento![9 - Подождите, подождите минутку! (итал.).] -
выкрикнул Паоло. - Вы что, считаете, что я просто marchetta?[10 - Продажная
тварь (итал.).].
- Figlio mio![11 - Сын мой! (итал.).] Да кто же ты еще после этого?
- Я из рода ди Лео! - изрек Паоло.
- Ну да, - ответствовала графиня, - а я родилась среди черни.
- Davvero![12 - Вот именно! (итал.).] - воскликнул Паоло. - И подохнете на
черном рынке.
Тут старуха стала хватать воздух ртом. Паоло отпрянул, а так как она была
небольшого роста, то влепить ему пощечину ей не удалось. Тогда она сжала кулак и
изо всех сил ударила его туда, куда смогла дотянуться.
Паоло устроил целый театр: скрючился на диване в три погибели и разразился
воплями.
- Ecco! Ecco![13 - Вот тебе! Вот тебе! (итал.).] - злорадно бросила старая дама.
- Надеюсь, на эту ночь ты выбыл из строя!
Как только графиня снова встретилась с миссис Стоун - дело было на пригородной
вилле, куда их обеих пригласил к завтраку голливудский продюсер, снимавший фильм
в Риме, она отозвала ее в сторонку для доверительного разговора.
- Насколько мне известно, - начала графиня, - в последнее время вы частенько
встречаетесь с юным Паоло, а ведь в Риме я самая давняя ваша приятельница и
потому считаю необходимым рассказать вам о нем поподробней. Вы находите его
очаровательным, да? Не только вы - все. Самый очаровательный юноша в Риме, а
значит, и во всем мире; видимо, так. Но ведь должен же человек обладать
качествами поважней обаяния.
- Какими же именно? - спросила миссис Стоун с искренним недоумением.
- Качествами истинного римлянина, - отвечала графиня. - А ими-то Паоло как раз и
не обладает! Он из обедневшей, но вполне достойной семьи. Ну, правда, титул
носит не он, а его дядя, да и дарован этот титул папой всего лет семьдесят пять
тому назад. Но вот что вам нужно иметь в виду: Паоло, он, как бы это выразиться,
немножко - marchetta.
- Кто-кто?
- Так мы называем молодого человека, который нигде не работает и не имеет
средств, но прекрасно обходится и без них. Что вы думаете о личностях подобного
рода?
Миссис Стоун не смогла удержать улыбку.
- Я ничего против них не имею, - ответила она.
- Ладно, ладно! - бросила старая дама. - Теперь вы знаете, чего ждать, и,
значит, уже не в такой опасности. А все-таки, cara[14 - Дорогая (итал).],
смотрите, чтобы ваши расходы окупились. По-моему, синьору Кугэн попросту обвели
вокруг пальца.
- Синьору Кугэн?
- Как, вы не знаете синьору Кугэн? Ведь она тоже из Америки. Прошлым летом она
повезла Паоло на Капри, и, говорят, он крутил там романы со всеми ее гостьями,
обошел только ее одну, и бедняжка так переживала, что на нервной почве у нее
началась экзема. Ее всю обсыпало, это было до того безобразно, что она удрала в
Африку и скрылась в джунглях. Но есть у Паоло одно хорошее качество, редкое для
такого рода юнцов. Ну, тех, кого мы называем "marchetta". Чтобы он позарился на
чужое, такого не бывало. Синьора Кугэн и та не может сказать, чтобы он взял хоть
что-нибудь из ее драгоценностей - ну, кроме тех, какие она ему подарила, а ведь,
знаете, у синьоры Кугэн есть очень дорогие украшения. Мне говорили, она
оставляет их на всю ночь в мыльнице. Ну, я считаю и думаю, вы со мной
согласитесь, что, если взрослая женщина, светская дама, способна оставить на сто
пятьдесят тысяч долларов изумрудов и бриллиантов в мыльнице, притом не то что за
запертой дверью, в своей личной ванной, нет, в общей ванной между ее собственной
спальней и еще одной, выходящей на веранду, так вот, дать в руки такой женщине
огромные деньги - все равно что бросить их обезьяне; да, синьоре Кугэн самое
место в джунглях Африки!
