Жанр: Классика
Дым
...чли нужным наложить тотчас свое "vetо" .
Состояние Литвинова было порядочное... "Но фамилия, фамилия!.." - замечала
княгиня. "Ну, конечно, фамилия,- отвечал князь,- да все ж он не разночинец,
а главное: ведь Ирина не послушается нас. Разве было когда-нибудь, чтоб она
не сделала того, чего захотела? Vous connaissez sa violence! Притом же
определительного еще ничего нет"- Так рассуждал князь, и тут же, однако,
мысленно прибавил: "Мадам Литвинова - и только? Я ожидал другого". Ирина
вполне завладела своим будущим женихом, да и он сам охотно отдался ей в
руки. Он словно попал в водоворот, словно потерял себя... И жутко ему было,
и сладко, и ни о чем он не жалел, и ничего не берег. Размышлять о значении,
об обязанностях супружества, о том, может ли он, столь безвозвратно
покоренный, быть хорошим мужем, и какая выйдет из Ирины жена, и правильны ли
отношения между ними - он не мог решительно; кровь его загорелась, и он
знал одно: идти за нею, с нею, вперед и без конца, а там будь что будет! Но,
несмотря на всякое отсутствие сопротивления со стороны Литвинова, на избыток
порывистой нежности со стороны Ирины, дело все-таки не обошлось без
некоторых недоразумений и толчков. Однажды он забежал к ней прямо из
университета, в старом сюртуке, с руками, запачканными в чернилах. Она
бросилась к нему навстречу с обычным ласковым приветом - и вдруг
остановилась.
- У вас нет перчаток,- с расстановкою проговорила она и тотчас же
прибавила: - фи! какой вы... студент!
- Вы слишком впечатлительны, Ирина,- заметил Литвинов.
- Вы... настоящий студент,- повторила она,- vous n'etes pas distingue.
И, повернувшись к нему спиной, она вышла вон из комнаты. Правда, час
спустя она умоляла его простить ее... Вообще она охотно казнилась и винилась
перед ним; только - странное дело! она часто, чуть не плача, обвиняла себя в
дурных побуждениях, которых не имела, и упорно отрицала свои действительные
недостатки. В другой раз он застал ее в слезах, с головою, опертою на руки,
с распущенными локонами; и когда, весь перетревоженный, он спросил о причине
ее печали, она молча указала пальцем себе на грудь. Литвинов невольно
вздрогнул.
"Чахотка!" - мелькнуло у него в голове, и он схватил ее за руку.
- Ты больна? - произнес он трепетным голосом (они уже начали в важных
случаях говорить "ты" друг другу) . - Так я сейчас за доктором...
Но Ирина не дала ему докончить и с досадой топнула ножкой.
- Я совершенно здорова... но это платье... разве вы не понимаете?
- Что такое?.. это платье...- проговорил он с недоумением .
- Что такое? А то, что у меня другого нет, и что оно старое, гадкое, и
я принуждена надевать это платье каждый день... даже когда ты... когда вы
приходите... Ты, наконец, разлюбишь меня, видя меня такой замарашкой!
- Помилуй, Ирина, что ты говоришь! И платье это премилое... Оно мне еще
потому дорого, что я в первый раз в нем тебя видел.
Ирина покраснела.
- Не напоминайте мне, пожалуйста, Григорий Михайлович, что у меня уже
тогда не было другого платья.
- Но уверяю вас, Ирина Павловна, оно прелесть как идет к вам.
- Нет, оно гадкое, гадкое,- твердила она, нервически дергая свои
длинные мягкие локоны.- Ох, эта бедность, бедность, темнота! Как избавиться
от этой бедности! Как выйти, выйти из темноты!
Литвинов не знал, что сказать, и слегка отворотился...
Вдруг Ирина вскочила со стула и положила ему обе руки на плечи.
- Но ведь ты меня любишь? Ты любишь меня? - промолвила она, приблизив к
нему свое лицо, и глаза ее, еще полные слез, засверкали веселостью счастья.-
Ты любишь меня и в этом гадком платье?
