Жанр: Классика
Новь
... я показала и что его пустят; и что, если точно
Алексея Дмитрича дома нет, так он и подождать может. На бумаге стояло
крупными буквами: М а ш у р и н а.
- Впустите, - сказал Соломин. - Вас, Марианна, не стеснит, если она
сюда войдет? Она тоже - из наших.
- Нисколько, помилуйте.
Через несколько мгновений на пороге показалась Машурина - в том же
самом платье, в каком мы ее видели в начале первой главы.
XXXI
- Нежданова нет дома? - спросила она; потом, увидела Соломина, подошла
к нему и подала ему руку. - Здравствуйте, Соломин! - На Марианну она только
кинула косвенный взгляд.
- Он скоро вернется, - отвечал Соломин. - Но позвольте спросить, от
кого вы узнали...
- От Маркелова. Впрочем, оно и в городе... двум-трем лицам уже
известно.
- В самом деле?
- Да. Кто-нибудь проболтал. Да и Нежданова, говорят, самого узнали.
- Вот-те и переодевания! - проворчал Соломин. - Позвольте вас
познакомить, - прибавил он громко. - Госпожа Синецкая, госпожа Машурина!
Присядьте.
Машурина слегка кивнула головою и села.
- У меня к Нежданову есть письмо; а к вам, Соломин, словесный запрос.
- Какой? И от кого?
- От известного вам лица.,. Что, у вас... все готово?
- Ничего у меня не готово.
Машурина раскрыла, насколько могла, свои крохотные глазки.
- Ничего?
- Ничего.
- Так-таки решительно ничего?
- Решительно ничего.
- Так и сказать?
- Так и скажите.
Машурина подумала и вынула папироску из кармана.
- Огня можно?
- Вот вам спичка.
Машурина закурила свою папироску.
- "Они" другого ждали, - начала она. - Да и кругом - не так, как у вас.
Впрочем, это ваше дело. А я к вам ненадолго. Только вот с Неждановым
повидаться да письмо передать.
- Куда же вы едете?
- А далеко отсюда. (Она отправлялась, собственно, в Женеву, но не
хотела сказать это Соломину. Она его находила не совсем надежным, да и
"чужая" сидела тут. Машурину, которая едва знала по-немецки, посылали в
Женеву для того, чтобы вручить там неизвестному ей лицу половину куска
картона с нарисованной виноградной веткой и 279 рублей серебром.)
- А Остродумов где? С вами?
- Нет. Он тут близко... застрял. Да этот отзовется. Пимен - не
пропадет. Беспокоиться нечего.
- Вы как сюда приехали?
- На телеге... А то как? Дайте-ка еще спичку...
Соломин подал ей зажженную спичку...
- Василий Федотыч! - прошептал вдруг чей-то голос из-за двери. -
Пожалуйте!
- Кто там? Чего нужно?
- Пожалуйте, - повторил голос внушительно и настойчиво. - Тут пришли
чужие работники, чтой-то толкуют; а Павла Егорыча нету.
Соломин извинился, встал и вышел.
Машурина принялась глядеть на Марианну и глядела долго, так что той
неловко стало.
- Простите меня, - промолвила она вдруг своим грубым, отрывистым
голосом, - я простая, не умею... этак. Не сердитесь; коли хотите - не
отвечайте. Вы та девица, что ушла от Сипягиных?
Марианна несколько изумилась, однако промолвила:
- Я.
- С Неждановым?
- Ну да.
- Позвольте... дайте мне руку. Простите меня, пожалуйста. Вы, стало
быть, хорошая, коли он полюбил вас.
Марианна пожала руку Машуриной.
- А вы коротко знаете Нежданова?
- Я его знаю. Я в Петербурге его видала. Оттого-то я и говорю. Сергей
Михайлыч тоже мне сказывал...
- Ах, Маркелов! Вы его недавно видели?
- Недавно. Теперь он ушел.
- Куда?
- Куда приказано.
Марианна вздохнула.
- Ах, госпожа Машурина, я боюсь за него.
