Жанр: Классика
Степной король Лир
... нехорошим человеком оказался;
но ведь и я в нем ошиблась... Кто мог это ожидать от него!
- Сударыня, - простонал Харлов и ударил себя в грудь. - Не могу я
снести неблагодарность моих дочерей! Не могу, сударыня! Ведь я им все, все
отдал! И к тому же совесть меня замучила. Много... ох! много передумал я, у
пруда сидючи да рыбу удучи! "Хоть бы ты пользу кому в жизни сделал! -
размышлял я так-то, - бедных награждал, крестьян на волю отпустил, что ли,
за то, что век их заедал! Ведь ты перед богом за них ответчик! Вот когда
тебе отливаются их слезки!" И какая теперь их судьба: была яма глубока и при
мне - что греха таить, а теперь и дна не видать! Эти все грехи я на душу
взял, совестью для детей пожертвовал, а мне за это шиш! Из дому меня пинком,
как пса!
- Полно об этом думать, Мартын Петрович, - заметила матушка.
- И как он мне сказал, ваш-то Володька, - с новой силой подхватил
Харлов, - как сказал он мне, что мне в моей горенке больше не жить, а я в
самой той горенке каждое бревнышко собственными руками клал - как сказал он
мне это - и бог знает, что со мной приключилось! В головушке помутилось, по
сердцу как ножом... Ну, либо его зарезать, либо из дому вон!.. Вот я и
побежал к вам, благодетельница моя, Наталья Николаевна... И куды ж мне было
голову приклонить? А тут дождь, слякоть... Я, может, раз двадцать упал! И
теперь... в этаком безобразии...
Харлов окинул себя взглядом и завозился на стуле, словно встать
собирался.
- Полно тебе, полно, Мартын Петрович, - поспешно проговорила матушка, -
какая в том беда? Что ты пол-то замарал? Эка важность! А я вот какое хочу
тебе предложение сделать. Слушай! Отведут тебя теперь в особую комнату,
постель дадут чистую - ты разденься, умойся, да приляг и усни...
- Матушка, Наталья Николаевна! Не уснуть мне! - уныло промолвил Харлов.
- В мозгах-то словно молотами стучат! Ведь меня, как тварь непотребную...
- Ляг, усни, - настойчиво повторила матушка. - А потом мы тебя чаем
напоим - ну, и потолкуем с тобою. Не унывай, приятель старинный! Если тебя
из твоего дома выгнали, в моем доме ты всегда найдешь себе приют... Я ведь
не забыла, что ты мне жизнь спас.
- Благодетельница! - простонал Харлов и закрыл лицо руками. - Спасите
вы меня теперь!
Это воззвание тронуло мою матушку почти до слез.
- Охотно готова тебе помочь, Мартын Петрович, всем, чем только могу; но
ты должен обещать мне, что будешь вперед меня слушаться и всякие недобрые
мысли прочь от себя отгонишь.
Харлов принял руки от лица.
- Коли нужно, - промолвил он, - я ведь и простить могу!
Матушка одобрительно кивнула головой.
- Очень мне приятно видеть тебя в таком истинно христианском
расположении духа, Мартын Петрович; но речь об этом впереди. Пока приведи ты
себя в порядок - а главное, усни. Отведи ты Мартына Петровича в зеленый
кабинет покойного барина, - обратилась матушка к дворецкому, - и что он
только потребует, чтобы сию минуту было! Платье его прикажи высушить и
вычистить, а белье, какое понадобится, спроси у кастелянши - слышишь?
- Слушаю, - отвечал дворецкий.
- А как он проснется, мерку с него прикажи снять портному; да бороду
надо будет сбрить. Не сейчас, а после.
- Слушаю, - повторил дворецкий. - Мартын Петрович, пожалуйте. - Харлов
поднялся, посмотрел на матушку, хотел было подойти к ней, но остановился,
отвесил поясной поклон, перекрестился трижды на образ и пошел за дворецким.
Вслед за ним и я выскользнул из комнаты.
