Жанр: Классика
Яков пасынков
...здами...
А над звездами их творец...
Благоговейный трепет пробежал по мне; я весь похолодел и припал к
плечу... Сердце переполнилось...
Где те восторги? Увы! там же, где и молодость.
В Петербурге я встретил Якова лет восемь спустя. Я только что
определился на службу, и ему кто-то доставил местечко в каком-то
департаменте. Встреча наша была самая радостная. Никогда мне не забыть того
мгновенья, когда я, сидя однажды у себя дома, услыхал внезапно в передней
его голос... Как я вздрогнул, с каким биением сердца вскочил и бросился ему
на шею, не дав ему времени снять с себя шубу и раскутать шарф! Как жадно
глядел я на него сквозь невольные светлые слезы умиления! Он немного
постарел в последние семь лет; морщины, тонкие, как след иглы, кой-где
пробороздили лоб его, щеки слегка впали, и волосы поредели, но бороды почти
не прибавилось, и улыбка его осталась та же; и смех его, милый, внутренний,
словно задыхающийся смех, остался тот же...
Боже мой! чего, чего мы не переговорили в тот день... Сколько любимых
стихов прочли мы друг другу! Я начал его упрашивать переехать ко мне на
житье, но он не согласился, зато обещал заходить ко мне ежедневно и сдержал
свое обещание.
И душою Пасынков не изменился. Он предстал передо мною тем же
романтиком, каким я знал его. Как ни охватывал его жиз-ненный холод, горький
холод опыта,-нежный цветок, ранорасцвет-ший в сердце моего друга, уцелел во
всей своей нетронутой красе. Даже грусти, даже задумчивости не проявлялось в
нем: он по-прежнему был тих, но вечно весел душою.
В Петербурге жил он как бы в пустыне, не размышляя о будущем и не
знаясь почти ни с кем. Я его свел с Злотницкими. Он к ним ходил довольно
часто. Не будучи самолюбив, он не был застенчив; но и у них, как и везде,
говорил мало, однако полюбился им. Тяжелый старик, муж Татьяны Васильевны, и
тот обходился с ним ласково, и обе молчаливые девушки скоро к нему привыкли.
Бывало, он придет, принесет с собою, в заднем кармане сюртука,
какое-нибудь вновь вышедшее сочинение и долго не решается читать, все
вытягивает шею набок, как птица, да высматривает: можно ли? наконец,
уместится в уголку (он вообще любил сидеть по углам), достанет книжку и
примется читать, сперва шепотом, потом громче и громче, изредка перерывая
самого себя короткими суждениями или восклицаниями. Я замечал, что Варвара
охотнее сестры к нему подсаживалась и слушала его, хотя, конечно, мало его
понимала: литература не занимала ее. Сидит, бывало, перед Пасынковым,
опершись на руки подбородком, глядит ему - не в глаза, а так, во все лицо, и
словечка не промолвит, только шумно вздохнет вдруг. По вечерам мы играли в
фанты, особенно в воскресения и в праздники. К нам тогда присоединялись две
барышни, сестры, отдаленные родственницы Злотницких, маленькие, кругленькие,
хохотуньи страшные, да несколько кадетов и юнкеров, очень добрых и тихих
мальчиков. Пасынков всегда садился подле Татьяны Васильевны и вместе с ней
придумывал, что делать тому, чей фант вынется.
Софья не любила нежностей и поцелуев, которыми обыкновенно выкупаются
фанты, а Варвара досадовала, когда ей приходилось что-нибудь отыскивать или
отгадывать. Барышни знай себе хохотали - откуда у них смех брался,- меня
иногда досада разбирала, на них глядя, а Пасынков только улыбался и головой
покачивал. Старик Злотницкий в наши игры не вмешивался и даже не совсем
ласково посматривал на нас из-за дверей своего кабинета. Раз только,
совершенно неожиданно, вышел он к нам и предложил, чтобы та особа, чей фант
вынется, провальсировала вместе с ним; мы, разумеется, согласились. Вышел
фант Татьяны Васильевны: она вся покраснела, смешалась и застыдилась, как
пятнадцатилетняя девочка,- но муж ее тотчас приказал Софье сесть за
фортепьяно, подошел к жене и сделал с ней два тура,по-старинному, в три
темпа. Помню я, как его желчное и темное лицо, с неулыбавшимися глазами, то
показывалось, то скрывалось, медленно оборачиваясь и не меняя своего
строгого выражения. Вальсируя, он широко шагал и подпрыгивал, а жена его
быстро семенила ногами и прижималась, как бы от страха, лицом к его груди.
