Жанр: Классика
Первая любовь
...о без внимания и, увидавши меня, спросила, где я пропадал целый день, и
прибавила, что не любит, когда таскаются бог знаег где и бог знает с кем.
"Да я гулял один", - хотел было я ответить, но посмотрел на отца и
почему-то промолчал.
XV
В течение следующих пяти, шести дней я почти не видел Зинаиды: она
сказывалась больною, что не мешало, однако, обычным посетителям флигеля
являться, как они выражались, на свое дежурство - всем, кроме Майданова,
который тотчас падал духом и скучал, как только не имел случая
восторгаться. Беловзоров сидел угрюмо в углу, весь застегнутый и красный,
на тонком лице графа Малевского постоянно бродила какая-то недобрая улыбка;
он действительно впал в немилость у Зинаиды и с особенным стараньем
подслуживался старой княгине, ездил с ней в ямской карете к
генерал-губернатору. Впрочем, эта поездка оказалась неудачной, и Малевскому
вышла даже неприятность: ему напомнили какую-то историю с какими-то
путейскими офицерами - и он должен был в объяснениях своих сказать, что был
тогда неопытен. Лушин приезжал раза по два в день, но оставался недолго; я
немножко боялся его после нашего последнего объяснения и в то же время
чувствовал к нему искреннее влечение. Он однажды пошел гулять со мною по
Нескучному саду, был очень добродушен и любезен, сообщал мне названия и
свойства разных трав и цветов и вдруг, как говорится, ни к селу ни к
городу, воскликнул, ударив себя по лбу: "А я, дурак, думал, что она
кокетка! Видно, жертвовать собою сладко - для иных".
- Что вы хотите этим сказать? - спросил я.
- Вам я ничего не хочу сказать, - отрывисто возразил Лушин. Меня
Зинаида избегала: мое появление - я не мог этого не заметить - производило
на нее впечатление неприятное. Она невольно отворачивалась от меня...
невольно; вот что было горько, вот что меня сокрушало! Но делать было
нечего - и я старался не попадаться ей на глаза и лишь издали ее
подкарауливал, что не всегда мне удавалось. С ней по-прежнему происходило
что-то непонятное; ее лицо стало другое, вся она другая стала. Особенно
поразила меня происшедшая в ней перемена в один теплый, тихий вечер. Я
сидел на низенькой скамеечке под широким, кустом бузины; я любил это
местечко: оттуда было видно окно Зинаидиной комнаты. Я сидел; над моей
головой в потемневшей листве хлопотливо ворошилась маленькая птичка; серая
кошка, вытянув спину, осторожно кралась в сад, и первые жуки тяжело гудели
в воздухе, еще прозрачном, хотя уже не светлом. Я сидел и смотрел на окно -
и ждал, не отворится ли оно: точно - оно отворилось, и в нем появилась
Зинаида. На ней было белое платье - и сама она, ее лицо, плечи, руки были
бледны до белизны. Она долго осталась неподвижной и долго глядела
неподвижно и прямо из-под сдвинутых бровей. Я и не знал за ней такого
взгляда. Потом она стиснула руки, крепко-крепко, поднесла их к губам, ко
лбу - и вдруг, раздернув пальцы, откинула волосы от ушей, встряхнула ими и,
с какой-то решительностью кивнув сверху вниз головой, захлопнула окно.
Дня три спустя она встретила меня в саду. Я хотел уклониться в
сторону, но она сама меня остановила.
- Дайте мне руку, - сказала она мне с прежней лаской, - мы давно с
вами не болтали.
Я взглянул на нее: глаза ее тихо светились и лицо улыбалось, точно
сквозь дымку.
- Вы все еще нездоровы? - спросил я ее.
- Нет, теперь все прошло, - отвечала она и сорвала небольшую красную
розу. - Я немножко устала, но и это пройдет.
- И вы опять будете такая же, как прежде? - спросил я. Зинаида
поднесла розу к лицу - и мне показалось, как будто отблеск ярких лепестков
упал ей на щеки.