Литвинов бросился перед ней на колени.
- Ах, люби меня, люби меня, мой милый, мой спаситель, - прошептала
она,пригибаясь к нему.
Так дни неслись, проходили недели, и хотя никаких еще не произошло
формальных объяснений, хотя Литвинов все еще медлил с своим
запросом,конечно, не по собственному желанию, а в ожидании повеления от
Ирины (она как-то раз заметила, что мы-де оба смешно молоды, надо хоть
несколько недель еще к нашим годам прибавить), но уже все подвигалось к
развязке, и ближайшее будущее обозначалось ясней и ясней, как вдруг
совершилось событие, рассеявшее, как легкую дорожную пыль, все те
предположения и планы.
VIII
В ту зиму двор посетил Москву. Одни празднества сменялись другими;
наступил черед и обычному большому балу в Дворянском собрании. Весть об этом
бале, правда в виде объявления в "Полицейских ведомостях", дошла и до домика
на Собачьей площадке. Князь всполошился первый; он тотчас решил, что надо
непременно ехать и везти Ирину, что непростительно упускать случай видеть
своих государей, что для столбовых дворян в этом заключается даже своего
рода обязанность. Он настаивал на своем мнении с особенным, вовсе ему не
свойственным жаром; княгиня до некоторой степени соглашалась с ним и только
вздыхала об издержках; но решительное сопротивление оказала Ирина. "Не
нужно, не поеду",- отвечала она на все родительские доводы. Ее упорство
приняло такие размеры, что старый князь решился наконец попросить Литвинова
постараться уговорить ее, представив ей, в числе других "резонов", что
молодой девушке неприлично дичиться света, что следует "и это испытать", что
уж и так ее никто нигде не видит. Литвинов взялся представить ей эти
"резоны". Ирина пристально и внимательно посмотрела на него, так пристально
и так внимательно, что он смутился, и, поиграв концами своего пояса,
спокойно промолвила:
- Вы этого желаете? вы?
- Да... я полагаю,- отвечал с запинкой Литвинов. - Я согласен с вашим
батюшкой... Да и почему вам не поехать ... людей посмотреть и себя
показать,- прибавил он с коротким смехом.
- Себя показать,- медленно повторила она.- Ну, хорошо, я поеду...
Только помните, вы сами этого желали.
- То есть,я...- начал было Литвинов.
- Вы сами этого желали,- перебила она.- И вот еще одно условие: вы
должны мне обещать, что вас на этом бале не будет.
- Но отчего же?
- Мне так хочется.
Литвинов расставил руки.
- Покоряюсь... но, признаюсь, мне было бы так весело видеть вас во всем
великолепии, быть свидетелем того впечатления, которое вы непременно
произведете... Как бы я гордился вами! - прибавил он со вздохом.
Ирина усмехнулась.
- Все это великолепие будет состоять в белом платье, а что до
впечатления... Ну, словом, я так хочу.
- Ирина, ты как будто сердишься?
Ирина усмехнулась опять.
- О нет! Я не сержусь. Только ты... (Она вперила в него свои глаза, и
ему показалось, что он еще иикогда не видал в них такого выражения.) Может
быть, это нужно,прибавила она вполголоса.
- Но, Ирина, ты меня любишь?
- Я люблю тебя,- ответила она с почти торжественною важностью и крепко,
по-мужски, пожала ему руку.
Все следующие дни Ирина тщательно занималась своим туалетом, своею
прической; накануне бала она чувствовала себя нездоровою, не могла усидеть
на месте; всплакнула раза два в одиночку: при Литвинове она как-то
однообразно улыбалась... впрочем, обходилась с ним по-прежнему нежно, но
рассеянно и то и дело посматривала на себя в зеркало. В самый день бала она
была очень молчалива и бледна, но спокойна. Часу в девятом вечера Литвинов
пришел посмотреть на нее. Когда она вышла к нему в белом тарлатановом
платье, с веткой небольших синих цветов в слегка приподнятых волосах, он так
и ахнул: до того она ему показалась прекрасною и величественною, уж точно не
по летам. "Да она выросла с утра,- подумал он,- и какая осанка! Что значит,
однако, порода!" Ирина стояла перед ним с опущенными руками, не улыбаясь и
не жеманясь, и глядела решительно, почти смело, не на него,а куда-то
вдаль,прямо перед собою.