Он довел ее до ее места, поклонился ей, ушел к себе и заперся. Софья хотела
было встать. Но Варвара попросила ее продолжать вальс, подошла к Пасынкову
и, протянув руку, с неловкой усмешкой сказала: хотите? Пасынков удивился,
однако вскочил - он всегда отличался утонченной вежливостью,- взял Варвару
за талью, но с первого же шага поскользнулся и, быстро отделившись от своей
дамы, покатился прямо под тумбочку, на которой стояла клетка попугая...
Клетка упала, попугай испугался и закричал: на кра-ул! Поднялся общий
хохот... Злотницкий показался на пороге кабинета, поглядел сурово и
захлопнул дверь. С тех пор стоило только вспомнить при Варваре об этом
происшествии, и она тотчас начинала смеяться и с таким выражением
поглядывала на Пасынкова, как будто умнее того, что он тогда сделал,
невозможно было ничего придумать.
Пасынков очень любил музыку. Он часто просил Софью сыграть ему
что-нибудь, садился в сторонке и слушал, изредка подтягивая тонким голосом
на чувствительных нотках. Особенно любил он "Созвездия" Шуберта. Он уверял,
что когда при нем играли "Созвездия", ему всегда казалось, что вместе с
звуками какие-то голубые длинные лучи лились с вышины ему прямо в грудь. Я
еще до сих пор, при виде безоблачного ночного неба с тихо шевелящимися
звездами, всегда вспоминаю мелодию Шуберта и Пасьшкова... Приходит мне еще
на ум одна загородная прогулка. Мы поехали целым обществом в двух ямских
четвероместных каретах в Парголово. Помнится, кареты взяли с Владимирской;
они были очень стары, голубого цвета, на круглых рессорах, с широкими
козлами и клочками сена внутри; бурые разбитые лошади везли нас тяжелой
рысью, хромая каждая на разную ногу. Мы долго гуляли по сосновым рощам
вокруг Парголова, пили молоко из глиняных кувшинчиков и ели землянику с
сахаром. Погода была чудесная. Варвара не любила много ходить, она скоро
утомлялась, но на этот раз она от нас не отставала. Она сняла шляпу, волосы
ее развились, тяжелые черты оживились, и щеки покраснели. Встретивши в лесу
двух крестьянских девушек, она вдруг села на землю, подозвала и не
приласкала, а усадила их возле себя. Софья посмотрела на них издали с
холодной улыбкой и не подошла к ним. Она гуляла с Асановым, а Злотницкий
заметил, что Варвара - настоящая наседка. Варвара встала и пошла прочь. В
течение прогулки она несколько раз подходила к Пасынкову и говорила ему:
"Яков Иваныч, я вам что-то хочу сказать",- но что она хотела ему сказать -
осталось неизвестным.
Впрочем, пора мне возвратиться к моему рассказу.
Я обрадовался приходу Пасынкова; но когда вспомнил о том, что сделал
накануне, мне стало невыразимо совестно, и я поспешно отвернулся опять к
стене. Погодя немного Яков спросил меня, здоров ли я.
- Здоров,- отвечал я сквозь зубы,- только голова болит.
Яков ничего не ответил и взял книгу. Прошло более часу;
я уж собирался во всем сознаться Якову... вдруг в передней прозвенел
колокольчик.
Дверь на лестницу растворилась... я прислушался... Асанов спрашивал
моего человека, дома ли я.
Пасынков встал; он не любил Асанова и, сказав мне шепотом, что пойдет
полежать на моей постели, отправился ко мне в спальню.
Минуту спустя вошел Асанов.