- Во-первых, что я за госпожа? Эти манеры бросить надо. А во-вторых...
вы говорите: "я боюсь". И это тоже не годится. За себя не будешь бояться - и
за других перестанешь. Ни думать о себе, ни бояться за себя - не надо вовсе.
Вот что разве... вот что мне приходит в голову: мне, Фекле Машуриной, легко
этак говорить. Я дурна собою. А ведь вы... вы красавица. Стало быть, это вам
все труднее. (Марианна потупилась и отвернулась.) Мне Сергей Михайлыч
говорил... Он знал, что у меня есть письмо к Нежданову... "Не ходи ты на
фабрику, - говорил он мне, - не носи письма; оно там все взбудоражит.
Оставь! Они там оба счастливы... Так пусть их! Не мешай!" Я бы рада не
мешать... да как быть с письмом?
- Надо отдать его непременно, - подхватила Марианна. - Но только какой
же он добрый, Сергей Михайлович! Неужели он погибнет, Машурина... или в
Сибирь пойдет?
- Что ж? Из Сибири-то разве не уходят? А жизнь потерять?! Кому она
сладка, кому горька. Его-то жизнь - тоже не рафинад.
Машурина снова взглянула на Марианну пристально и пытливо.
- А точно, красавица вы, - воскликнула она наконец, - настоящая птичка!
Я уж думаю: Алексей не идет... Не отдать ли вам письмо? Чего ждать?
- Я ему передам, будьте уверены.
Машурина подперла щеку одной рукой и долго, долго молчала.
- Скажите, - начала она... - извините меня... вы очень его любите?
- Да.
Машурина встряхнула своей тяжелой головой.
- Ну, а о том и спрашивать нечего - любит ли он вас! Я, однако, уеду, а
то запоздаю, пожалуй. Вы ему скажите, что я была здесь... кланялась ему.
Скажите: была Машурина. Вы моего имени не забудете? Нет? Машурина. А
письмо... Постой, куда же это я его сунула?
Машурина встала, отвернулась, делая вид, что шарит у себя в карманах, а
между тем быстро поднесла ко рту маленькую свернутую бумажку и проглотила
ее.
- Ай, батюшки! Вот глупость-то! Неужто ж я его обронила? Обронила и
есть. Ай, беда! Не нашел бы кто... Нету; нигде нету. Вот и вышло так, как
желал Сергей Михайлыч!
- Поищите еще, - шепнула Марианна.
Машурина махнула рукой.
- Нет! Что искать! Потеряла!
Марианна пододвинулась к ней.
- Ну, так поцелуйте меня!
Машурина вдруг обняла Марианну и с неженской силой прижала ее к своей
груди.
- Ни для кого бы я этого не сделала, - проговорила она глухо, - против
совести... в первый раз! Скажите ему, чтобы он был осторожнее... И вы тоже.
Смотрите! Здесь скоро всем худо будет, очень худо. Уходите-ка оба, пока...
Прощайте! - прибавила она громко и резко. - Да вот еще что... скажите ему...
Нет, ничего не надо. Ничего.
Машурина ушла, стукнув дверью, а Марианна осталась в раздумье посреди
комнаты.
- Что это такое? - промолвила она наконец, - ведь эта женщина больше
его любит, чем я его люблю! И что значат ее намеки! И отчего Соломин вдруг
ушел и не возвращается?
Она начала ходить взад и вперед. Странное чувство - смесь испуга, и
досады, и изумления - овладело ею. Зачем она не пошла с Неждановым? Соломин
ее отговорил... но где же он сам? И что такое происходит кругом? Машурина,
конечно, из участия к Нежданову не передала ей того опасного письма... Но
как могла она решиться на такое непослушание? Хотела показать свое
великодушие? С какого права? И почему она, Марианна, была так тронута этим
поступком? Да и была ли она тронута? Некрасивая женщина интересуется молодым
человеком... В сущности - что же в этом необыкновенного? И почему Машурина
предполагает, что привязанность Марианны к Нежданову сильнее чувства долга?