Дворецкий привел Харлова в зеленый кабинет и тотчас побежал за
кастеляншей, так как белья на постели не оказалось. Сувенир, встретивший нас
в передней и вместе с нами вскочивший в кабинет, немедленно принялся, с
кривляньем и хохотом, вертетьсч около Харлова, который, слегка расставив
руки и ноги, в раздумье остановился посреди комнаты. Вода все еще продолжала
течь с него.
- Вшед! Вшед Харлус! - пищал Сувенир, перегнувшись надвое и держа себя
за бока. - Великий основатель знаменитого рода Харловых, воззри на своего
потомка! Каков оя есть? Можешь его признать? Ха-ха-ха! Ваше сиятельство,
пожалуйте ручку! Отчего это на вас черные перчатки?
Я хотел было удержать, пристыдить Сувенира... но не тут-то было!
- Приживальщиком меня величал, дармоедом! "Нет, мол, у тебя своего
крова!" А теперь небось таким же приживальщиком стал, как и аз грешный! Что
Мартын Харлов, что Сувенир проходимец - теперь все едино! Подачками тоже
кормиться будет! Возьмут корку хлеба завалящую, что собака нюхала, да прочь
пошла... На, мол, кушай! Ха-ха-ха!
Харлов все стоял неподвижно, уткнув голову, расставив ноги и руки.
- Мартын Харлов, столбовой дворянин! - продолжал пищать Сувенир. -
Важность-то какую на себя напустил, фу ты, ну ты! Не подходи, мол, зашибу! А
как именье свое от большого ума стал отдавать да делить - куды
раскудахтался! "Благодарность! - кричит, - благодарность!" А меня-то за что
обидел? Не наградил? Я, быть может, лучше бы восчувствовал! И значит, правду
я говорил, что посадят его голой спиной...
- Сувенир! - закричал я; но Сувенир не унимался. Харлов все не
трогался; казалось, он только теперь начинал чувствовать, до какой степени
все на нем было мокро, и ждал, когда это с него все снимут. Но дворецкий не
возвращался.
- А еще воин! - начал опять Сувенир. - В двенадцатом году отечество
спасал, храбрость свою показывал! То-то вот и есть: с мерзлых мародеров
портки стащить - это наше дело; а как девка на нас нотой притопнет, у нас у
самих душа в портки...
- Сувенир! - закричал я вторично.
Харлов искоса посмотрел на Сувенира; он до того мгновенья словно и
присутствия его не замечал, и только возглас мой возбудил его внимание.
- Смотри, брат, - проворчал он глухо, - не допрыгайся до беды!
Сувенир так и покатился со смеху.
- Ох, как вы меня испугали, братец почтеннейший! уж как вы страшны,
право! Хоть бы волосики себе причесали, а то, сохрани бог, засохнут, не
отмоешь их потом; придется скосить косою. - Сувенир вдруг расходился. - Еще
куражитесь! Голыш, а куражится! Где ваш кров теперь, вы лучше мне скажите,
вы все им хвастались? У меня, дескать, кров есть, а ты бескровный!
Наследственный, дескать, мой кров! (Далось же Сувениру это слово!)
- Господин Бычков, - промолвил я. - Что вы делаете! опомнитесь!
Но он продолжал трещать и все прыгал да шмыгал около самого Харлова...
А дворецкий с кастеляншей все не шли!
Мне жутко становилось. Я начинал замечать, что Харлов, который в
течение разговора с моей матушкой постепенно стихал и даже под конец,
по-видимому, помирился с своей участью, снова стал раздражаться: он задышал
скорее, под ушами у него вдруг словно припухло, пальцы зашевелились, глаза
снова забегали среди темной маски забрызганного лица...
- Сувенир! Сувенир! - воскликнул я. - Перестаньте, я маменьке скажу.
Но Сувениром словно бес овладел.
- Да, да, почтеннейший! - затрещал он опять, - вот мы с вами теперь в
каких субтильных обстоятельствах обретаемся! А дочки ваши, с зятьком вашим,
Владимиром Васильевичем, под вашим кровом над вами потешаются вдоволь! И
хоть бы вы их, по обещанию, прокляли! И на это вас не хватило! Да и куда вам
с Владимиром Васильевичем тягаться? Еще Володькой его называли! Какой он для
вас Володька? Он - Владимир Васильевич, господин Слеткин, помещик, барин, а
ты - кто такой?