- Разве я изменилась? - спросила она меня.
- Да, изменились, - ответил я вполголоса.
- Я с вами была холодна - я знаю, - начала Зинаида, - но вы не должны
были обращать на это внимания... Я не могла иначе... Ну, да что об этом
говорить!
- Вы не хотите, чтоб я любил вас, вот что! - воскликнул я мрачно, с
невольным порывом.
- Нет, любите меня - но не так, как прежде.
- Как же?
- Будемте друзьями - вот как! - Зинаида дала мне понюхать розу. -
Послушайте, ведь я гораздо старше вас - я могла бы быть вашей тетушкой,
право; ну, не тетушкой, старшей сестрой. А вы...
- Я для вас ребенок, - перебил я ее.
- Ну да, ребенок, но милый, хороший, умный, которого я очень люблю.
Знаете ли что? Я вас с нынешнего же дня жалую к себе в пажи; а вы не
забывайте, что пажи не должны отлучаться от своих госпож. Вот вам знак
вашего нового достоинства, - прибавила она, вдевая розу в петлю моей
курточки, - знак нашей к вам милости.
- Я от вас прежде получал другие милости, - пробормотал я.
- А! - промолвила Зинаида и сбоку посмотрела на меня. - Какая у него
память! Что ж! я и теперь готова...
И, склонившись ко мне, она напечатлела мне на лоб чистый, спокойный
поцелуй.
Я только посмотрел на нее, а она отвернулась, и, сказавши: "Ступайте
за мной, мой паж", - пошла к флигелю. Я отправился вслед за нею - и все
недоумевал. "Неужели, - думал я, - эта кроткая, рассудительная девушка - та
самая Зинаида, которую я знал?" И походка ее мне казалась тише - вся ее
фигура величественнее и стройней...
И боже мой! с какой новой силой разгоралась во мне любовь!
XVI
После обеда опять собрались во флигеле гости - и княжна вышла к ним.
Все общество было налицо, в полном составе, как в тот первый, не-забвенн.ый
для меня вечер: даже Нирмацкий притащился; Майданов пришел в этот раз
раньше всех - он принес новые стихи. Начались опять игры в фанты, но уже
без прежних странных выходок, без дурачества и шума - цыганский элемент
исчез. Зинаида дала новое настроение нашей сходке. Я сидел подле нее по
праву пажа. Между прочим, она предложила, чтобы тот, чей фант вынется,
рассказывал свой сон; но это не удалось. Сны выходили либо неинтересные
(Беловзоров видел во сне, что накормил свою лошадь карасями и что у ней
была деревянная голова), либо неестественные, сочиненные. Майданов угостил
нас целою повестью: тут были и могильные склепы, и ангелы с лирами, и
говорящие цветы, и несущиеся издалека звуки. Зинаида не дала ему докончить.
- Коли уж дело пошло на сочинения, - сказала она, - так пускай каждый
расскажет что-нибудь непременно выдуманное.
Первому досталось говорить тому же Беловзорову. Молодой гусар
смутился.
- Я ничего выдумать не могу! - воскликнул он.
- Какие пустяки! - подхватила Зинаида. - Ну, вообразите себе,
например, что вы женаты, и расскажите нам, как бы вы проводили время с
вашей женой. Вы бы ее заперли?
- Я бы ее запер.
- И сами бы сидели с ней?
- И сам непременно сидел бы с ней.
- Прекрасно. Ну а если бы ей это надоело и она бы изменила вам?
- Я бы ее убил.
- А если б она убежала?
- Я бы догнал ее и все-таки бы убил.
- Так. Ну а положим, я была бы вашей женой, что бы вы тогда сделали?
Беловзоров помолчал.
- Я бы себя убил...
Зинаида засмеялась.
- Я вижу, у вас недолга песня.
Второй фант вышел Зинаидин. Она подняла глаза к потолку и задумалась.
- Вот, послушайте, - начала она наконец, - что я выдумала...