Может быть, Марианна вовсе не требовала этой жертвы? И что могло заключаться
в том письме? Призыв к немедленной деятельности? Так что ж!!
"А Маркелов? Он в опасности... а мы-то что делаем? Маркелов щадит нас
обоих, дает нам возможность быть счастливыми, не разлучает нас... что это?
Тоже великодушие ... или презрение?
И разве мы для этого бежали из того ненавистного дома, чтобы оставаться
вместе и ворковать голубками?" Так размышляла Марианна... и все сильнее и
сильнее разыгрывалась в ней та взволнованная досада. К тому же ее самолюбие
было задето. Почему все ее оставили - все? та "толстая" женщина назвала ее
птичкой, красоткой... почему не прямо куколкой? И отчего это Нежданов
отправился не один, а с Павлом? Точно ему нужен опекун! Да и какие,
собственно, убеждения Соломина? Он вовсе не революционер! И неужели же
кто-нибудь может думать, что она относится ко всему этому не серьезно? Вот
какие мысли кружились, перегоняя одна другую и путаясь, в разгоряченной
голове Марианны. Стиснув губы и скрестив по-мужски руки, села она наконец
возле окна и осталась опять неподвижной, не прислоняясь к спинке стула, -
вся настороженная, напряженная, готовая тотчас вскочить. К Татьяне идти,
работать - она не хотела; она хотела одного: ждать! И она ждала, упорно,
почти злобно. От времени до времени ей самой казалось странным и непонятным
ее собственное настроение... Но все равно! Раз ей даже пришло в голову: уж
не от ревности ли это все в ней? Но, вспомнив фигуру бедной Машуриной, она
только пожала плечом и махнула рукою... не в действительности, а
соответственным этому жесту внутренним движением.
Мариаине долго пришлось ждать; наконец она услышала стук от двух людей,
взбиравшихся по лестнице. Она устремила глаза на дверь... шаги приближались.
Дверь отворилась - и Нежданов, поддерживаемый под руку Павлом, появился на
пороге. Он был смертельно бледен, без картуза; растрепанные волосы падали
мокрыми клочьями на лоб; глаза глядели прямо, ничего не видя. Павел перевел
его через комнату (ноги Нежданова двигались неверно и слабо) и посадил его
на диван.
Марианна вскочила с места.
- Что это значит? Что с ним? Он болен?
Но усаживавший Нежданова Павел отвечал ей с улыбкой, в полуоборот через
плечо:
- Не извольте беспокоиться: это сейчас пройдет... Это только с
непривычки.
- Да что такое? - настойчиво переспросила Марианна.
- Охмелели маленько. Выпили натощак, ну, оно и того!
Марианна нагнулась к Нежданову. Он полулежал поперек дивана; голова его
спустилась на грудь, глаза застилались ... От него пахло водкой: он был
пьян.
- Алексей! - сорвалось у ней с языка.
Он с усилием приподнял отяжелевшие веки и попытался усмехнуться.
- А! Марианна! - пролепетал он, - ты все говорила: о... опрос...
опростелые; вот теперь я настоящий опростелый. Потому весь народ наш всегда
пьян... значит...
Он умолк; потом пробурчал что-то невнятное, закрыл глаза - и заснул.
Павел заботливо уложил его на диван.
- Вы не беспокойтесь, Марианна Викентьевна, - повторил он, - часика два
соснет и встанет как встрепанный.
Марианна намеревалась было спросить, как это случилось, но ее расспросы
удержали бы Павла, а ей хотелось быть одной... то есть ей не хотелось, чтобы
Павел дольше видел его в таком безобразии перед нею. Она отошла к окну, а
Павел, который тотчас все постиг, бережно закрыл ноги Нежданова полами его
кафтана, подложил ему под голову подушечку, еще раз промолвил: ничего! - и
вышел на цыпочках.
Марианна оглянулась. Голова Нежданова тяжело ушла в подушку; на бледном
лице замечалось недвижимое напряжение, как у трудно больного.
"Как же это случилось?" - думала она.
XXXII
А случилось это дело вот как.