- Вы точно сказочная царевна,- промолвил наконец Литвинов,- или нет:
вы,как полководец перед сражением, перед победой... Вы не позволили мне
ехать на этот бал,продолжал он, между тем как она по-прежнему не шевелилась
и не то чтобы не слушала его, а следила за другою, внутреннею речью,- но вы
не откажетесь принять от меня и взять с собою эти цветы?
Он подал ей букет из гелиотропов.
Она быстро взглянула на Литвинова, протянула руки и, внезапно схватив
конец ветки, украшавшей ее голову, промолвила:
- Хочешь? Скажи только слово, и я сорву все это и останусь дома.
У Литвинова сердце так и покатилось. Рука Ирины уже срывала ветку...
- Нет, нет, зачем же? - подхватил он торопливо, в порыве благодарных и
великодушных чувств,- я не эгоист, зачем стеснять свободу... когда я знаю,
что твое сердце...
- Ну, так не подходите, платье изомнете,- поспешно проговорила она.
Литвинов смешался.
- А букет возьмете? - спросил он.
- Конечно: он очень мил, и я очень люблю этот запах. Mersi... Я его
сохраню на память...
- Первого вашего выезда,- заметил Литвинов,- первого вашего торжества.
Ирина посмотрела на себя в зеркало через плечо, чуть согнувши стан.
- И будто я в самом деле так хороша? Вы не пристрастны?
Литвинов рассыпался в восторженных похвалах. Но Ирина уже не слушала
его и, поднеся букет к лицу, опять глядела куда-то вдаль своими странными,
словно потемневшими и расширенными глазами, а поколебленные легким
движением воздуха концы тонких лент слегка приподнимались у ней за плечами,
словно крылья. Появился князь, завитый, в белом галстуке, черном полинялом
фраке и с владимирскою лентой дворянской медали в петлице; за ним вошла
княгиня в шелковом платье шине, старого покроя, и с тою суровою
заботливостию, под которою матери стараются скрыть свое волнекие, оправила
сзади дочь, то есть безо всякой нужды встряхнула складками ее платья.
Четвероместный ямской рыдван, запряженный двумя мохнатыми клячами, подполз
к крыльцу, скрыпя колесами по сугробам неразметенного снега, и тщедушный
лакей в неправдоподобной ливрее выскочил из передней и с некоторою
отчаянностью доложил, что карета готова... Благословив на ночь оставшихся
детей и облачившись в меховые одежды, князь и княгиня направились к крыльцу;
Ирина в жиденьком коротеньком салопчике,- уж как же ненавидела она этот
салопчик! - молча последовала за ними. Провожавший их Литвинов надеялся
получить прощальный взгляд от Ирины, но она села в карету,не оборачивая
головы.
Около полуночи он прошелся под окнами собрания. Бесчисленные огни
громадных люстр сквозили светлыми точками из-за красных занавесей, и по всей
площади, заставленной экипажами, нахальным, праздничным вызовом разносились
звуки штраусовского вальса.
На другой день, часу в первом, Литвиное отправился к Осининым. Он
застал дома одного князя, который тотчас же ему объявил, что у Ирины болит
голова, что она лежит в постели и не встанет до вечера, что, впрочем, такое
расстройство нимало не удивительно после первого бала.
- С'est tres naturel, vous savez, dans les jeunes filles,прибавил он
по-французски, что несколько поразило Литвинова, который в то же мгновение
заметил, что на князе был не шлафрок, как обыкновенно, а сюртук.- И притом,
- продолжал Осинин,- как ей было не занемочь после вчерашних происшествий!