По одному покрасневшему лицу его, по короткому и сухому поклону я
догадался, что он приехал ко мне неспроста. "Что-то будет"? - подумал я.
- Милостивый государь,-начал он, быстро садясь в кресло,- я явился к
вам для того, чтобы вы разрешили мне одно сомнение.
- А именно?
- А именно: я желаю знать, честный ли вы человек? Я вспыхнул.
- Это что значит? - спросил я.
- А вот что это значит...- возразил он, словно отчеканивая каждое
слово,- вчера я вам показывал бумажник с письмами одной особы ко мне...
Сегодня вы с упреком - заметьте, с упреком - пересказывали этой особе
несколько выражений из этих писем, не имея на то ни малейшего права. Я желаю
знать, как вы это объясните?
-А я желаю знать, какое вы. имеете право меня расспрашивать? - ответил
я, весь дрожа от бешенства и внутреннего стыда.- Вольно вам было щеголять
вашим дядюшкой, вашей перепиской; я-то тут что? Ведь все ваши письма целы?
- Письма-то целы; но я был вчера в таком состоянии, что вы легко
могли...
- Одним словом, милостивый государь,- заговорил я нарочно как можно
громче,- я прошу вас оставить меня в покое, слышите ли? Я ничего знать не
хочу и объяснять вам ничего не стану. Ступайте к той особе за объяснениями!
(Я чувствовал, что у меня голова начинала кружиться.)
Асанов устремил на меня взгляд, которому, видимо, старался придать
выражение насмешливой проницательности, пощипал свои усики и встал не спеша.
- Я теперь знаю, что мне думать,- промолвил он,- ваше лицо - лучшая вам
улика. Но я должен вам заметить, что благородные люди так не поступают...
Прочесть украдкой письмо и потом идти к благородной девушке беспокоить ее...
- Убирайтесь вы к черту! - закричал я, затопав ногами,- и присылайте
мне секунданта; с вами я не намерен разговаривать.
- Прошу не учить меня,- холодно возразил Асанов,- а секунданта я и сам
хотел к вам прислать.
Он ушел. Я упал на диван и закрыл лицо руками. Кто-то тронул меня за
плечо; я принял руки - передо мной стоял Пасынков.
- Что это? правда?..- спросил он меня.- Ты прочел чужое письмо?
Я не имел сил ответить ему, но качнул утвердительно головой.
Пасынков подошел к окну и, стоя ко мне спиною, медленно проговорил:
- Ты прочел письмо одной девушки к Асанову. Кто же была эта девушка?
- Софья Злотницкая,-отвечал я, как подсудимый отвечает судье.
Пасынков долго не вымолвил ни слова.
- Одна страсть может до некоторой степени извинить тебя,- начал он
наконец.- Разве ты влюблен в Злотницкую?
-Да.
Пасынков опять помолчал.
- Я это думал. И ты сегодня пошел к ней и начал упрекать ее...
- Да, да, да...-проговорил я с отчаяньем.- Ты теперь можешь меня
презирать...
Пасынков прошелся раза два по комнате.
- А она его любит? - спросил он.
- Любит...
Пасынков потупился и долго смотрел неподвижно на пол.
- Ну, этому надо помочь,- начал он, подняв голову,- этого нельзя так
оставить. И он взялся за шляпу.
- Куда же ты?
- К Асанову.
Я вскочил с дивана.
- Да я тебе не позволю. Помилуй! как можно! что он подумает?
Пасынков поглядел на меня.
- А по-твоему, разве лучше дать этой глупости ход, себя погубить,
девушку опозорить?
- Да что ты скажешь Асанову?
- Я постараюсь вразумить его, скажу, что ты просишь у него извинения...
- Да я не хочу извиняться пред ним!
- Не хочешь? Разве ты не виноват?
Я посмотрел на Пасынкова: спокойное и строгое, хотя грустное выражение
лица его меня поразило; оно было ново для меня. Я ничего не отвечал и сел на
диван.
Пасынков вышел.
С каким мучительным томлением ожидал я его возвращения! С какой
жестокой медленностью проходило время! Наконец он вернулся - поздно.