Неистовый рев заглушил речь Сувенира... Харлова взорвало. Кулаки его
сжались и поднялись, лицо посидело, пена показалась на истресканных губах,
он задрожал от ярости.
- Кров! - говоришь ты, - загремел он своим железным голосом, -
проклятие! - говоришь ты... Нет! я их не прокляну... Им это нипочем! А
кров... кров я их разорю, и не будет у них крова, так же, как у меня! Узнают
они Мартына Харлова! Не пропала еще моя сила! Узнают, как надо мной
издеваться!... Не будет у них вдова!
Я обомлел; я отроду не бывал свидетелем такого безмерного гнева. Не
человек, дикий зверь метался предо мною! Я обомлел... а Сувенир, тот от
страха под стол забился.
- Не будет! - закричал Харлов в последний раз и, чуть не сбив с ног
входивших кастеляншу и дворецкого, бросился вон из дому... Кубарем
прокатился он до двору и исчез за воротами.
Матушка страшно рассердилась, когда дворецкий пришел с смущенным видом
доложить о новой и неожиданной отлучке Мартына Петровича. Он не осмелился
утаить причину этой отлучки; я принужден был подтвердить его слова.
- Так это все ты! - закричала матушка на Сувенира, который забежал было
зайцем вперед и даже к ручке подошел, - твой пакостный язык всему виною!
- Помилуйте, я чичас, чичас... - залепетал, заикаясь и закидывая локти
за спину, Сувенир.
- Чичас... чичас... Знаю я твое чичас! - повторила матушка с укоризной
и выслала его вон. Потом она позвонила, велела позвать Квицинского и отдала
ему приказ: немедленно отправиться с экипажем в Еськово во что бы то ни
стало отыскать Мартына Петровича и привезти его. - Без него не являйтесь! -
заключила она. Сумрачный поляк молча наклонил голову и вышел.
Я вернулся к себе в комнату, снова подсел к окну и, помнится, долго
размышлял о том, что у меня на глазах совершилось. Я недоумевал; я никак не
мог понять, почему Харлов, почти без ропота переносивший оскорбления,
нанесенные ему домашними, не мог совладать с собою и не перенес насмешек и
шпилек такого ничтожного существа, каков был Сувенир. Я не знал еще тогда,
какая нестерпимая горечь может иной раз заключаться в пустом упреке, даже
когда он исходит из презренных уст... Ненавистное имя Слеткина,
произнесенное Сувениром, упало искрою в порох; наболевшее место не выдержало
этого последнего укола.
Прошло около часа. Коляска наша въехала на двор; но в ней сидел наш
управляющий один. А матушка ему сказала: "Без него не являйтесь!" Квицинский
торопливо выскочил из экипажа и взбежал на крыльцо. Лицо его являло вид
расстроенный, что с ним почти никогда не бывало. Я тотчас спустился вниз и
по его пятам пошел в гостиную.
- Ну? привезли его? - спросила матушка,
- Не привез, - отвечал Квицивский, - и не мог привезти.
- Это почему? Вы его видели?
- Видел.
- С ним что случилось? Удар?
- Никак нет; ничего не случилось.
- Почему же вы не привезли его?
- А он дом свой разоряет.
- Как?
- Стоит на крыше нового флигеля - и разоряет ее. Тесин, полагать надо,
с сорок или больше уже слетело; решетин тоже штук пять. ("Крова у них не
будет!" - вспомнились мне слова Харлова.)
Матушка уставилась на Квицинского.
- Один... на крыше стоит и крышу разоряет?
- Точно так-с. Ходит по настилке чердака и направо да налево ломает.
Сила у него, вы изволите знать, сверхчеловеческая! Ну и крыша, надо правду
сказать, лядащая; выведена вразбежку, шалевками забрана, гвозди - однотес
{Крыша выводится "вразбивку" или "вразбежку", когда между каждыми двумя
тесинами оставляется пустое пространство, закрываемое сверху другой тесиной;
такая крыша дешевле, но менее прочна. Шалевкой называется самая тонкая
доска, в 1/2 вершка; обыкновенная тесина - в 3/4 вершка.}.