- Происшествий? - пробормотал Литвинов.
- Да, да, происшествий, происшествий,de vrais evenements. Вы не можете
себе представить, Григорий Михайлович, quel succes elle a eu! Весь двор
заметил ее! Князь Александр Федорович сказал, что ей место не здесь и что
она напоминает ему графиню Девонширскую... ну, вы знаете, ту... известную...
А старик граф Блазенкрампф объявил во всеуслышание, что Ирина - la reine du
bal, и пожелал ей представиться; он и мне представился, то есть он мне
сказал, что он меня помнит гусаром, и спрашивал, где я теперь служу.
Презабавный этот граф, и такой rateur du beau sexe! Да что я! княгиня моя...
и той не давали покоя: Наталья Никитишна сама с ней заговаривала ... чего
больше? Ирина танцевала avec tous lesmeilleurs cavaliers; уж подводили мне
их, подводили... я и счет потерял. Поверите ли: так все и ходят толпами
вокруг нас; в мазурке только ее и выбирали. Один иностранный дипломат,
узнав, что она москвичка, сказал государю: "Sire,- сказал он,- decidement
c'est Moscou qui est le centre de votre empire!" - а другой дипломат
прибавил: "C'est une vraie revolution, sire",- revelation или revolution...
что-то в этом роде. Да...да...это...это...я вам скажу: это было что-то
необыкновенное.
- Ну, а сама Ирина Павловна? - спросил Литвинов, у которого во время
княжеской речи похолодели ноги и руки,- веселилась, казалась довольна?
- Конечно, веселилась; еще бы ей не быть довольной! А впрочем, вы
знаете, ее сразу не разберешь. Все мне говорят вчера:как это удивительно!
jamais on ne dirait que mademoiselle vorte fille est a son premier bal. Граф
Рейзенбах, между прочим... да вы его, наверное, знаете...
- Нет, я его вовсе не знаю и не знал никогда.
- Двоюродный брат моей жены...
- Не знаю я его.
- Богач, камергер, в Петербурге живет, в ходу человек, в Лифляндии всем
вертит. До сих пор он нами пренебрегал ... да ведь я за этим не гонюсь. J
'ai l'humeur facile, comme vous savez . Ну, так вот он. Подсел к Ирине,
побеседовал с ней четверть часа, не более, и говорит потом моей княгине: "Ма
соusine, говорит, votre fille est une perle; c'est une perfection;- все
поздравляют меня с такой племянницей..эх А потом я гляжу: подошел он к...
важной особе и говорит, а сам все посматривает на Ирину... ну, и особа
посматривает...
- И так-таки Ирина Павловна целый день не покажется ? - опять спросил
Литвинов.
- Да; у ней голова очень болит. Она велела вам кланяться и благодарить
вас за ваш букет, qu'on a trouve charmant. Ей нужно отдохнуть... Княгиня моя
поехала с визитами... да и я сам вот...
Князь закашлялся и засеменил ногами, как бы затрудняясь, что
еще-прибавить. Литвинов взял шляпу, сказал, что не намерен мешать ему и
зайдет позже осведомиться о здоровье, и удалился.
В нескольких шагах от осининского дома он увидел остановившуюся перед
полицейскою будкой щегольскую двуместную карету. Ливрейный, тоже щегольской
лакей, небрежно нагнувшись с козел, расспрашивал будочника из чухонцев, где
здесь живет князь Павел Васильевич Осинин . Литвинов заглянул в карету: в
ней сидел человек средних лет, геморроидальной комплексии, с сморщенным и
надменным лицом, греческим носом и злыми губами, закутанный в соболью шубу,
по всем признакам важный сановник.
IХ
Литвинов не сдержал своего обещания зайти попозже; он сообразил, что
лучше отложить посещение до следующего дня. Войдя, часов около двенадцати, в
слишком знакомую гостиную, он нашел там двух младших княжон, Викториньку и
Клеопатриньку. Он поздоровался с ними, потом спросил, легче ли Ирине
Павловне и можно ли ее видеть.