Почему-то (в тот миг миссис Стоун и сама не знала почему) этот забавный рассказ
про синьору Кугэн и Паоло не насмешил ее, а встревожил. Она посмотрела в другой
конец комнаты, на юношу, о котором только что говорила графиня. Он танцевал под
радиолу с женой продюсера, и миссис Стоун подумалось, что такая красота,
бесспорно, - целый мир в себе, и пусть он не признает никаких законов: у него на
то божье соизволение. Ведь некогда и она обладала такою красотой и, пользуясь
теми же привилегиями, тоже не признавала законов; но время ее ушло, а с ним и
соизволение божье. Теперь она живет в мире, на который распространяются
общепринятые нормы поведения. Может быть, ей и не уготован такой позор, как
синьоре Кугэн, которую нервная экзема загнала в джунгли Африки. Может, такое ее
минует, но ясно одно: глупо надеяться на то, что нежность, которую внушает ей
этот темноволосый юноша и его броская красота, добавит хоть малую толику к тем
скудным радостям, что остались на ее долю теперь, когда ночи ее проходят под
лунным знаком климакса...
Графиня говорила еще что-то, но прошло несколько секунд, прежде чем миссис Стоун
оторвалась от своих дум и услышала ее голос.
- К какой церкви вы принадлежите? - спрашивала графиня, казалось бы, без всякой
связи с предыдущим.
- Вообще-то ни к какой. По рождению - к методистской. А что?
- Вот как, - сказала графиня. - Тогда он, пожалуй, наплетет вам целую историю
про своего приятеля и некоего зловредного католического священника, который
орудует на черном рынке.
- Что это за история? И зачем ему это все плести?
- Он непременно станет вам рассказывать, как зловредный священник гнусно обманул
его друга, выудив у того десять миллионов лир для какой-то махинации на черном
рынке, и уж постарается так все расписать, чтобы вы непременно растрогались и
выложили ему эти деньги - для спасения его друга.
- Ну, вряд ли я растрогаюсь до такой степени, - возразила миссис Стоун. - То
есть растрогать меня можно, но не на десять же миллионов лир! Видите ли,
американцы вовсе не так сентиментальны, как их фильмы.
- И очень жаль! - искренне сказала графиня.
Несколько часов спустя, уже под вечер, миссис Стоун и Паоло сидели у нее на
террасе; Паоло вдруг принял удрученный вид - как он объяснил, из-за головной
боли. Миссис Стоун положила ему ладонь на лоб, и он тяжко вздохнул. Потом
закинул ногу на бортик парусиновой скамьи-качелей.
- Может быть, выпьете негрони? - предложила она.
- Нет, не хочу я напиваться. А то еще расплачусь.
- Из-за чего, Паоло?
- С моим другом стряслась ужасная беда.
- А-а?..
- Он спекулировал на черном рынке. Я вам расскажу, как было дело. Приходит к
нему этот священник, из очень высоких кругов Ватикана, и говорит ему, ну, этот
священник, что знает один концерн, и у этого концерна пропасть всяких английских
и американских товаров, остались от военных поставок после оккупации, и их можно
с большой прибылью продать на черном рынке. И тогда он дает священнику десять
миллионов лир, чтобы тот закупил побольше этих товаров, а священник взял да и
прикарманил денежки, и мой друг остался ни с чем, а потом выясняется: тот
священник нюхает кокаин и все десять миллионов промотал - на кокаин и на
женщину. Тогда Фабио - это мой друг - пошел к кому-то там, в еще более высоких
кругах Ватикана, и говорит: "Сейчас же верните мне десять миллионов, что я дал
тому проходимцу-священнику, а не то пойду к коммунистам, разоблачу все это дело,
поднимется жуткий скандал, и весной на выборах христианским демократам будет
крышка. В Ватикане перепугались до смерти, говорят ему: "Не ходи к коммунистам,
не ходи, не ходи!" На коленях его умоляют, а мой друг очень религиозный, вот он
и обещал им, что не пойдет, а они говорят: "Покажи расписку, которую тебе дал
тот священник". Он дает им расписку. Один из этих самых главных исчез куда-то с
распиской, а другие остались с Фабио, пьют вино, молятся. Напоили его вдрызг, а
он говорит: "Где расписка, где деньги?" А они говорят: "Нет у тебя никакой
расписки". "Где расписка, отдайте ее мне!" - говорит Фабио. А они: "Что-что тебе
отдать? Мы никакой расписки в глаза не видели".
Все это Паоло выпалил единым духом; он то закидывал ногу на бортик скамьикачелей,
то скидывал, вертелся, как заведенный, тяжко вздыхал и наконец в самом
деле расплакался.