Матушка посмотрела на меня, как бы желая удостовериться, не ослышалась
ли она как-нибудь.
- Шалевками вразбежку, - повторила она, явно не понимая значения ни
одного из этих слов...
- Ну, так что ж вы? - проговорила она наконец.
- Приехал за инструкциями. Без людей ничего не поделаешь. Тамошние
крестьяне все со страха попрятались.
- А дочери-то его - что же?
- И дочери - ничего. Бегают, зря... голосят... Что толку?
- И Слеткнн там?
- Там тоже. Пуще всех вопит, но поделать ничего не может.
- И Мартын Петрович на крыше стоит?
- На крыше... то есть на чердаке - и крышу разоряет.
- Да, да, - проговорила матушка, - шалевками...
Казус, очевидно, предстоял необыкновенный.
Что было предпринять? Послать в город за исправником, собрать крестьян?
Матушка совсем потерялась.
Приехавший к обеду Житков тоже потерялся. Правда, он упомянул опять о
воинской команде, а впрочем, никакого совета не преподал и только глядел
подчиненно и преданно. Квицинский, видя, что никаких инструкций ему не
добиться, доложил - со свойственной ему презрительной почтительностью - моей
матушке, что если она разрешит ему взять несколько конюхов, садовников и
других дворовых, то он попытается...
- Да, да, - перебила его матушка, - попытайтесь, любезный Викентий
Осипыч! Только поскорее, пожалуйста, а я все беру на свою ответственность!
Квицинский холодно улыбнулся.
- Одно наперед позвольте объяснить вам, сударыня: за результат
невозможно ручаться, ибо сила у господина Харлова большая и отчаянность
тоже; очень уж он оскорбленным себя почитает!
- Да, да, - подхватила матушка, - и всему виною этой гадкий Сувенир!
Никогда я этого ему не прощу! Ступайте, возьмите людей, доезжайте, Викентий
Осипыч!
- Вы, господин управляющий, веревок побольше захватите да пожарных
крючьев, - промолвил басом Житков, - и коли сеть имеется, то и ее тоже взять
недурно. У нас вот так-то однажды в полку...
- Не извольте учить меня, милостивый государь, - перебил с досадой
Квицинский, - я и без вас знаю, что нужно.
Житков обиделся и объявил, что так как он полагал, что и его позовут...
- Нет, нет! - вмешалась матушка. - Ты уж лучше оставайся... Пускай
Викентий Осипыч один действует... Ступайте, Викентий Осипыч!
Житков еще пуще обиделся, а Квицинский поклонился и вышел.
Я бросился в конюшню, сам наскоро оседлал свою верховую лошадку и
пустился вскачь по дороге к Еськову.
Дождик перестал, но ветер дул с удвоенной силой - прямо мне навстречу.
На полдороге седло подо мною чуть не перевернулось, подпруга ослабла; я слез
и принялся зубами натягивать ремни... Вдруг слышу: кто-то зовет меня по
имени... Сувенир бежал ко мне по зеленям.
- Что, батенька, - кричал он мне еще издали, - любопытство одолело? Да
и нельзя... Вот и я туда же, прямиком, по харловскому следу... Ведь этакой
штуки умрешь - не увидишь!
- На дело рук своих хотите полюбоваться, - промолвил я с негодованием,
вскочил на лошадь и снова поднял ее в галоп; но неугомонный Сувенир не
отставал от меня и даже на бегу хохотал и кривлялся. Вот наконец и Еськово -
вот и плотина, а там длинный плетень и ракитник усадьбы... Я подъехал к
воротам, слез, привязал лошадь и остановился в изумлении.