Садясь на телегу к Павлу, Нежданов вдруг пришел в весьма возбужденное
состояние; а как только они выехали с фабричного двора и покатили по дороге
в направлении к Т...у уезду, - он начал окликать, останавливать проходивших
мужиков, держать им краткие, но несообразные речи. "Что, мол, вы спите?
Поднимайтесь! Пора! Долой налоги! Долой землевладельцев!" Иные мужики
глядели на него с изумлением; другие шли дальше, мимо, не обращая внимания
на его возгласы: они принимали его за пьяного; один - так даже, придя домой,
рассказывал, что ему навстречу француз попался, который кричал "непонятно
таково, картаво". У Нежданова было довольно ума, чтобы понять, как
несказанно глупо и даже бессмысленно было то, что он делал; но он постепенно
до того "взвинтил" себя, что уже перестал понимать, что умно и что глупо.
Павел старался успокоить его, говорил, что этак помилуйте, нельзя; что вот
скоро будет большое село, первое на границе Т...го уезда - "Бабьи ключи";
что там можно будет поразведать... но Нежданов не унимался... И в то же
время лицо у него было какое-то печальное, почти отчаянное. Лошадка у них
была пребойкая, кругленькая, с остриженной гривой на зарезистой шее; она
очень хлопотливо перебирала своими крепкими ножками и все просила поводьев,
точно на дело спешила и нужных людей везла. Не доезжая "Бабьих ключей",
Нежданов заметил - в стороне от дороги перед раскрытым хлебным амбаром -
человек восемь мужиков; он тотчас соскочил с телеги, подбежал к ним и минут
с пять говорил поспешно, с внезапными криками, наотмашь двигая руками.
Слова: "За свободу! Вперед! Двинемся грудью!" - вырывались хрипло и звонко
из множества других, менее понятных слов. Мужики, которые собрались перед
амбаром, чтобы потолковать о том, как бы его опять насыпать - хоть для
примера (он был мирской, следовательно пустой), - уставились на Нежданова и,
казалось, с большим вниманием слушали его речь, но едва ли что-нибудь в
толк взяли, потому что когда он, наконец, бросился от них прочь, крикнув
последний раз: "Свобода!" - один из них, самый прозорливый, глубокомысленно
покачав головою, промолвил: "Какой строгий!" - а другой заметил: "Знать,
начальник какой!" - на что прозорливец возразил: "Известное дело - даром
глотку драть не станет. Заплачут теперича наши денежки!" Сам Нежданов,
взлезая на телегу и садясь возле Павла, подумал про себя: "Господи! какая
чепуха! Но ведь никто из нас не знает, как именно следует бунтовать народ -
может быть, оно и так? Разбирать тут некогда! Валяй! На душе скребет?
Пускай!" Въехали они на улицу. По самой середине ее, перед кабаком,
толпилось довольно много народу. Павел хотел было удержать Нежданова; но уж
он кувырком слетел с телеги - да с воплем: "Братцы!" в толпу... Она
расступилась немного, и Нежданов пустился опять проповедовать, не глядя ни
на кого - и как бы сердясь и плача. Но результат тут вышел другой, чем перед
амбаром. Какой-то громадный парень с безбородым, но свирепым лицом, в
коротком засаленном полушубке, высоких сапогах и бараньей шапке, подошел к
Нежданову - и, с размаху треснув его по плечу: "Ладно! Молодца! - гаркнул он
зычным голосом, - только стой! аль не знаешь, сухая ложка рот дерет? Подь
сюда! Тут разговаривать много ловчей". Он потащил Нежданова в кабак;
остальная толпа повалила за ними гурьбой."Михеич! - крикнул парень, - ну-тка
- десятикопеечную! Мою любимую стопку! Приятеля угощаю! Кто он такой, чьего
роду и племени - бес его ведает, да бояр честит лихо. Пей! - обратился он к
Нежданову, подавая ему тяжелый, полный, мокрый снаружи, словно потный,
стакан, - пей, коли ты точно о нашем брате печалуешься!" - "Пей!" - зашумели
голоса. Нежданов схватил стопку (он был как в чаду), закричал: "За вас,
ребята !" - и выпил ее разом. Ух! Он выпил ее с той же отчаянной отвагой, с
какой он бросился бы на штурм батареи или на строй штыков... Но что с ним
сделалось! Что-то ударило вдоль спины да по ногам, обожгло ему горло, грудь,
желудок, выдавило слезы на глаза... Судорога отвращения пробежала по всему
его телу, и он едва сладил с нею... Он закричал во всю голову, чтобы только
чем-нибудь утишить ее. В темной комнате кабака стало вдруг жарко; и липко, и
душно; что народу набралось!
