Жанр: Классика
Яков пасынков
... разлюбил. Что пользы вздыхать понапрасну? Пасынков
перевернулся ко мне лицом.
- А я, брат,- начал он, и губы его задрожали,- не тебе чета: я до сих
пор не разлюбил ее.
- Как! - воскликнул я с невыразимым изумлением,- разве ты любил ее?
- Любил,- медленно проговорил Пасынков и занес обе руки за голову.- Как
я ее любил, это известно одному богу. Никому я не говор ил об этом, никому в
мире, и не хотел никому говорить... да уж так! На свете мало, говорят, мне
остается жить... Куда ни шло!
Неожиданное признание Пасынкова до того меня удивило, что я решительно
не мог ничего сказать и только дум ал: "Возможно ли? как же я этого не
подозревал?"
- Да,-продолжал он, как бы говоря с самим собою,- я ее любил. Я не
перестал ее любить даже тогда,когда узнал,что сердце ее принадлежит Асанову.
Но тяжело мне было узнать это! Если б она тебя полюбила, я бы по крайней
мере за тебя порадовался;
но Асанов... Чем он мог ей понравиться? Его счастье! А изменить своему
чувству, разлюбить она уж не могла. Честная душа не меняется...
Я вспомнил посещение Асанова после рокового обеда, вмешательство
Пасынкова и невольно всплеснул руками.
- Ты от меня все это узнал, бедняк! - воскликнул я,- и ты же взялся
пойти к ней тогда!
- Да,- заговорил опять Пасынков,- это объяснение с ней... я его никогда
не забуду. Вот когда я узнал, вот когда я понял, что значит давно мною
избранное слово: Resignation. Но все же она осталась моей постоянной мечтой,
моим идеалом... А жалок тот, кто живет без идеала!
Я глядел на Пасынкова: глаза его, словно устремленные вдаль, блестели
лихорадочным блеском.
- Я любил ее, - продолжал он, - я любил ее, ее, спокойную, честную,
недоступную, неподкупную; когда она уехала, я чуть не помешался с горя... С
тех пор я уж никого не любил...
И вдруг, отвернувшись, он прижал лицо к подушке и тихо заплакал.
Я вскочил, нагнулся к нему и начал утешать его...
- Ничего,- промолвил он, приподняв голову и встряхнув волосами,- это
так; немножко горько стало, немножко жалко... себя, то есть... Но все это
ничего. Все стихи виноваты. Прочти-ка мне другие, повеселее.
Я взял Лермонтова, стал быстро переворачивать страницы;
но мне, как нарочно, все попадались стихотворения, которые могли опять
взволновать Пасынкова. Наконец я прочел ему "Дары Терека".
- Трескотня риторическая! - проговорил мой бедный друг тоном
наставника,-а есть хорошие места. Я, брат, без тебя сам попытался в поэзию
пуститься и начал одно стихотворение: "Кубок жизни" - ничего не вышло! Наше
дело, брат, сочувствовать, не творить... Однако я что-то устал; сосну-ка я
маленько - как ты полагаешь? Экая славная вещь сон, подумаешь! Вся жизнь
наша-сон, и лучшее в ней опять-таки сон.
- А поэзия? - спросил я.
- И поэзия - сон, только райский.
Пасынков закрыл глаза.
Я постоял немного у его постели. Не думал я, чтоб он мог скоро уснуть,
однако дыхание его становилось ровнее и продолжительнее. Я на цыпочках вышел
вон, вернулся в свою комнату и лег на диван. Долго думал я о том, что мне
сказал Пасынков, припоминал многое, дивился, наконец заснул сам...
Кто-то толкнул меня; я очнулся: передо мной стоял Елисей.
- Пожалуйте к барину,- сказал он. Я тотчас встал.
- Что с ним?
- Бредит.
- Бредит? А прежде с ним этого не бывало?
- Нет, и в прошедшую ночь бредил, только сегодня что-то страшно.
Я вошел в комнату Пасынкова. Он не лежал, а сидел на своей постели,
наклонясь всем туловищем вперед, тихо разводил руками, улыбался и говорил,
все говорил голосом беззвучным и слабым, как шелест тростника. Глаза его
блуждали. Печальный свет ночника, поставленного на полу и загороженного
книгою, лежал недвижным пятном на потолке; лицо Пасынкова казалось еще
бледнее в полумраке.