Миссис Стоун не слушала его. Она чувствовала только глубокую усталость и полное
безразличие, словно слышала эту историю уже раз сто. Но цифра - десять миллионов
лир - дошла до ее сознания, и к тому времени, как повествование было окончено,
она успела прикинуть, сколько же это примерно будет в долларах.
- Паоло, - спросила она едва слышно, - а когда именно вашему другу нужны эти
деньги?
- Как можно скорее, а то он откроет газ!
- Я уверена, он не сделает подобной глупости.
- Но он просто в отчаянии. Он вообще такой - пишет стихи. А тут еще его вера в
церковь подорвана.
Паоло встал, надел пиджак.
- Десять миллионов лир - очень большие деньги, - сказала миссис Стоун.
- Что значат деньги, если речь идет о дружбе?
- Но когда речь заходит о такой большой сумме, обычно за этим стоит нечто
поважней дружбы, я так понимаю, - сказала миссис Стоун.
- Что может быть важнее дружбы! - воскликнул Паоло. - Дружба прекрасней всего на
свете!
- Это кто вам такое сказал? Неужели миссис Кугэн?
- Миссис Кугэн?
- Да, Паоло, да, но я-то не оставляю своих изумрудов и бриллиантов в мыльнице, -
мягко проговорила миссис Стоун.
- Не понимаю, о чем вы.
- У меня изумрудов и бриллиантов нет, так, каких-нибудь два-три бриллиантика, но
будь у меня изумруды и бриллианты, я б ни за что не оставила их на ночь в
мыльнице. И потом. Паоло, caro, вот еще что: когда настанет такое время, что я
уже ни для кого не буду желанной сама по себе, я, видимо, предпочту, чтобы меня
не желали вовсе.
И она ушла с террасы в комнаты. Еще не зажглись фонари и воздух был
восхитительно чистого синего цвета, как в ночных эпизодах старых немых фильмов,
цвета воды, куда добавили самую чуточку чернил.
Если Паоло решил ее бросить, вот-вот хлопнет дверца лифта и раздастся мерное
жужжание тросов, уносящих его вниз. Боязливо ждала она этих прощальных звуков,
но их не было - лишь доносился с улицы едва слышный посвист ласточек,
пролетающих мимо ее окон. У миссис Стоун отлегло от сердца, и она честно
призналась самой себе, почему. Ведь ей не хочется, чтобы он ушел. А когда стало
ясно, что он остается, впервые в жизни в ней вспыхнуло ничем не замутненное
желание. Неподвластное ни рассудку, ни воле. Ибо это же безрассудно, да и вовсе
ей ни к чему - желать мальчишку, который только что сам сорвал с себя привычную
маску галантности, отбросил всякую видимость благоприличия, показал, что он и на
самом деле такой, как о нем только сегодня говорила графиня, желая предостеречь
ее от опасности. "Паоло - он, как бы это выразиться, немножко..." - какое она
употребила слово? Ах, да - marchetta! Значит, чуть повыше достоинством, чем
шлюха, но все-таки продажная тварь, а выше шлюхи он, пожалуй, единственно в том
смысле, что намного дороже, предмет роскоши, только более изысканной, - то, что
французы именуют "poule de luxe"[15 - "Кокотка-люкс" (франц.).]...
Тут миссис Стоун рассмеялась жестким смехом - такой звук мог бы издать ястреб,
изготовясь к броску. Ясно ведь, что сейчас произошло на террасе. Мальчик выложил
счет и потребовал предварительной оплаты услуг, которые готов оказать ей, она же
счета не оплатила, нет, но и не выгнала торгаша, а столь же хитроумно, как он,
дала понять, - дала, не так ли? - что соглашение возможно, но лишь на приемлемых
условиях: если цена будет без запроса. "Когда речь идет о такой большой сумме,
обычно за этим стоит нечто поважней дружбы". И разве она не прикинула мысленно,
сколько же это будет в долларах, и разве сейчас, вот в эту минуту, не ждет,
чтобы он назвал цену без запроса? С тремя предшественниками Паоло ей удалось
сохранить достоинство - она оплатила вперед их благосклонность, но не
потребовала ее доказательств. И все-таки графиня раскусила ее: недаром после
каждого отказа старуха выкладывала на прилавок новый, более заманчивый товар,
покуда дело не дошло до Паоло и не закончилось им. И вот тут миссис Стоун
почему-то позволила себе впасть в заблуждение, довольно, впрочем, невинное:
вообразила, что коль скоро ей предложен новый товар, то он и качеством лучше
прежних, а значит, здесь возможен союз достойный и честный. Ну что ж, теперь с
этой нелепой иллюзией покончено: то, что казалось ей отвратительной нелепостью,
как раз и есть истина. Да, она совсем одинока. Но достоинство только и можно
сохранить, оставаясь одинокой. Вот она и одинока сейчас в своей спальне над
высокой Испанской лестницей. С тех самых пор, как она поселилась здесь, на нее
смотрят лишь ее собственные глаза - из зеркала, а постель у нее широкая и белая,
словно заснеженный пейзаж, на который легла с наступлением сумерек синеватая
тень. "Letto" по-итальянски "постель, ложе", и спит она на этом "letto
matrimoniale"[16 - Брачное ложе (итал).] одна, простыни смяты ею одною.