Нежданов начал говорить, говорить долго, кричать с ожесточеньем, с
яростью, хлопать по каким-то широким деревянным ладоням, целовать какие-то
осклизлые бороды... Громадный парень в полушубке тоже целовался с ним - чуть
ребра ему не продавил. Но этот оказался каким-то извергом. "Перерву глотку!
- рычал он, - перерву глотку всякому, кто нашего брата забижает! А не то -
мякну его по макушке... Он у меня запищит! Ведь мне что: я мясником был;
дела-то эти знаю хорошо!" И при том он показывал свой громадный, покрытый
веснушками кулак... И вот - господи! опять кто-то заревел: "Пей!" - и
Нежданов опять выпил этот гадкий яд. Но этот второй раз был ужасен! Его
точно рвануло по внутренностям тупыми крючьями. Голова поплыла - пошли
зеленые круги. Гам поднялся, звон... О ужас!.. Третья стопка... Неужто он и
ее проглотил? Багровые носы полезли к нему, пыльные волосы, загорелые шеи,
затылки, иссеченные сетками морщин. Жесткие руки хватали его. "Усердствуй! -
орали неистовые голоса. - Беседуй! Позавчера такой же чужак расписывал
важно. Валяй, такой-сякой!.." Земля заколыхалась под ногами Нежданова.
Собственный голос казался ему чужим, как бы извне приходящим...Смерть это,
что ли? И вдруг впечатление свежего воздуха на лице - и нет уже ни толкотни,
ни красных рож, ни смрада от вина, от овчин, от дегтя, от кожи... И он опять
уже сидит на телеге с Павлом, сперва порывается и кричит: "Куда? Стой! Я еще
ничего не успел сказать им, надо растолковать... - а потом прибавляет: - Да
ты сам, черт, лукавый человек, какие твои мнения?" А Павел ему отвечает:
"Хорошо бы, кабы не было господ и земли все были бы наши - чего бы лучше? -
да приказа такого еще не вышло"; а сам тихонько заворачивает лошадь назад,
да вдруг бьет ее вожжами по спипе, да прочь во всю прыть от того гвалта и
гула... да на фабрику...
Дремлет Нежданов - и покачивается он, а ветер ему приятно дует в лицо и
не дает возникать дурным мыслям ...
Только досадно ему, что как же это ему не дали высказаться ... И опять
ветер ласкает его воспаленное лицо.
А там мгновенное явление Марианны, мгновенное, жгучее чувство позора -
и сон, глубокий, мертвый сон... Все это рассказал Павел потом Соломину. Не
скрыл он также и того, что сам не помешал Нежданову выпить... а то так-таки
не вывел бы его из кружала. Другие бы его не пустили.
- Ну, а как заслабел-то он очень, я и попросил с поклонами: "Господа,
мол, честные, отпустите паренька; видите, млад больно..." Ну и отпустили;
только полтинник магарыча, говорят, подавай! Я так и дал.
- И хорошо сделал, - похвалил его Соломин.
Нежданов спал; а Марианна сидела под окном и глядела в палисадник. И
странное дело! Нехорошие, почти злые чувства и мысли, волновавшие ее до
прибытия Нежданова с Павлом, покинули ее разом; сам Нежданов нисколько не
был ни противен ей, ни гадок: она жалела его. Она знала очень хорошо, что он
не развратник и не пьяница - и уже думала о том, что сказать ему, когда он
проснется, что-нибудь дружелюбное, чтобы он не слишком совестился и
огорчался. "Надо так сделать; надо, чтобы он сам рассказал, как эта беда
стряслась над ним".