Я подошел к нему, окликнул его - он не отозвался. Я стал прислушиваться
к его лепету: он бредил о Сибири, о ее лесах. По временам был смысл в его
бреде.
"Какие деревья! - шептал он,- до самого неба. Сколько на них инею!
Серебро... Сугробы... А вот следы маленькие... то зайка скакал, то бел
горностай... Нет, это отец пробежал с моими бумагами. Вон он... Вон он! Надо
идти; луна светит. Надо идти сыскать бумаги... А! Цветок, алый цветок - там
Софья... Вот колокольчики звенят, то мороз звенит... Ах нет; это глупые
снегири по кустам прыгают, свистят...Вишь, краснозобые! Холодно... А! вот
Асанов... Ах да, ведь он пушка-медная пушка, и лафет у него зеленый. Вот
отчего он нравится. Звезда покатилась? Нет, это стрела летит... Ах, как
скоро, и прямо мне в сердце!.. Кто это выстрелил? Ты, Сонечка?"
Он нагнул голову и начал шептать бессвязные слова. Я взглянул на
Елисея: он стоял, заложив руки за спину, и жалостно глядел на своего
господина.
- А что, брат, ты сделался практическим человеком? - спросил он вдруг,
устремив на меня такой ясный, такой сознательный взгляд, что я невольно
вздрогнул и хотел было ответить, но он тотчас же продолжал: - А я, брат, не
сделался практическим человеком, не сделался, что ты будешь делать!
Мечтателем родился, мечтателем! Мечта, мечта... Что такое мечта? Мужик
Собаке-вича - вот мечта. Ох!..
Почти до самого утра бредил Пасынков; наконец он понемногу утих,
опустился на подушку и задремал. Я вернулся к себе в комнату. Измученный
жестокою ночью, я заснул крепко.
Елисей опять меня разбудил.
- Ах, батюшка! - заговорил он трепетным голосом.- Мне сдается, Яков
Иваныч помирает...
Я побежал к Пасынкову. Он лежал неподвижно. При свете .начинавшегося
дня он уж казался мертвецом. Он узнал меня.
- Прощай,- прошептал он,- поклонись ей, умираю...
- Яша! - воскликнул я,- полно! ты будешь жить...
- Нет, куда! Умираю... Вот возьми себе на память... (Он указал рукой на
грудь.) Что это? - заговорил он вдруг,- посмотри-ка: море... все золотое, и
по нем голубые острова, мраморные храмы, пальмы, фимиам...
Он умолк... потянулся...
Через полчаса его не стало. Елисей с плачем припал к его ногам. Я
закрыл ему глаза.
На шее у него была небольшая шелковая ладонка на черном шнурке. Я взял
ее к себе.
На третий день его похоронили... Благороднейшее сердце скрылось
навсегда в могиле! Я сам бросил на него первую горсть земли.
Прошло еще полтора года. Дела заставили меня заехать в Москву. Я
поселился в одной из хороших тамошних гостиниц. Однажды, проходя по
коридору, взглянул я на черную доску с именами проезжих и чуть не вскрикнул
от изумления: против двенадцатого нумера стояло четко написанное мелом имя
Софьи Николаевны Асановой. В последнее время я случайно услышал много
нехорошего о ее муже; узнал, что он пристрастился к вину, к картам,
разорился и вообще дурно ведет себя. О его жене отзывались с уважением... Не
без волнения вернулся я к себе в комнату. Давным-давно застывшая страсть как
будто шевельнулась в сердце, и оно забилось. Я решился сходить к Софье
Николаевне. "Сколько времени протекло со дня нашей разлуки,- думал я,- она,
вероятно, забыла все, что было тогда между нами".
Я послал к ней Елисея, которого после смерти Пасынкова взял к себе в
услужение, с моей визитной карточкой, и велел спросить, дома ли она и могу
ли я ее видеть. Елисей скоро вернулся и объявил, что Софья Николаевна дома и
принимает.
Я отправился к Софье -Николаевне. Когда я вошел к ней, она стояла
посреди комнаты и прощалась с каким-то высоким и плотным господином. "Как вы
хотите,- говорил он густым и зычным голосом,- он не безвредный человек, он
бесполезный человек; а всякий бесполезный человек в благоустроенном обществе
вреден, вреден, вреден!"
С этими словами высокий господин вышел. Софья Николаевна обратилась ко
мне.
- Как давно мы не видались! - проговорила она.- Сядьте, прошу вас...