Представьте себе великолепный чертог, летнюю ночь и удивительный бал. Бал
этот дает молодая королева. Везде золото, мрамор, хрусталь, шелк, огни,
алмазы, цветы, куренья, все прихоти роскоши.
- Вы любите роскошь? - перебил ее Лушин.
- Роскошь красива, - возразила она, - я люблю все красивое.
- Больше прекрасного? - спросил он.
- Это что-то хитро, не понимаю. Не менлайте мне. Итак, бал
великолепный. Гостей множество, все они молоды, прекрасны, храбры, все без
памяти влюблены в королеву.
- Женщин нет в числе гостей? - спросил Малевский.
- Нет - или погодите - есть.
- Всё некрасивые?
- Прелестные. Но мужчины все влюблены в королеву. Она высока и
стройна; у ней маленькая золотая диадема на черных волосах.
Я посмотрел на Зинаиду - и в это мгновение она мне показалась
настолько выше всех нас, от ее белого лба, от ее недвижных бровей веяло
таким светлым умом и такою властию, что я подумал: "Ты сама эта королева!"
- Все толпятся вокруг нее, - продолжала Зинаида, - все расточают перед
ней самые льстивые речи.
- А она любит лесть? - спросил Лушин.
- Какой несносный! все перебивает... Кто ж не любит лести?
- Еще один, последний вопрос, - заметил Малевский. - У королевы есть
муж?
- Я об этом и не подумала. Нет, зачем муж?
- Конечно, - подхватил Малевский, - зачем муж?
- Silence![Тише! (фр.)] - воскликнул Майданов, который по-французски
говорил плохо.
- Merci, - сказала ему Зинаида. - Итак, ко ролева слушает эти речи,
слушает музыку, но не глядит ни на кого из гостей. Шесть окон раскрыты
сверху донизу, от потолка до полу; а за ними темное небо с большими
звездами да темный сад с большими деревьями. Королева глядит в сад. Там,
около деревьев, фонтан; он белеет во мраке - длинный, длинный, как
привидение. Королева слышит сквозь говор и музыку тихий плеск воды. Она
смотрит и думает: вы все, господа, благородны, умны, богаты, вы окружили
меня, вы дорожите каждым моим словом, вы все готовы умереть у моих ног, я
владею вами... А там, возле фонтана, возле этой плещущей воды, стоит и ждет
меня тот, кого я люблю, кто мною владеет. На нем нет ни богатого платья, ни
драгоценных чнмней, никто его не знает, но он ждет меня и уверен, что я
приду, - и я приду, и нет такой масти, которая бы остановила меня, когда я
захочу пойти к нему, и остаться с ним, и потеряться с ним там, в темноте
сада, под шорох деревьев, под плеск фонтана . Зинаида умолкла
- Это выдумка? - хитро спросил Малевский. Зинаида даже не посмотрела
на него.
- А что бы мы сделали, господа, - вдруг заговорил Лушин, - если бы мы
были в числе гостей и знали про этого счастливца у фонтана?
- Постойте, постойте, - перебила Зинаида, - я сама скажу вам, что бы
каждый .из вас сделал. Вы, Беловзоров, вызвали бы ею на дуэль; вы,
Майданов, написали бы на него эпиграмму . Впрочем, нет - вы не умеете
писать эпиграмм, вы сочинили бы на него длинный ямб, вроде -Барбье, и
поместили бы ваше произведение в "Телеграфе". Вы, Нирмацкий, заняли бы у
него .. нет, вы бы дали ему взаймы денег за проценты, вы, доктор - Она
остановилась. - Вот я про вас не знаю, что бы вы сделали.
- По званию лейб-медика, - отвечал Лушин, - я бы присоветовал королеве
не давать балов, когд.а ей не до гостей...
- Может быть, вы были бы правы. А вы, граф...
- А я? - повторил со своей недоброй улыбкой Малевский..
- А вы бы поднесли ему отравленную конфетку.
Лицо Малевского слегка перекосилось и приняло на миг жидовское
выражение, но он тотчас же захохотал.