Она не волновалась; но ей было грустно... безотрадно грустно. На нее
как будто повеяло настоящим запахом того мира, куда она стремилась... и
содрогнулась она от этой грубости и темноты. Какому Молоху собиралась она
принести себя в жертву?
Однако - нет! Быть не может! Это - так; это случайно и сейчас пройдет.
Мгновенное впечатление, которое потому только ее поразило, что было слишком
неожиданно. Она встала, подошла к дивану, на котором лежал Нежданов, утерла
платком его бледный, даже во сне мучительно стянутый лоб, откинула назад его
волосы... Ей снова стало жалко его; так мать жалеет своего больного ребенка.
Но глядеть на него ей было немного жутко - и она тихонько ушла в свою
комнату, оставив дверь незапертою.
Никакой работы не взяла она в руки; и села опять - и опять нашли на нее
думы. Она чувствовала, как время таяло, как минута исчезала за минутой, и ей
было даже приятно это чувствовать, и сердце у ней билось - и она опять
принялась ждать чего-то.
Куда это Соломин делся?
Дверь тихонько скрипнула - и Татьяна вошла в комнату.
- Что вам? - спросила Марианна почти с досадой.
- Марианна Викентьевна, - начала Татьяна вполголоса. - Вот что. Вы не
огорчайтесь; потому дело житейское; и еще, слава богу...
- Я нисколько не огорчаюсь, Татьяна Осиповна, - перебила ее Марианна. -
Алексей Дмитрич не совсем здоров, важность невелика!..
- Ну и чудесно! А то я думаю: не идет моя Марианна Викентьевна; думаю:
что с ней? Но я все-таки не пошла бы к вам, потому в этом разе первое
правило: не трожь, не ворошь! Только тут явился к нам на фабрику какой-то -
кто его знает? Маленький такой да хроменький: вынь да положь ему Алексея
Дмитрича! И что за чудеса: сегодня утром эта женка его спрашивала... а
теперь вот этот хромой. А коли, говорит, Алексея Дмитрича нет, - подавай
ему Василья Федотыча! Не пойду без того, говорит; потому, говорит, дело
оченно важное. Мы его гнать, как ту женку. Василия-то Федотыча, точно,
нет... отлучился; а тот-то, хромой: - Не пойду, говорит, буду ждать хотя до
ночи... Так по двору и ходит. Вот подите сюда, в коридорчик; увидеть его из
окошка можете... Не узнаете ли, что за кавалер такой.
Марианна последовала за Татьяной - ей пришлось пройти мимо Нежданова, и
она опять заметила болезненно нахмуренный лоб и опять провела по нем
платком. Сквозь пыльное стекло окошка она увидела посетителя, о котором
говорила Татьяна. Он был ей незнаком. Но в ту же минуту из-за угла дома
показался Соломин.
Маленький хромой человечек быстро подошел к нему, протянул ему руку.
Соломин взял ее. Он, очевидно, знал этого человека. Оба скрылись...
Но вот уже слышатся их шаги по лестнице... Они идут сюда...
Марианна проворно вернулась в свою комнату - и остановилась посередине,
с трудом переводя дыхание. Ей было страшно... чего? Она сама не знала.
Голова Соломина показалась в дверях.
- Марианна Викентьевна, позвольте войти к вам. Я привел человека,
которого вам непременно нужно видеть.
Марианна только головой кивнула в ответ, и вслед за Соломиным явился -
Паклин.
XXXIII
- Я друг вашего супруга, - промолвил он, низко склоняясь перед
Марианной и как бы стараясь скрыть от нее свое перетревоженное, перепуганное
лицо; я также друг Василия Федотыча. Алексей Дмитрич спит - он, я слышу,
нездоров; а я, к сожаленью, привез дурные вести, которые я уже успел частью
сообщить Василию Федотычу и вследствие которых нужно принять некоторые
решительные меры.
Голос Паклина беспрестанно обрывался, как у человека, которого сушит и
мучит жажда. Вести, которые он привез, были действительно очень дурны.