Мы сели. Я посмотрел на нее... Увидеть после долгой разлуки черты лица,
некогда дорогого, быть может любимого, узнавать их и не узнавать, как будто
сквозь прежний, все еще не забытый облик-выступил другой, хотя похожий, но
чуждый; мгновенно, почти невольно заметить следы, наложенные временем,- все
это довольно грустно. "И я, должно быть, также изменился",- думает каждый
про себя...
Впрочем, Софья Николаевна не очень постарела; но когда я видел ее в
последний раз - ей минул шестнадцатый год, а с тех пор прошло девять лет.
Черты лица ее стали еще правильнее и строже; они по-прежнему выражали
искренность чувств и твердость; но вместо прежнего спокойствия в них
высказывалась какая-то затаенная боль и тревога. Глаза ее углубились и
потемнели. Она стала походить на свою мать...
Софья Николаевна первая начала разговор.
- Переменились мы оба,- начала она.- Где вы были все это время?
- Скитался кой-где,- ответил я.- А вы все в деревне жили?
- Большею частью в деревне. Я и теперь здесь только проездом.
- Что ваши родители?
- Матушка моя скончалась, а батюшка все в Петербурге;
брат на службе; Варя с ними живет.
- А ваш супруг?
- Мой муж? - заговорила она несколько торопливым голосом,- он теперь в
южной России, на ярмарках. Он, вы знаете, всегда любил лошадей и конский
завод у себя завел... так вот для этого... он лошадей теперь покупает.
В это мгновенье вошла в комнату девочка лет восьми, причесанная
по-китайски, с очень острым и живым личиком, с большими темно-серыми
глазами. Увидев меня, она тотчас отставила свою
маленькую ножку, проворно присела и подошла к Софье Николаевне.
- Вот, рекомендую вам, моя дочка,- сказала Софья Николаевна, тронув
девочку пальцем под кругленький подбородок,- никак не хотела дома остаться -
упросила меня взять ее с собой.
Девочка окинула меня своими быстрыми глазами и чуть-чуть прищурилась.
- Она у меня молодец,- продолжала Софья Николаевна,- ничего не боится.
И учится хорошо; за это я должна ее похвалить.
- Comment se nornme monsieur? 1 - спросила вполголоса девочка,
нагнувшись к матери.
Софья Николаевна назвала меня. Девочка опять на меня взглянула.
- Вас как зовут? - спросил я ее.
- Меня зовут Лидией,- ответила девочка, смело глядя мне в глаза.
- Вас, должно быть, балуют,- заметил я.
- Кто меня балует?
- Как кто? да, я думаю, все, начиная с ваших родителей. (Девочка молча
посмотрела на свою мать.) Я воображаю, Константин Александрыч...-продолжал
я.
-Да, да,-подхватила Софья Николаевна, между тем как дочка ее не
спускала с нее внимательного взора,-муж мой, конечно... он очень любит
детей.
Странное выражение промелькнуло в умном личике Лидии. Ее губки слегка
надулись; она потупилась.
- Скажите,- поспешно прибавила Софья Николаевна,- ведь вы здесь по
делам?
- По делам... И вы также?
- И я... В отсутствие мужа, вы понимаете, поневоле займешься делами.
- Maman! 2 - начала было Лидия.
-Quoi, mon enfant? 3
- Non -rien... Je te dirai apres *. Софья Николаевна усмехнулась и
пожала плечом. Мы оба помолчали, а Лидия с важностью скрестила руки на
груди.
- Скажите, пожалуйста,- начала опять Софья Николаевна,- помнится, у вас
был приятель... как его бишь звали? такое доброе у него было лицо... он все
стихи читал; такой восторженный...
- Не Пасынков ли?
- Да, да, Пасынков... где он теперь?
- Как звать господина? (франц.)
2 Мама! (франц.)
3 Что, дитя мое? (франц.)
- Ничего... Я тебе потом скажу (франц.).
- Он умер.
- Умер? - повторила Софья Николаевна. - Как жаль!..
- Я его видала? - спросила торопливым шепотом девочка.
- Нет, Лидия, не видала. Как жаль! - повторила Софья Николаевна.
- Вы жалеете о нем...-начал я,-что ж, если б вы его знали, как я знал
его?.. Но позвольте спросить, почему вы заговорили именно о нем?
- Так, не знаю, право... (Софья Николаевна опустила глаза.) Лидия,-
прибавила она,- ступай к своей няне.
- Ты меня позовешь, когда можно будет? - спросила девочка.