- Что же касается до вас, Вольдемар... - продолжала Зинаида, -
впрочем, довольно; давайте играть в другую игру.
- Мсьё Вольдемар, в качестве пажа королевы, держал бы ей шлейф, когда
бы она побежала в сад, - ядовито заметил Малевский.
Я вспыхнул, но Зинаида проворно положила мне на плечо руку и,
приподнявшись, промолвила слегка дрожащим голосом:
- Я никогда не давала вашему сиятельству права быть дерзким и потому
прошу вас удалиться - Она указала ему на дверь.
- Помилуйте, княжна, - пробормотал Малевский и весь побледнел.
- Княжна права, - воскликнул Беловзоров и тоже поднялся.
- Я, ей-богу, никак не ожидал, - продолжал Малевский, - в моих словах,
кажется, ничего не было такого. . у меня и в мыслях не было оскорбить
вас... Простите меня.
Зинаида окинула его холодным взглядом и холодно усмехнулась.
- Пожалуй, останьтесь, - промолвила она с небрежным движением руки. -
Мы с мсьё Вольдемаром напрасно рассердились. Вам весело жалиться. . на
здоровье.
- Простите меня, - еще раз повторил Малевский, а я, вспоминая движение
Зинаиды, подумал опять, что настоящая королева не могла бы с большим
достоинством указать дерзновенному на дверь.
Игра в фанты продолжалась недолго после этой небольшой сцены; всем
немного стало неловко, не столько от самой этой сцены, сколько от другого,
не совсем определенного, но тяжелого чувства. Никто о нем не говорил, но
всякий сознавал его и в себе и в своем соседе. Майданов прочел нам свои
стихи - и Малевский с преувеличенным жаром расхвалил их. "Как ему теперь
хочется показаться добрым", - шепнул мне Лушин. Мы скоро разошлись. На
Зинаиду внезапно напало раздумье; княгиня выслала сказать, что у ней голова
болит; Нирмацкий стал жаловаться на свои рев-матизмы...
Я долго не мог заснуть, меня поразил рассказ Зинаиды.
- Неужели в нем заключался намек? - спрашивал я самого себя, - и на
кого, на что она намекала? И если точно есть на что намекнуть... как же
решиться? Нет, мет, не может быть, - шептал я, переворачиваясь с одной
горячей щеки на другую... Но я вспоминал выражение лица Зинаиды во время ее
рассказа, я вспоминал восклицание, вырвавшееся у
Лушина в Нескучном, внезапные перемены в ее обращении со мною - и
терялся в догадках. "Кто он?" Эти два слова точно стояли перед моими
глазами, начертанные во мраке; точно низкое зловещее облако повисло надо
мною - и я чувствовал его давление и ждал, что вот-вот оно разразится. Ко
многому я привык в последнее время, на многое насмотрелся у Засекиных; их
беспорядочность, сальные огарки, сломанные ножи и вилки, мрачный Вонифатий,
обтерханные горничные, манеры самой княгини - вся эта странная жизнь уже не
поражала меня более... Но к тому, что мне смутно чудилось теперь в Зинаиде,
- я привыкнуть не мог... "Аван-тюрьерка" [авантюристка, искательница
приключений (фр aventunere)], - сказала про нее однажды моя мать.
Авантюрьерка - она, мой идол, мое божество! Это название жгло меня, я
старался уйти от него в подушку, я негодовал - и в то же время, на что бы я
не согласился, чего бы я не дал, чтобы только быть тем счастливцем у
фонтана!..
Кровь во мне загорелась и расходилась. "Сад... фонтан... - подумал я.
- Пойду-ка я в сад". Я проворно оделся и выскользнул из дому. Ночь была
темна, деревья чуть шептали; с неба падал тихий холодок, от огорода тянуло
запахом укропа. Я обошел все аллеи; легкий звук моих шагов меня и смущал и
бодрил; я останавливался, ждал и слушал, как стукало мое сердце - крупно и
скоро. Наконец я приблизился к забору и оперся на тонкую жердь. Вдруг - или
это мне почудилось? - в нескольких шагах от меня промелькнула женская
фигура... Я усиленно устремил взор в темноту - я притаил дыхание. Что это?