От передней трети крыши на новом флигельке, от мезонина, оставался один
остов; дрань и тесины лежали беспорядочными грудами с обеих сторон флигеля
на земле. Положим, крыша была, по выражению Квицинского, лядащая; но все же
дело было невероятное! По настилке чердака, вздымая пыль и сор,
неуклюже-проворно двигалась исчерна-серая масса и то раскачивала оставшуюся,
из кирпича сложенную, трубу (другая уже повалилась), то отдирала тесину и
бросала ее книзу, то хваталась за самые стропила. То был Харлов. Совершенным
медведем показался он мне и тут: и голова, и спина, и плечи - медвежьи, и
ставил он ноги широко, не разгибая ступни - тоже по-медвежьему. Резкий ветер
обдувал его со всех сторон, вздымая его склоченные волосы; страшно было
видеть, как местами краснело его голое тело сквозь прорехи разорванного
платья; страшно было слышать его дикое, хриплое бормотание. На дворе было
людно; бабы, мальчишки, дворовые девки жались вдоль забора; несколько
крестьян обилось поодаль в отдельную кучу. Знакомый мне старик поп стоял без
шляпы на крыльце другого флигеля и, схватив медный крест обеими руками,
время от времени молча и безнадежно поднимал и как бы показывал его Харлову.
Рядом с попом стояла Евлампия и, прислонившись единою к стене, неподвижно
смотрела на отца; Анна то высовывала голову из окошка, то исчезала, то
выскакивала на двор, то возвращалась в дом; Слеткин - весь бледный, желтый,
в старом шлафроке, в ермолке, с одноствольным ружьем в руках, - перебегал
короткими шагами с места на место. Он совсем, как говорится, ожидовел;
задыхался, грозился, трясся, целился в Харлова, потом закидывал ружье за
плечо, - целился опять, кричал, плакал... Увидав меня с Сувениром, он так и
ринулся к нам.
- Посмотрите, посмотрите, что тут происходит! - завизжал он, -
посмотрите! Он с ума сошел, взбеленился... и вот что делает! Я уж за
полицией послал - да никто не едет! Никто не едет! Ведь если я в него
выстрелю, с меня закон взыскать не может, потому что всякий человек вправе
защищать свою собственность! А я выстрелю!.. Ей-богу, выстрелю!
Он подскочил к дому.
- Мартын Петрович, берегитесь! Если вы не сойдете, - я выстрелю!
- Стреляй - раздался с крыши хриплый голос. - Стреляй! А вот тебе пока
гостинец!
Длинная доска полетела сверху и, перевернувшись раза два на воздухе,
брякнулась наземь у самых ног Слеткина. Тот так и взвился, а Харлов
захохотал.
- Господи Иисусе! - пролепетал кто-то за моей спиною. Я оглянулся:
Сувенир. "А! - подумал я, - перестал теперь смеяться!"
Слеткин схватил близ стоявшего мужика за шиворот.
- Да полезай, полезай же, полезайте, черти, - вопил он, тряся его изо
всей силы, - спасайте мое имущество!
Мужик ступил раза два, закинул голову, помахал руками, закричал:
- Эй, вы! господин! - потолокся на месте и верть назад.
- Лестницу! лестницу несите! - обратился Слеткин к прочим крестьянам.
- А где ее взять? - послышалось ему в ответ.
- И хоть бы лестница была, - промолвил не слеша один голос, - кому ж
охота лезть? Нашли дураков! Он те шею свернет - мигом!
- С'час убиеть, - проговорил один молодой белокурый парень с
придурковатым лицом.
- А то нешто нет? - подхватили остальные. Мне показалось, что, не будь
даже явной опасности, мужики все-таки неохотно исполнили бы приказание
своего нового помещика. Чуть ли не одобряли они Харлова, хоть и удивлял он
их.
- Ах вы, разбойники! - застонал Слеткин, - вот я вас всех...
Но тут с тяжким грохотом бухнула последняя труба, и среди мгновенно
взвившегося облака желтой пыли Харлов, испустив пронзительный крик и высоко
и подняв окровавленные руки, повернулся к нам лицом. Слеткин опять в него
прицелился.
Евлампия одернула его за локоть.
- Не мешай! - свирепо вскинулся он на нее.
- А ты - не смей! - промолвила она, - и синие ее глаза грозно сверкнули
из-под надвинутых бровей. - Отец свой дом разоряет. Его добро.