И все-таки миссис Стоун не могла скрыть от себя того, что чувствовала впервые в
жизни - и это сейчас, под лунным знаком климакса. Она думала, что отныне
избавлена от подобного рода ощущений, а на поверку выходит, что, наоборот,
целиком оказалась в их власти. Неудержимое желание завладело ею, и хоть оно
самой ей казалось отталкивающим, острое ощущение бытия вдруг пронзило ее: она
жива, жива! Если бы лифт унес Паоло вниз, ее вновь подхватило бы течение,
горестный поток времени; заливая все вокруг, он смывает и бесславно уносит прочь
бессчетное множество жертв, на какой-то миг они сталкиваются, а потом вновь
расходятся в безостановочном хаотическом движении, смысла в котором не больше,
чем в чередовании образов, сменяющих друг друга во сне. А вот теперь она словно
остановилась, ее не тащит течением, не кружит в пустоте. И владеющее ею чувство
разительно отличается от того, что ей довелось раза два пережить в прошлом. В
том прошлом, когда тело ее еще было водоемом, в берега которого, повинуясь
четкому ритму, бил красный прибой - залог продолжения рода человеческого. Теперь
прибой прекратился, поверхность водоема стала недвижной, и желание упокоилось на
ней, словно лунный лик на глади вод. И вдруг миссис Стоун поняла, что удивляться
этой разнице ощущений нечего. Ведь красный прибой нес в себе опасность, ибо его
назначение шло вразрез с поставленной ею целью: удержать достигнутые в жизни
высоты. А к желанию, которое она испытывала теперь, уже не примешивалось, как
прежде, чувство опасности. Теперь-то уже никаких осложнений ждать не приходится
- остается только желание и возможность удовлетворить его. И, осознав это, она
впервые поняла, что и в самом деле вышла замуж, чтоб избежать супружеских
отношений, а ведь именно это, по словам Мег Бишоп, о ней говорили.
Раньше в ней постоянно жил тайный страх, подсознательное желание избегнуть
материнства. Теперь она от этого страха избавлена. Он исчез, когда прекратился
красный прибой, залог плодородия, и осталась лишь гладь озера да недвижно
лежащий на этой глади лунный лик, бесстрастный, как нынешняя ее готовность
согласиться на хитроумное предложение - на условиях, приемлемых для обеих
сторон.
Миссис Стоун прошла в ванную, налила в стакан тепловатой воды, запила ею
таблетку белладонны, снова наполнила стакан и унесла в спальню. Во рту и в горле
у нее пересохло, и она потягивала тепловатую воду. А пока она сидела на постели
со стаканом в руке и делала маленькие глотки, чтобы смочить пересохший рот,
сумрак в комнате все сгущался - казалось, в воду через капельницу непрерывно
добавляют чернила. Мысль о том, что бояться больше нечего, все глубже западала
ей в душу, и ее отражение в зеркале - с того места, где она сидела, оно видно
было под некоторым углом - становилось все расплывчатей, все прелестней. Немного
погодя она поднялась, сбросила платье и удобно вытянулась на прохладной белой
постели, поставив стакан с водой на ночном столике, чтобы до него легко было
дотянуться. До сих нор в спальню не доносилось никаких звуков, свидетельствующих
о том, что в доме кто-то есть, - слышны были лишь ее собственные почти бесшумные
движения, но теперь она услыхала: вот Паоло пошел по террасе к двери, ведущей в
комнаты, вот открыл эту дверь, вот подошел к дверям ее спальни.
- Не входите, я не одета, - произнесла она негромко.