Шаги ли мне слышатся - или это опять стучит мое сердце? "Кто здесь?" -
пролепетал я едва внятно. Что это опять? подавленный ли смех?., или шорох в
листьях... или вздох над самым ухом? Мне стало страшно... "Кто здесь?" -
повторил я еще тише.
Воздух заструился на мгновение; по небу сверкнула огненная полоска;
звезда покатилась. "Зинаида?" - хотел спросить я, но звук замер у меня на
губах. И вдруг все стало глубоко безмолвно кругом, как это часто бывает в
средине ночи... Даже кузнечики перестали трещать в деревьях - только окошко
где-то звякнуло. Я постоял, постоял и вернулся в свою комнату, к своей
простывшей постели. Я чувствовал странное волнение: точно я ходил на
свидание - и остался одиноким и прошел мимо чужого счастия.
XVII
На следующий день я видел Зинаиду только мельком: она ездила куда-то с
княгинею на извозчике. Зато я видел Лушина, который, впрочем, едва удостоил
меня привета, и Малевского. Молодой граф осклабился и дружелюбно заговорил
со мною. Из всех посетителей флигелька он один умел втереться к нам в дом и
полюбился матушке. Отец его не жаловал и обращался с ним до
оскорбительности вежливо.
- Ah, monsieur le page! [А, господин паж! (фр )] - начал Малевский, -
очень рад вас встретить. Что делает ваша прекрасная королева?
Его свежее, красивое лицо так мне было противно в эту минуту - и он
глядел на меня так презрительно-игриво, что я не отвечал ему вовсе.
- Вы все сердитесь? - продолжал он. - Напрасно. Ведь не я вас назвал
пажом, а пажи бывают преимущественно у королев. Но позвольте вам заметить,
что вы худо исполняете свою обязанность.
- Как так?
- Пажи должны быть неотлучны при своих владычицах; пажи должны все
знать, что они делают, они должны даже наблюдать за ними, - прибавил он,
понизив голос, - днем и ночью.
- Что вы хотите сказать?
- Что я хочу сказать! Я, кажется, ясно выражаюсь. Днем - и ночью.
Днем еще так и сяк; днем ceeiro и людно; но ночью - тут как раз жди
беды. Советую вам не спать по ночам и наблюдать, наблюдать из всех сил.
Помните - в саду, ночью, у фонтана - вот где надо караулить. Вы мне спасибо
скажете
Малевский засмеялся и повернулся ко мне спиной Он, вероятно, не
придавал особенного значенья тому, что сказал мне; он имел репутацию
отличного мистификатора и ела пился своим умением дурачить людей на
маскарадах, чему весьма способствовала та почти бессознательная лживость,
которою было проникнуто все его существо... Он хотел только подразнить
меня; но каждое его слово протекло ядом по всем моим жилам Кровь бросилась
мне в голову. "А! вот что! - сказал я самому себе, - добро! Стало быть, мои
вчерашние предчувствия были справедливы! Ста ло быть, меня недаром тянуло в
сад! Так не бывать же этому!" - воскликнул я громко и ударил кулаком себя в
грудь, хотя я, собственно, и не знал - чему не бывать. "Сам ли Малевский
пожалует в сад, - думал я (он, может быть, проболтался: на это дерзости у
него станет), - другой ли кто (ограда нашего сада была очень низка, и
никакого труда не стоило перелезть через нее), - но только несдобровать
тому, кто мне попадется! Никому не советую встречаться со мною! Я докажу
всему свету и ей, изменнице (я так-таки и назвал ее изменницей), что я умею
мстить!"