- Ну что? - спросил я робким голосом.
- Слава богу! - отвечал он,- все улажено.
- Ты был у Асанова?
- Был.
- Что он? чай, ломался? - промолвил я с усилием.
- Нет, не скажу. Я ожидал больше... Он... он не такой пошлый человек,
каким я почитал его.
- Ну, а кроме его, ты ни у кого не был?- спросил я погодя немного.
- Я был у Злотницких.
- А!.. (Сердце у меня забилось. Я не смел взглянуть Пасын-кову в
глаза.) Что ж она?
-Софья Николаевна-девушка благоразумная, добрая... Да, она добрая
девушка. Ей сначала было неловко, но потом она успокоилась. Впрочем, весь
наш разговор продолжался не более пяти минут.
- И ты... ей все сказал... обо мне... все?
- Я сказал, что было нужно.
- Мне уж теперь нельзя будет больше ходить к ним! - проговорил я
уныло...
- Отчего же? Нет, изредка можно. Напротив, ты должен к ним непременно
пойти, чтоб не подумали чего-нибудь...
- Ах, Яков, ты меня теперь презирать будешь! - воскликнул я, чуть
сдерживая слезы.
- Я? презирать тебя?.. (Его ласковые глаза затеплились любовью.) Тебя
презирать... глупый человек! Разве тебе легко было? Разве ты не страдаешь?
Он протянул мне руку, я бросился к нему на шею и зарыдал.
Спустя несколько дней, в течение которых я мог заметить, что Пасынков
был очень не в духе, я решился наконец пойти к Злот-ницким. Что я
чувствовал, вступая к ним в гостиную, это словами передать трудно; помню,
что я едва различал лица, и голос прерывался в груди. И Софье было не легче:
она, видимо, принуждала себя заговаривать со мною, но глаза ее так же
избегали моих, как мои - ее, и в каждом ее движении, во всем существе
проглядывало принуждение, смешанное... что таить правду? с тайным
отвращением. Я постарался как можно скорее избавить и ее и себя от таких
тягостных ощущений. Это свидание было, к счастью, последним... перед ее
браком. Внезапная перемена в судьбе моей увлекла меня в другой конец России,
и я надолго простился с Петербургом, с семейством Злотницких и, что мне было
всего больнее, с добрым Яковом Пасынковым.
Прошло лет семь. Не считаю нужным рассказывать, что именно происходило
со мной в течение всего этого времени. Помаялся я таки по России, заезжал в
глушь и в даль, и слава богу! Глушь и даль не так страшны, как думают иные,
и в самых потаенных местах дремучего леса, под валежником и дромом, растут
душистые цветы.
Однажды весной, проезжая по делам службы через небольшой уездный
городок одной из отдаленных губерний восточной России, я сквозь тусклое
стеклышко тарантаса увидел на площади, перед лавкой, человека, лицо которого
мне показалось чрезвычайно знакомым. Я вгляделся в этого человека и, к
немалой своей радости, узнал в нем Елисея, слугу Пасынкова.
Я тотчас велел ямщику остановиться, выскочил из тарантаса и подошел к
Елисею.
- Здравствуй, брат! -проговорил я, с тру дом скрывая волненье,- ты
здесь с своим барином?
- С барином,- возразил он медленно и вдруг воскликнул: - Ах, батюшка,
это вы? Я и не узнал вас!
- Ты здесь с Яковом Иванычем?
- С ним, батюшка, с ним... А то с кем же?
- Веди меня скорей к нему.
- Извольте, извольте! Сюда пожалуйте, сюда,.. Мы здесь в трактире
стоим.
И Елисей повел меня через площадь, беспрестанно приговаривая: "Ну, как
же Яков Иваныч обрадуется!"
Этот Елисей, калмык по происхождению, человек на вид крайне безобразный
и даже дикий, но добрейшей души и неглупый, страстно любил Пасынкова и
служил ему лет десять.
- Как здоровье Якова Иваныча? - спросил я его. Елисей обернул ко мне
свое темно-желтое личико.