- Позову.
Девочка вышла. Софья Николаевна обратилась ко мне:
- Расскажите мне, пожалуйста, все, что вы знаете о Пасын-кове.
Я начал рассказывать. Я очертил в кратких словах всю жизнь моего друга,
постарался, насколько сумел, изобразить душу его, описал его последнюю
встречу со мною, его кончину.
- И вот какой человек,- воскликнул я, оканчивая свой рассказ,-отошел от
нас, незамеченный, почти не оцененный! И это бы еще не беда. Что значит
людская оценка? Но мне больно, мне обидно то, что такой человек, с таким
любящим и преданным сердцем, умер, не испытав ни разу блаженства взаимней
любви, не возбудив участия ни в одном женском сердце, его достойном!..
Пускай наш брат не изведает этого блаженства: он его и не стоит;
но Пасынков!.. И притом разве не встречал я на своем веку тысячу людей,
которые ни в каком отношении не могли с ним сравниться и которых любили?
Неужели же должно думать, что некоторые недостатки в человеке -
самоуверенность, например, или легкомыслие - необходимы для того, чтоб
женщина к нему привязалась? Или любовь боится совершенства, возможного на
земле совершенства, как чего-то чуждого и страшного для нее?
Софья Николаевна выслушала меня до конца, не спуская с меня своих
строгих и проницательных глаз и не разжимая губ;
только брови ее изредка морщились.
- Почему вы полагаете,- промолвила она, помолчав немного,- что вашего
друга ни одна женщина не полюбила?
- Потому, что я это знаю, знаю наверное. Софья Николаевна хотела было
что-то сказать и остановилась. Она, казалось, боролась сама с собой.
- Вы ошибаетесь,- заговорила она наконец,- я знаю женщину, которая
горячо полюбила вашего покойного друга; она любит и помнит его до сих пор...
и весть о его кончине поразит ее глубоко.
- Кто эта женщина? - позвольте узнать.
- Моя сестра, Варя.
- Варвара Николаевна! - воскликнул я с изумлением.
- Да.
- Как? Варвара Николаевна?-повторил я,-эта...
- Я договорю вашу мысль,- продолжала Софья Николаевна,- эта холодная,
равнодушная, вялая, по-вашему, девушка любила вашего друга: оттого она не
вышла замуж и не выйдет. До нынешнего дня я одна про это знала: Варя умерла
бы скорее, чем выдать свою тайну. В нашей семье мы умеем молчать и терпеть.
Я долго и пристально посмотрел на Софью Николаевну, невольно размышляя
о горьком значении ее последних слов.
- Вы меня удивили,- промолвил я наконец.- Но знаете ли, Софья
Николаевна, если б я не боялся возбудить в вас неприятных воспоминаний, я
тоже в свою очередь мог бы удивить вас...
- Я вас не понимаю,- возразила она медленно и с некоторым смущением.
- Вы точно меня не понимаете,- сказал я, поспешно вставая,- и потому
позвольте мне вместо словесного объяснения прислать вам одну вещь...
- Но что такое? - спросила она.
- Не беспокойтесь, Софья Николавна, речь идет не обо мне.
Я поклонился и вернулся к себе в комнату,достал ладонку, снятую мною с
Пасынкова, и послал ее к Софье Николаевне с следующей запиской:
"Ладонку эту покойный мой друг носил постоянно на груди и скончался с
нею. В ней находится одна ваша записка к нему, совершенно незначительная по
содержанию; вы можете прочесть ее. Он носил ее потому, что любил вас
страстно, в чем он признался мне только накануне своей смерти. Теперь, когда
он умер, почему вам не узнать, что и его сердце вам принадлежало?"
Елисей скоро вернулся и принес мне обратно ладонку.
- Что? - спросил я, - она ничего не велела сказать мне?
- Ничего-с. Я помолчал.
- Прочла она мою записку?
-• Должно быть, прочитали-с; ихняя девушка к ним носила. "Недоступная!"
- подумал я, вспомнив последние слова Пасынкова.
- Ну, ступай,- промолвил я громко. Елисей улыбнулся как-то странно и не
вышел.
- К вам-с...-начал он,-пришла одна девушка.
- Какая девушка? Елисей помолчал.
- Вам покойный барин ничего не говорили-с?
- Нет... Что такое?