Я вернулся к себе в комнату, достал из письменного стола недавно
купленный английский ножяк, пощупал острие лезвия и, нахмурив брови, с
холодной и сосредоточенной решительностью сунул его себе в карман, точно
мне такие дела делать было не в диво и не впервой. Сердце во мне злобно
приподнялось и окаменело; я до самой ночи не раздвинул бровей и не разжал
губ и то и дело похаживал взад и вперед, стискивая рукою в кармане
разогревшийся нож и заранее приготовляясь к чему-то страшному. Эти новые,
небывалые ощущения до того занимали и даже веселили меня, что собственно о
Зинаиде я мало думал. Мне всё мерещились: Алеко, молодой цыган - "Куда,
красавец молодой? - Лежи...", а потом: "Ты весь обрызган кровью!.. О, что
ты сделал?.." - "Ничего!" С какой жестокой улыбкой я повторил это: ничего!
Отца не было дома; но матушка, которая с некоторого времени находилась в
состоянии почти постоянного глухого раздражения, обратила внимание на мой
фатальный вид и сказала мне за ужином: "Чего ты дуешься, как мышь на
крупу?" Я только снисходительно усмехнулся ей в ответ и подумал: "Если б
они знали!" Пробило одиннадцать часов; я ушел к себе, но не раздевался, я
выжидал полночи; наконец пробила и она. "Пора!" - шепнул я сквозь зубы и,
застегнувшись доверху, засучив даже рукава, отправился в сад.
Я уже заранее выбрал себе место, где караулить. На конце сада, там,
где забор, разделявший наши и засекинские владения, упирался в общую стену,
росла одинокая ель. Стоя под ее низкими, густыми ветвями, я мог хорошо
видеть, насколько позволяла ночная темнота, что происходило вокруг; тут же
вилась дорожка, которая мне всегда казалась таинственной: она змеей
проползала под забором, носившим в этом месте следы перелезавших ног, и
вела к круглой беседке из сплошных акаций. Я добрался до ели, прислонился к
ее стволу и начал караулить.
Ночь стояла такая же тихая, как и накануне; но на небе было меньше туч
- и очертанья кустов, даже высоких цветов, яснее виднелись. Первые
мгновенья ожидания были томительны, почти страшны. Я на все решился, я
только соображал: как мне поступить? Загреметь ли: "Куда идешь? Стой!
сознайся - или смерть!" - или просто поразить... Каждый звук, каждый шорох
и шелест казался мне значительным, необычайным... Я готовился .. Я
наклонился вперед... Но прошло полчаса, прошел час; кровь моя утихала,
холодела; сознание, что я напрасно все это делаю, что я даже несколько
смешон, что Малевский подшутил надо мною, - начало прокрадываться мне в
душу. Я покинул мою засаду и обошел весь сад. Как нарочно, нигде не было
слышно малейшего шума; все покоилось; даже собака наша спала, свернувшись в
клубочек у калитки. Я взобрался на развалину оранжереи, увидел пред собою
далекое поле, вспомнил встречу с Зинаидой и задумался...
Я вздрогнул... Мне почудился скрип отворявшейся двери, потом легкий
треск переломанного сучка. Я в два прыжка спустился с развалины - и замер
на месте. Быстрые, легкие, но осторожные шаги явственно раздавались в саду.
Они приближались ко мне. "Вот он... Вот он, наконец!" - промчалось у меня
по сердцу. Я судорожно выдернул нож из кармана, судорожно раскрыл его -
какие-то красные искры закрутились у меня в глазах, от страха и злости на
голове зашевелились волосы... Шаги направлялись прямо на меня - я сгибался,
я тянулся им навстречу... Показался человек... боже мой! этр был мой отец!