Маркелова схватили крестьяне и препроводили в город. Дурковатый приказчик
выдал Голушкина: его арестовали. Он в свою очередь все и всех выдает, желает
перейти в православие, жертвует в гимназию портрет митрополита Филарета и
препроводил уже пять тысяч рублей для раздачи "увечным воинам". Нет никакого
сомнения, что он выдал Нежданова; полиция может ежеминутно нагрянуть на
фабрику. Василию Федотычу тоже грозит опасность. - Что касается до меня, -
прибавил Паклин, - то я удивляюсь, как я еще расхаживаю на свободе; хотя
ведь, собственно, политикой я никогда не занимался и ни в каких планах не
участвовал! Я воспользовался забывчивостью или оплошностью полиции, чтобы
предуведомить вас и сообразить, какие можно употребить средства... к
удалению всяких неприятностей.
Марианна выслушала Паклина до конца. Она не испугалась - она даже
осталась спокойною... Но ведь точно! надобно же было что-нибудь предпринять!
Первым ее движением было обратить глаза на Соломина.
Он тоже казался спокойным; только вокруг губ чуть-чуть шевелились
мускулы - и это была не его обычная улыбка.
Соломин понял значение Марианнина взгляда: она ждала, что он скажет,
чтобы так поступить.
- Дело действительно довольно щекотливое, - начал он, - Нежданову, я
полагаю, не худо на время скрыться. Кстати, каким манером узнали вы, что он
здесь, господин Паклин?
Паклин махнул рукою.
- Один индивидум сказал. Видел его, когда он расхаживал по окрестностям
и проповедовал. Ну и выследил его, хоть и не с дурной целью. Он из
сочувствующих. Извините, - прибавил он, обратившись к Марианне, - но,
право же, друг наш Нежданов был очень... очень неосторожен.
- Упрекать его теперь не к чему, - заговорил опять Соломин. - Жаль, что
с ним посоветоваться нельзя; но до завтра болезнь его пройдет, а полиция не
так быстра, как вы предполагаете. Ведь и вам, Марианна Викентьевна, придется
с ним удалиться.
- Непременно, - глухо, но твердо отвечала Марианна.
- Да! - сказал Соломин. - Надо будет подумать; надо будет поискать: где
и как?
- Позвольте изложить вам одну мысль, - начал Паклин, - мысль эта пришла
мне в голову, когда я сюда ехал. Спешу заметить, что извозчика из города я
отпустил за версту отсюда.
- Какая эта мысль? - спросил Соломин.
- Вот что. Дайте мне сейчас лошадей... и я поскачу к Сипягиным.
- К Сипягиным! - повторила Марианна. - Зачем?
- А вот увидите.
- Да разве вы их знаете?
- Ни малейше! Но послушайте. Обсудите мою мысль хорошенько. Она мне
кажется просто гениальной. Ведь Маркелов - зять Сипягина, брат его жены. Не
так ли? Неужели же этот барин ничего не сделает, чтобы спасти его? И к тому
же - сам Нежданов! Положим, что господин Сипягин сердит на него... Но ведь
все же Нежданов стал его родственником, женившись на вас. И опасность,
которая висит над головою нашего друга...
- Я не замужем, - заметила Марианна.
Паклин даже вздрогнул.
- Как?! Не успели в течение всего этого времени! Ну, ничего, - прибавил
он, - соврать можно. Все равно: вы теперь вступите же в брак. Право, другого
ничего не придумаешь! Обратите внимание на то, что до сих пор Сипягин не
решился вас преследовать. Следовательно, в нем есть некоторое...
великодушие. Я вижу, вам это выражение не нравится - скажем: некоторая
чванливость. Отчего же нам ею не воспользоваться и в данном случае?
Посудите!
Марианна подняла голову и провела рукой по волосам.
- Вы можете пользоваться чем вам угодно для Маркелова, господин
Паклин... или для вас самих; но мы с Алексеем не желаем ни заступничества,
ни покровительства господина Сип
...Закладка в соц.сетях