- Врешь: наше!
- Ты говоришь: наше; а я говорю: его. Слеткин зашипел от злобы;
Евлампия так и уперлась ему в лицо глазами.
- А, здорово! здорово, дочка любезная! - загремел сверху Харлов. -
Здорово, Евлампия Мартыновна! Как живешь-можешь со своим приятелем? Хорошо
ли целуетесь, милуетесь?
- Отец! - послышался звучный голос Евлампии.
- Что, дочка? - отвечал Харлов и пододвинулся к самому краю стены. На
лице его, сколько я мог разобрать, появилась странная усмешка - светлая,
веселая и именно потому особенно страшная, недобрая усмешка... Много лет
спустя я видел такую же точно усмешку на лице одного к смерти
приговоренного.
- Перестань, отец; сойди (Евлампия не говорила ему "батюшка"). Мы
виноваты; все тебе возвратим. Сойди.
- А ты что за нас распоряжаешься? - вмешался Слеткин. Евлампия только
пуще брови нахмурила.
- Я свою часть тебе возвращу - все отдам. Пер&стаиь, сойди, отец!
Прости нас; прости меня. Харлов все продолжал усмехаться.
- Поздно, голубушка, - заговорил он, и каждое его слово звенело, как
медь. - Поздно шевельнулась каменная твоя душа! Под гору покатилось - теперь
не удержишь! И не смотри ты на меня теперь! Я - пропащий человек! Ты
посмотри лучше на своего Володьку: вишь, какой красавчик выискался! Да на
свою эхиденную сестру посмотри; вон ее лисий нос из окошка выставляется, вон
она муженька-то подуськивает! Нет, сударики! Захотели вы меня крова лишить -
так не оставлю же я и вам бревна на бревне! Своими руками клал, своими же
руками разорю - как есть одними руками! Видите, и топора не взял!
Он фукнул себе на обе ладони и опять ухватился за стропила.
- Полно, отец, - говорила меж тем Евлампия, и голос ее стал как-то
чудно ласкав, - не поминай прошлого. Ну, поверь же мне; ты всегда мне верил.
Ну, сойди; приди ко мне в светелку, на мою постель мягкую. Я обсушу тебя да
согрею; раны твои перевяжу, вишь, ты руки себе ободрал. Будешь ты жить у
меня, как у Христа за пазухой, кушать сладко, а спать еще слаще того. Ну,
были виноваты! ну, зазнались, согрешили; ну, прости!
Харлов покачал головою.
- Расписывай! Поверю я вам, как бы не так! Убили вы во мне веру-то! Все
убили! Был я орлом - и червяком для вас сделался... а вы - и червяка давить?
Полно! Я тебя любил, сама знаешь, - а только теперь ты мне не дочь и я тебе
не отец... Я пропащий человек! Не мешай! А ты стреляй же, трус,
горе-богатырь - гаркнул вдруг Харлов на Слеткина. - Что все только целишься?
Али закон вспомнил: коли принявший дар учинит покушение на жизнь дателя, -
заговорил Харлов с расстановкой, - то датель властен все назад потребовать?
Ха-ха, не бойся, законник! Я не потребую - я сам все покончу... Валяй!
- Отец! - в последний раз взмолилась Евлампия.
- Молчи!
- Мартын Петрович! братец, простите великодушно! - пролепетал Сувенир.
- Отец, голубчик!
- Молчи, сука! - крикнул Харлов. На Сувенира он и не посмотрел - и
только сплюнул в его сторону.
В это мгновенье Квицинский со всей своей свитой - на трех телегах -
появился у ворот. Усталые лошади фыркали, люди один за одним соскакивали в
грязь.
- Эге! - закричал во все горло Харлов. - Армия... вот она, армия! Целую
армию против меня выставляют. Хорошо же! Только предваряю, кто ко мне сюда
на крышу пожалует - и того я вверх тормашками вниз спущу! Я хозяин строгий,
не в пору гостей не люблю! Так-то!