- Ах, батюшка, плохо... плохо, батюшка! Вы их не узнаете... Недолго им,
кажется, остается на свете пожить. Оттого-то мы здесь и засели, а то мы ведь
в Одессу ехали лечиться.
- Откуда же вы едете?
- Из Сибири, батюшка.
- Из Сибири?
- Точно так-с. Яков Иваныч там на службе состояли-с. Там они и рану
свою получили-с.
- Разве он в военную службу поступил?
- Никак нет-с. В статской служили-с.
"Что за чудеса!" - подумал я. Между тем мы подошли к трактиру, и Елисей
побежал вперед доложить обо мне. В первые годы нашей разлуки мы с Пасынковым
переписывались довольно часто, но последнее письмо его я получил года четыре
назад и с тех пор ничего не знал о нем.
- Пожалуйте-с, пожалуйте-с! - кричал мне Елисей с лестницы. - Яков
Иваныч очень желают вас видеть-с.
Я поспешно вбежал по шатким ступеням, вошел в темную маленькую комнатуи
сердце во мне перевернулось... На узкой постели, под шинелью, бледный как
мертвец, лежал Пасынков и протягивал мне обнаженную исхудалую руку. Я
бросился к нему и судорожно его обнял.
- Яша! - воскликнул я наконец,- что с тобой?
- Ничего,- ответил он слабым голосом,- прихворнул немного. Ты каким
случаем сюда попал?
Я сел на стул подле постели Пасынкова и, не выпуская его руки из своих
рук, начал глядеть ему в лицо. Я узнал дорогие мне черты: выражение его
глаз, его улыбка не изменились; но что с ним сделала болезнь!
Он заметил впечатление, которое произвел на меня.
- Я дня три не брился,- промолвил он,- ну, да и не причесан, а то я...
еще ничего.
- Скажи, пожалуйста, Яша,- начал я,- что это мне сказал Елисей... Ты
ранен?
- А! да это целая история,- возразил он.- Я тебе после расскажу. Точно,
я ранен, и вообрази, чем? стрелой.
- Стрелой?
- Да, стрелой, только не мифологической, не стрелою амура, а настоящей
стрелой из какого-то прегибкого дерева, с искусным острием на конце... Очень
неприятное ощущение производит такая стрела, особенно когда попадает в
легкие.
- Да каким это образом? помилуй...
- А вот каким. Ты знаешь, в моей судьбе было всегда много смешного.
Помнишь мою комическую переписку по делу вытре-бования бумаг? Вот я и ранен
смешно. И в самом деле, какой порядочный человек, в наше просвещенное
столетие, позволит себя ранить стрелой? И не случайно - заметь, не во время
каких-нибудь игрищ, а на сражении.
- Да ты все мне не говоришь...
-А вот постой,- перебил он.- Ты знаешь, что меня скоро после твоего
отъезда из Петербурга перевели в Новгород. В Новгороде я провел довольно
много времени и, признаться, скучал, хотя я и там встретился с одним
существом (он вздохнул)... Но теперь не до того; а года два назад вышло мне
прекрасное местечко, правда, далеко немножко, в Иркутской губернии, да что
за беда! Видно, нам с отцом на роду было написано посетить Сибирь. Славный
край Сибирь! Богатый, привольный - это тебе всякий скажет. Очень мне там
понравилось. Инородцы у меня под началом состояли; народ смирный; да, на мою
беду, вздумалось им, человекам десяти, не больше, контрабанду провезти. Меня
послали их перехватить. Перехватить-то я их перехватил, да один из них,
сдуру должно быть, захотел защищаться, да и попотчевал меня этой стрелой...
Я было чуть не умер, однако оправился. Теперь вот еду окончательно
вылечиться... Начальство, дай бог им всем здоровья, денег дало.
Пасынков в изнеможении опустил голову на подушку и умолк. Слабый
румянец разлился по его щекам. Он закрыл глаза.
- Много говорить не могут,- проговорил вполголоса Елисей, не выходивший
из комнаты.
Наступило молчание; только и слышалось что тяжелое дыхание больного.