Я тотчас узнал его, хотя он весь закутался в темный плащ и шляпу
надвинул на лицо. На цыпочках прошел он мимо. Он не. заметил меня, хотя
меня ничто не скрывало, но я так скорчился и съежился, что, кажется,
сравнялся с самою землею. Ревнивый, готовый на убийство Отелло внезапно
превратился в школьника... Я до того испугался неожиданного появления отца,
что даже на первых порах не заметил, откуда он шел и куда исчез. Я только
тогда выпрямился и подумал: "Зачем это отец ходит ночью по саду", - когда
опять все утихло вокруг. Со страху я уронил нож в траву, но даже искать его
не стал: мне было очень стыдно. Я разом отрезвился. Возвращаясь домой, я,
однако, подошел к моей скамеечке под кустом бузины и взглянул на окошко
Зинаидиной спальни. Небольшие, немного выгнутые стекла окошка тускло синели
при слабом свете, падавшем с ночного неба. Вдруг - цвет их стал
изменяться... За ними - я это видел, видел явственно - осторожно и тихо
спускалась беловатая штора, спустилась до оконницы - и так и осталась
неподвижной.
- Что ж это такое? - проговорил я вслух, почти невольно, когда снова
очутился в своей комнате. - Сон, случайность или... - Предположения,
которые внезапно вошли мне в голову, так были новы и странны, что я не смел
даже предаться им.
XVIII
Я встал поутру с головною болью. Вчерашнее волнение исчезло. Оно
заменилось тяжелым недоумением и какою-то еще небывалою грустью - точно во
мне что-то умирало.
- Что это вы смотрите кроликом, у которого вынули половину мозга? -
сказал мне, встретившись со мною, Лушин.
За завтраком я украдкой взглядывал то на отца, то на мать: он был
спокоен, по обыкновению; она, по обыкновению, тайно раздражалась. Я ждал,
не заговорит ли отец со мною дружелюбно, как это иногда с ним случалось...
Но он даже не поласкал меня своей вседневною, холодною лаской. "Рассказать
все Зинаиде?.. - подумал я. - Ведь уж все равно - все кончено между нами".
Я отправился к ней, но не только ничего не рассказал ей - даже побеседовать
с ней мне не удалось, как бы хотелось. К княгине на вакансию приехал из
Петербурга родной ее сын, кадет, лет двенадцати; Зинаида тотчас поручила
мне своего брата.
- Вот вам, - сказала она, - мой милый Володя (она в первый раз Так
меня называла), товарищ. Его тоже зовуг-Володей. Пожалуйста, полюбите его;
он еще дичок, но у него сердце доброе. Покажите ему Нескучное, гуляйте с
ним, возьмите его под свое покровительство. Не правда ли, вы это сделаете?
вы тоже такой добрый!
Она ласково положила мне обе руки на плечи - а я совсем потерялся.
Прибытие этого мальчика превращало меня самого в мальчика. Я глядел молча
на кадета, который так же безмолвно уставился на меня. Зинаида
расхохоталась и толкнула нас друг на друга:
- Да обнимитесь же, дети! Мы обнялись.
- Хртите, я вас поведу в сад? - спросил :я кадета.
- Извольте-с, - отвечал он сиплым, прямо кадетским голосом. Зинаида
опять рассмеялась... Я успел заметить, что никогда еще не было у ней на
лице таких прелестных красок. Мы с кадетом отправились. У нас в саду стояли
старенькие качели. Я его посадил на тоненькую дощечку и начал его качать.
Он сидел неподвижно, в новом своем мундирчике из толстого сукна, с широкими
золотыми позументами, и крепко держался за веревки.
- Да вы расстегните свой воротник, - сказал я ему.
- Ничего-с, мы привыкли-с, - проговорил он и откашлялся.
Он походил на свою сестру; особенно глаза ее напоминали. Мне было и
приятно ему услуживать, и в то же время та же ноющая грусть тихо грызла мне
сердце. "Теперь уж я точно ребенок, - думал я, - а вчера..." Я вспомнил,
где я накануне уронил ножик, HI отыскал его. Кадет выпросил его у меня,
сорвал толстый стебель зор)и, вырезал из него дудку и принялся свистать.
Отелло посвистал тоже.
Но зато вечером, как он плакал, этот самый Отелло, на руках Зинаиды,
когда, отыскав его в уголку сада, она спросила
...Закладка в соц.сетях