- Они, как в Новгороде были,- продолжал он, трогая рукой притолку,- с
одной, примерно сказать, девушкой знакомство свели. Так вот эта девушка вас
видеть желают-с. Я ее намедни на улице встретил. Я ей сказал: "Приходи; коли
барин прикажет, я пущу".
- Проси, проси ее, разумеется. Да что... какая она?
- Простая-с... из мещанок-с... русская.
- Покойный Яков Иваныч любил ее?
- Ничего... любили-с. Ну и она... Как узнала, что барин скончался,
оченно убивалась. Девушка ничего, хорошая-с.
- Проси ее, проси.
Елисей вышел и тотчас же возвратился. За ним шла девушка в ситцевом
пестром платье и с темным платком на голове, до половины закрывавшим ее
лицо. Увидев меня, она застыдилась и отвернулась.
- Чего ты?-сказал ей Елисей,-ступай, не бойся. Я подошел к ней и взял
ее за руку.
- Как вас зовут? - спросил я ее.
- Машей,- отвечала она тихим голосом, украдкой взглянув на меня.
На вид она казалась лет двадцати двух или двадцати трех;
лицо имела круглое, довольно простое, но приятное, нежные щеки, кроткие
голубые глаза и маленькие, очень красивые и чистые руки. Одета она была
опрятно.
- Вы знали Якова Иваныча? - продолжал я.
- Знавала-с,- проговорила она, подергивая кончики платка, и слезы
выступили на ее веки...
Я попросил ее сесть.
Она тотчас села на край стула, не чинясь и не жеманясь. Елисей вышел.
- Вы с ним в Новгороде познакомились?
- В Новгороде-с,- отвечала она, заложив обе руки под . платок.-Я только
третьего дня от Елисея Тимофеича узнала о их кончине-с. Яков Иваныч, как в
Сибирь отъехали, писать обещались, и два раза писали, а больше не писали-с.
Я бы за ними и в Сибирь поехала, да они не хотели-с.
- У вас в Новгороде есть родственники?
- Есть.
- Вы с ними жили?
- Я жила-с матушкой и с сестрой с замужней; а после матушка на меня
прогневалась, да и сестре тесно стало: у них детей много; я и переехала. Я
всегда надеялась на Якова Иваныча и ничего не желала, как только его видеть,
а они со мной завсегда были ласковы - спросите хоть Елисея Тимофеича.
Маша помолчала.
- У меня и письма их есть,- продолжала она.- Вот по-смотрите-с.
Она достала из кармана несколько писем и подала мне.
- Прочтите-с,- прибавила она.
Я развернул одно письмо и узнал руку Пасынкова.
"Милая Маша! (писал он крупным, разборчивым почерком) ты вчера
прислонилась своей головкой к моей голове, и когда я спросил: зачем ты это
делаешь? ты мне сказала: хочу послушать, о чем вы думаете. Я тебе скажу, о
чем я думал: я думал, как хорошо бы выучиться Маше грамоте! Она бы вот это
письмо разобрала..."
Маша заглянула в письмо.
- Это они мне еще в Новгороде писали-с,- проговорила она,- когда они
меня грамоте учить собирались. Посмотрите другие-с. Там есть одно из
Сибири-с. Вот то прочтите-с.
Я прочел письма. Все они были очень ласковы, даже нежны. В одном из
них, именно в первом письме из Сибири, Пасынков называл Машу своим лучшим
другом, обещался выслать ей деньги на поездку в Сибирь и кончил следующими
словами: "Целую твои хорошенькие ручки; у здешних девушек таких ручек нету;
да и головы их не чета твоей, и сердца тоже... Читай книжки, которые я
тебе подарил, и помни меня, а я тебя не забуду. Ты одна, одна меня любила:
так и я ж тебе одной принадлежать хочу..."
- Я вижу, он к вам очень был привязан,- сказал я, возвращая ей письма.
- Они меня очень любили,- возразила Маша, тщательно укладывая письма в
карман, и слезы тихонько потекли по ее щекам.- Я всегда на них надеялась;
если б господь продлил им веку, они бы не оставили меня. Дай бог им царство
небесное!..
Она утерла глаза кончиком платка.
- Где же вы теперь живете? - спросил я.
- Теперь я здесь, в Москве; приехала с барыней, а теперь без места. К
Яков Иванычевой тетеньке ходила, да они сами очень бедны. Мне Яков Иваныч
часто об вас говаривали-с,- прибавила она, вставая и кланяясь,- они очень
вас всегда любили и помнили. Я вот Елисея Тимофеича третьего дня встретила и
подумала: не захотите ли вы помочь мне, так как я без места теперь стала...