Но он вошел, опустился на край постели. Хоть Паоло и говорил раньше, что пить не
будет, потом он явно переменил решение: когда он потянулся к ней, в дыхании его
был горький аромат кампари. Он приблизил лицо к ее лицу, но не вплотную, не для
того, чтобы поцеловать - просто склонился над нею, открыто и прямо глянул в
глаза и задал такой вопрос:
- А почему вы спросили, когда именно моему другу нужны эти деньги?
- Потому что ты очень молод, очень глуп и очень красив. И потому что я уже не
очень молода и не очень красива, но зато становлюсь очень мудрой...
После короткого размышления Паоло кивнул чуть приметно и потянулся к ней,
приоткрыв рот; но прежде, чем он успел осуществить свое намерение, голова и руки
ее поднялись ему навстречу - словно лунный лик, недвижно лежавший на водной
глади, вдруг обернулся птицей и взмыл в небеса...
Той зимой и ранней весною нахлынувшие в Рим иностранные туристы получили полное
удовольствие от Вечного города - не зря они предпочли прогулки по его улицам в
золотой сезон более возбуждающим зрелищам в закрытом помещении, которые могли
предложить им две великие северные столицы.
Небо все время было чистое, безоблачно голубое; день ото дня становилось все
теплее. В город вернулись карликовые ласточки, в Риме их называют "рондини".
Днем их не было видно - они устремлялись ввысь, к солнцу, но в сумерки
опускались над городом трепещущей сетью, как раз на уровне террасы миссис Стоун.
Вообще у нее было такое чувство, что исамый город с ленивой негой проделывает
странный фокус: с каждым днем все выше и выше поднимается над землей. Всякий
раз, как миссис Стоун выходила утром на террасу, ей казалось, что затейливая,
присыпанная золотой пылью паутина улиц, в которую купола церквей были вкраплены,
как пауки, неустанно ее созидающие, все успешнее преодолевает земное притяжение,
постепенно становится невесомой и без всяких усилий воспаряет ввысь, в синезолотое
тепло - сама безмятежность, сама жизнерадостность. Такое бывает с
человеком лишь в молодости, а у миссис Стоун молодость уже миновала. Порой,
когда она вот так глядела сверху на город, у нее становилось легче на душе, но
ненадолго, а потом возникал щемящий страх, чувство неведомой, но неотвратимой
беды -ичувство это, видимо, было лишь знаком, что приходит конец той
спасительной отрешенности от всего, в которой она пребывала целый год после
смерти мужа; что дольше в этом укрытии оставаться небезопасно и что сейчас она
выбирается из него, обретая нормальную чувствительность. Впрочем, чем бы оно ни
было вызвано, ощущение это нарушало ту тишину, которую берегла в себе миссис
Стоун, делало ее все более раздражительной и пугливой - словом, действовало
угнетающе, тем паче, что казалось ей совершенно беспричинным.
По утрам уже можно было принимать солнечные ванны - прямо здесь, на террасе, в
кабинке без крыши, с белыми парусиновыми стенами. Тело ее стало золотым, но
золотой покров был не без изъяна; на коже появились крошечные морщинки, они не
желали исчезать под умелыми пальцами массажистки, приходившей к ней ежедневно;
лишняя ткань, образовавшаяся за тот год, когда она совсем перестала следить за
собой, понемногу исчезла благодаря гимнастике имассажу, но мелкие морщинки, эти
крошечные следы времени, были неизгладимы.
Иной раз Паоло тоже сбрасывал одежду и ложился рядом с нею на топчан в белой
кабинке. Смотреть на него было выше ее сил. Он был ослепительно красив. Солнце
резво бросалось на него сквозь слой воздуха, будто один ребенок на другого, а ее
в эту игру не принимали; она чувствовала себя забытой, покинутой и в конце
концов, устыдившись, что-нибудь накидывала на себя, такая лишняя в компании двух
родственных стихий - обнаженной плоти Паоло и солнца. Однажды она расплакалась.
Отвернулась, прикрыла лицо крашеными волосами и плакала, лежа рядом с ним, а он
забылся в блаженной дремоте: на губах слабая, детская улыбка, согнутая рука
прикрывает пах, оберегая его от ожога.
Как-то раз они поссорились.
Наползло облако, терраса ненадолго погрузилась в прохладную тень, и миссис Стоун
на это посетовала. Паоло резко сел и вперил в нее осуждающий взор, лицо его было
по-римски нахм
...Закладка в соц.сетях