Он уцепился обеими руками за переднюю пару стропил, за так называемые
"ноги" фронтона, и начал усиленно их раскачивать. Свесившись с краю
настилки, он как бы тащил их за собою, мерно напевая по-бурлацкому: "Еще
разик! еще раз! ух!"
Слеткин подбежал к Квицинскому и начал было жаловаться и хныкать... Тот
попросил его "не мешать" и приступил к исполнению задуманного им плана. Сам
он стал впереди дома и начал, в виде диверсии, объяснять Харлову, что не
дворянское он затеял дело...
- Еще разик, еще раз! - напевал Харлов.
...что Наталья Николаевна весьма недовольна его поступками и не того от
него ожидала...
- Еще разик, еще раз! ух! - напевал Харлов. А между тем Квицинский
отрядил четырех самых здоровых и смелых конюхов на противоположную сторону
дома, с тем чтобы они сзади взобрались на крышу. От Харлова, однако, не
ускользнул план атаки; он вдруг бросил стропила и проворно побежал к задней
части мезонина. Вид его до того был страшен, что два конюха, которые успели
уже взобраться на чердак, мигом спустились обратно на землю по водосточной
трубе, к немалому удовольствию и даже хохоту дворовых мальчишек. Харлов
потряс им вслед кулаком и, вернувшись к передней части дома, опять ухватился
за стропила и стал их опять раскачивать, опять напевая по-бурлацки.
Он вдруг остановился, воззрелся...
- Максимушка, друг! приятель! - воскликнул он, - тебя ли я вижу?
Я оглянулся... От толпы крестьян действительно отделился казачок
Максимка и, ухмыляясь и скаля зубы, вышел вперед. Его хозяин, шорник,
вероятно, отпустил его домой на побывку.
- Полезай ко мне, Максимушка, слуга мой верный, - продолжал Харлов, -
станем вместе отбиваться от лихих татарских людей, от воров литовских!
Максимка, все продолжая ухмыляться, немедленно полез на крышу... Но его
схватили и оттащили - бог знает почему - разве для примеру другим; помощи
большой он Мартыну Петровичу не оказал бы.
- Ну, хорошо же! Добро же! - промолвил Харлов угрожающим голосом и
снова взялся за стропила.
- Викентий Осипович! позвольте я выстрелю, - обратился Слеткин к
Квицинскому, - я ведь больше для страха, ружье у меня заряжено бекасинником.
- Но не успел еще ответить ему Квицинский, как передняя пара стропил,
яростно раскаченная железными руками Харлова, накренилась, затрещала и
рухнула на двор - и вместе с нею, не будучи в силах удержаться, рухнул сам
Харлов и грузно треснулся оземь. Все вздрогнули, ахнули... Харлов лежал
неподвижно на груди, а в спину ему уперся продольный верхний брус крыши,
конек, который последовал за упавшим фронтоном.
К Харлову подскочили, свалили долой с него брус, повернули ею навзничь;
лицо его было безжизненно, у рта показалась кровь, он не дышал. "Дух
отшибло", - пробормотали подошедшие мужики. Побежали за водой к колодцу,
принесли целое ведро, окатили Харлову голову; грязь и пыль сошли с лица, но
безжизненный вид оставался тот же. Притащили скамейку, поставили ее у самого
флигеля и, с трудом приподнявши громадное тело Мартына Петровича, посадили
его, прислонив голову к стене. Казачок Максимка приблизился, стал на одно
колено и, далеко отставив другую ногу, как-то театрально поддерживал руку
бывшего своего барина. Евлампия, бледная, как сама смерть, стала прямо перед
отцом, неподвижно устремив на него свои огромные глаза. Анна с Слеткиным не
подходили близко. Все молчали, все ждали чего-то. Наконец послышались
прерывистые, хлюпающие звуки в горле Харлова, точно он захлебывался... Потом
он слабо повел одной - правой рукой (Максимка поддерживал левую), раскрыл
один - правый глаз и, медленно проведя около себя взором, словно каким-то
страшным пьянством пьяный, охнул - произнес, картавя:
- Рас... шибся... - и, как бы под
...Закладка в соц.сетях