- С большим удовольствием, Марья... позвольте спросить, как вас по
отчеству?
- Петрова,-ответила Маша и потупилась.
- Все сделаю для вас, что могу, Марья Петровна,- продолжал я,- мне жаль
только, что я здесь проездом, мало знаю домов хороших.
Маша вздохнула.
- Мне хоть бы какое-нибудь место-с... Кроить я не умею, а сшить, так
все сошью... ну, за детьми ходить тоже могу.
"Денег ей дать,- подумал я,- но как это сделать?"
- Послушайте, Марья Петровна,- начал я не без замешательства,- вы,
пожалуйста, извините меня, но вы из слов Пасын-кова знаете, как я был с ним
дружен... Не позволите ли вы мне предложить вам... на первый случай
небольшую сумму?..
Маша взглянула на меня.
- Чего-с? - спросила она.
- Не нужно ли вам денег? - проговорил я. Маша покраснела вся и
наклонила голову.
- На что мне деньги? -прошептала она.- Лучше мне место достаньте-с.
- Место я вам постараюсь достать, но наверное отвечать не могу; а вам
грешно совеститься, право... Ведь я для вас не чужой какой-нибудь... Примите
это от меня на память о нашем друге...
Я отвернулся, поспешно достал из бумажника несколько ассигнаций и подал
ей.
Маша стояла неподвижно, еще ниже потупив голову...
- Возьмите же,- твердил я.
Она тихо возвела на меня свои глаза, посмотрела мне в лицо печальным
взором, тихо высвободила бледную руку из-под платка и протянула ее мне.
Я положил ассигнации на ее холодные пальцы. Она молча спрятала руку
опять под платок и опустила глаза.
- Вы и вперед, Марья Петровна,-продолжал я,- если вам что-нибудь будет
нужно, пожалуйста, обращайтесь прямо ко мне. Я вам доставлю мой адрес.
- Покорно благодарствуйте-с,-проговорила она и, помолчав немного,
прибавила: -Они с вами обо мне не говорили-с?
- Я с ним встретился накануне его смерти, Марья Петровна. Впрочем, не
помню... кажется, говорил.
Маша провела рукой по волосам, слегка подперла щеку, подумала и,
сказав: "Прощайте-с", пошла вон из комнаты.
Я сел у стола и принялся думать горькую думу. Эта Маша, ее сношения с
Пасынковым, его письма, скрытая любовь к нему сестры Софьи Николаевны...
"Бедняк! бедняк!" - шептал я, тяжело вздыхая. Я вспомнил всю жизнь
Пасынкова, его детство, его молодость, фрейлейн Фридерику... "Вот,- думал
я,- много дала тебе судьба! многим тебя порадовала!"
На другой день я опять пошел к Софье Николаевне. Меня заставили
подождать в передней, и, когда я вошел, Лидия уже сидела рядом с своею
матерью. Я понял, что Софья Николаевна не желала возобновлять вчерашнего
разговора.
Мы начали толковать - право, не помню о чем, о городских слухах, о
делах... Лидия часто ввертывала свое словечко и лукаво на меня посматривала.
Забавная важность проявлялась вдруг на ее подвижном личике... Умная девочка,
должно быть, догадывалась, что мать нарочно посадила ее подле себя.
Я встал и начал прощаться. Софья Николаевна проводила меня до двери.
- Я вам ничего не отвечала вчера,-сказала она, остановясь на пороге,-да
и что было отвечать? Наша жизнь не от нас зависит; но у нас у всех есть один
якорь, с которого, если сам не захочешь, никогда не сорвешься: чувство
долга.
Я безмолвно наклонил голову в знак согласия и простился с молодой
пуританкой.
Весь этот вечер остался я дома, но я не думал о ней: я думал, все думал
о моем милом, незабвенном Пасынкове - об этом последнем из романтиков, и
чувства, то грустные, то нежные, проникали с сладостной болью в грудь мою,
звучали в струнах еще не совсем устаревшего сердца... Мир праху твоему,
непрактический человек, добродушный идеалист! и дай бог всем практическим
господам, которым ты всегда был чужд и которые, может быть, даже посмеются
теперь над твоею тенью, дай им бог изведать хотя сотую долю тех чистых
наслаждений, которыми, наперекор судьбе и людям, украсилась твоя бедная и
смиренная жизнь!
1855
Закладка в соц.сетях