- Да вот, - продолжал он, опять открыв глаза,- вторую неделю сижу в
этом городишке... простудился, должно быть. Меня лечит здешний уездный врач
- ты его увидишь; он, кажется, дело свое знает. Впрочем, я очень этому
случаю рад, а то как бы я с тобою встретился? (И он взял меня за руку. Его
рука, еще недавно холодная как лед, теперь пылала.) Расскажи ты мне
что-нибудь о себе,- заговорил он опять, откидывая от груди шинель, - ведь мы
с тобой бог знает когда виделись.
Я поспешил исполнить желание его, лишь бы не дать ему говорить, и
принялся рассказывать. Он сперва слушал меня с большим вниманием, потом
попросил пить, а там опять начал закрывать глаза и метаться головой по
подушке. Я посоветовал ему соснуть немного, прибавив, что не поеду дальше,
пока он не поправится, и помещусь в комнате с ним рядом.
- Здесь очень скверно...-начал было Пасынков, но я зажал ему рот и тихо
вышел.
Елисей тоже вышел вслед за мной.
- Что же это, Елисей? ведь он умирает?- спросил я верного слугу.
Елисеи только махнул рукой и отвернулся.
Отпустив ямщика и наскоро перебравшись в смежную комнату, я отправился
посмотреть, не заснул ли Пасынков. У двери его я столкнулся с человеком
высокого роста, очень толстым и грузным. Лицо его, рябое и пухлое, выражало
лень - и больше ничего; крохотные глазки так и слипались, и губы лоснились,
как после сна.
- Позвольте узнать,- спросил я его,- вы не доктор ли? Толстый человек
посмотрел на меня, усиленно приподняв бровями свой нависший лоб.
- Точно так-с,- промолвил он наконец.
- Сделайте одолжение, господин доктор, не угодно ли вам пожаловать
сюда, ко мне в комнату? Яков Иваныч, кажется, теперь спит; я его приятель и
желал бы поговорить с вами о его болезни, которая меня очень беспокоит.
- Очень хорошо-с,- отвечал доктор с таким выражением, как будто желая
сказать: "Охота тебе так много говорить; я бы и так пошел",- и направился
вслед за мной.
- Скажите, пожалуйста,- начал я, как только он опустился на стул,-
состояние моего приятеля опасно? как вы находите?
- Да,- спокойно отвечал толстяк.
- И... очень оно опасно?
- Да, опасно.
- Так, что он даже... умереть может?
- Может.
Признаюсь', я почти с ненавистью посмотрел на моего собеседника.
- Так помилуйте,- начал я,- надобно прибегнуть к каким-нибудь мерам,
консилиум созвать, что ли... Ведь нельзя же так... Помилуйте!
- Консилиум, можно. Отчего ж? Можно. Ивана Ефремыча позвать...
Доктор говорил с трудом и беспрестанно вздыхал. Желудок его заметно
приподнимался, когда он говорил, как бы выпирая каждое слово.
- Кто такой Иван Ефремыч?
- Городской врач.
- Не послать ли в губернский город - как вы думаете? Там наверное есть
хорошие доктора.
- Что ж? можно.
- А кто там лучшим врачом почитается?
- Лучшим? Был там Кольрабус доктор... только его чуть ли не перевели
куда-то. Впрочем, признаться, оно и не нужно посылать-то.
- Почему же?
- Вашему приятелю и губернский доктор не поможет.
- Разве он так плох?
- Да таки, наткнулся.
- Чем же он, собственно, болен?
- Рану получил... Легкие, значит, пострадали... ну, тут еще
простудился, сделался жар... ну, и прочее. А запасной экономии нет: без
запасной экономии, вы сами знаете, человеку невозможно.
Мы оба помолчали.
- Разве гомеопатией попробовать...-проговорил толстяк, искоса взглянув
на меня.
- Как гомеопатией? Ведь вы аллопат?
- Так что ж, что аллопат? Вы думаете, что я гомеопатию не знаю? Не хуже
другого. Здесь у нас аптекарь гомеопатией лечит, а он и ученой степени
никакой не имеет.
"Ну,-подумал я,-плохо дело!.."
- Нет, господин доктор,- промолвил я,-- вы уж лучше лечите по вашей
обыкновенной методе.
- Как угодно-с.
Толстяк встал и вздохнул.
- Вы идете к нему? - спросил я.
- Да, надо посмотреть.
И он вышел.
Я не пошел за ним: видеть его у постели моего бедного больного друга
было свыше сил моих. Я кликнул своего человека и приказал ему тотчас же
ехать в губернский город, спросить там лучшего врача и привезть его
непременно. Что-то застучало в коридоре; я быстро отворил дверь.
Доктор уже выходил от Пасынкова.
- Ну что?- спросил я его шепотом.
- Ничего, микстуру прописал.
- Я, господин доктор, решился послать в губернский город. Не сомневаюсь
в вашем искусстве, но вы знаете сами: ум хорошо, а два лучше.
- Ну что ж, это похвально! - возразил толстяк и начал спускаться по
лестнице. Я ему, видимо, надоедал. Я вошел к Пасынкову.
- Видел ты здешнего эскулапа? - спросил он меня.
- Видел,- отвечал я.
- Мне что нравится в нем,- заговорил Пасынков,- это его удивительное
спокойствие. Доктору следует быть флегматиком, не правда ли? Это очень
ободрительно для больного.
Я, разумеется, не стал разуверять его.
К вечеру Пасынкову, против ожидания моего, сделалось легче. Он попросил
Елисея поставить самовар, объявил мне, что будет угощать меня чаем и сам
выпьет чашечку, и заметно повеселел. Я, однако, все-таки старался не давать
ему разговаривать и, видя, что он никак не хочет угомониться, спросил его,
не желает ли он, чтоб я ему прочел что-нибудь?
- Как у Винтеркеллера - помнишь? - ответил он,- изволь, с
удовольствием. Что ж мы будем читать? Посмотри-ка, там у меня на окне
книги...
Я подошел к окну и взял первую книгу, попавшуюся мне под руку...
- Что это? - спросил он.
- Лермонтов.
- А! Лермонтов! Прекрасно! Пушкин выше, конечно... Помнишь: "Снова тучи
надо мною собралися в тишине..." или "В последний раз твой образ милый
дерзаю мысленно ласкать". Ах, чудо! чудо! Но и Лермонтов хорош. Ну, знаешь
что, брат, возьми, раскрой наудачу и читай!
Я раскрыл книгу и смутился: мне попалось "Завещание". Я хотел было
перевернуть страницу, но Пасынков заметил мое движение и торопливо
проговорил: "Нет, нет, нет, читай то, что вскрылось".
Делать было нечего: я прочел "Завещание".
- Славная вещь!- проговорил Пасынков, как только я произнес последний
стих.- Славная вещь! А странно, - прибавил он, помолчав немного,- странно,
что тебе именно "Завещание" попалось... Странно!
Я начал читать другое стихотворение, но Пасынков не слушал меня, глядел
куда-то в сторону и раза два еще повторил: "Странно!"
Я опустил книгу на колени.
- "Соседка есть у них одна",- прошептал он и вдруг, обратившись ко мне,
спросил: - А что, помнишь ты Софью Злотниц-кую?
Я покраснел.
- Как не помнить!
- Ведь она замуж вышла?..
- За Асанова, давным-давно. Я тебе писал об этом.
- Точно, точно, писал. Отец ее простил наконец?
- Простил, но Асанова не принял.
- Упрямый старик! Ну, а как слышно, счастливо они живут?
- Не знаю, право... кажется, счастливо. Они в деревне живут, в ***ой
губернии; я их не видал, но проезжал мимо.
- И дети есть у них?
- Кажется, есть... Кстати, Пасынков? - спросил я. Он взглянул на меня.
- Признайся, ты, помнится, тогда не хотел отвечать на мой вопрос: ведь
ты сказал ей, что я ее любил?
- Я все ей сказал, всю правду... Я ей всегда правду говорил.
Скрытничать перед ней - это был бы грех! Пасынков помолчал.
- Ну, а скажи мне,- начал он опять,- скоро ты разлюбил ее или нет?
- Не скоро, но
...Закладка в соц.сетях