- Ириночка уехала с мамасей,- отвечала Викторинька; она хотя и
сюсюкала, но была бойчее своей сестры.
- Как... уехала? - повторил Литвинов, и что-то тихо задрожало у него в
самой глубине груди.- Разве... разве... разве она об эту пору не занимается
с вами, не дает вам уроков?
- Ириночка теперь усь больсе нам уроков давать не будет,- отвечала
Викторинька.
- Теперь уж не будет,- повторила за ней Клеопатринька .
- А папа ваш дома? - спросил Литвинов.
- И папаси нет дома,- продолжала Викторинька,- а Ириночка нездорова:
она всю ночь плакала, плакала...
- Плакала?
- Да, плакала... Мне Егоровна сказала, и глаза у ней такие красные, так
они и распухли...
Литвинов прошелся раза два по комнате, чуть-чуть вздрагивая, словно от
холода, и возвратился к себе на квартиру. Он испытывал ощущение, подобное
тому, которое овладевает человеком, когда он смотрит с высокой башни вниз:
вся внутренность его замирала и голова кружилась тихо и приторно. Тупое
недоумение и мышья беготня мыслей, неясный ужас и немота ожидания, и
любопытство, странное, почти злорадное, в сдавленном горле горечь непролитых
слез, на губах усилие пустой усмешки, и мольба, бессмысленная.. ни к кому не
обращенная... о, как это все было жестоко и унизительно безобразно! "Ирина
не хочет меня видеть,- беспрестанно вертелось у него в голове.- это ясно;но
почему же? Что такое могло произойти на этом злополучном бале? И как же
возможна вдруг такая перемена? Так внезапно... (Люди беспрестанно видят, что
смерть приходит внезапно, но привыкнуть к ее внезапности никак не могут и
находят ее бессмысленною.) Ничего мне не велеть сказать,не хотеть
объясниться со мною..."
- Григорий Михайлыч,- произнес чей-то напряженный голос над самым его
ухом.
Литвинов встрепенулся и увидал перед собою своего человека с запиской в
руках. Он узнал почерк Ирины... Еще не распечатав записки, он уже
предчувствовал беду и склонил голову на грудь и поднял плечи, как бы
хоронясь от удара.
Он собрался наконец с духом и разом разорвал куверт. На небольшом
листке почтовой бумаги стояли следующие слова:
"Простите меня, Григорий Михайлыч. Все кончено между нами: я переезжаю
в Петербург. Мне ужасно тяжело, но дело сделано. Видно, моя судьба... да
нет, я не хочу оправдываться... Предчувствия мои сбылись. Простите меня,
забудьте меня: я не стою вас.
Ирина"
"Будьте великодушны: не старайтесь меня увидеть".
Литвинов прочел эти пять строк и медленно опустился на диван, словно
кто пихнул его в грудь. Он выронил записку, поднял ее, прочел снова, шепнул:
"В Петербург", снова ее выронил, и только. На него нашла даже тишина; он
даже своими закинутыми назад руками поправил подушку под головой. "Убитые
насмерть не мечутся,- подумал он,- как налетело, так и улетело... Все это
естественно; я всегда этого ожидал... (Он лгал перед самим собою: он никогда
ничего подобного не ожидал.) Плакала?.. Она плакала?.. О чем же она плакала?
Ведь она не любила меня! Впрочем, все это понятно и согласно с ее
характером. Она, она меня не стоит... Вот как! (Он горько усмехнулся.) Она
сама не знала, какая в ней таилась сила, ну, а убедившись в ее действии на
бале, как же ей было остановиться на ничтожном студенте... Все это понятно".
Но тут он вспомнил ее нежные слова, ее улыбки и эти глаза, незабвенные
глаза, которых он никогда не увидит, которые и светлели и таяли при одной
встрече с его глазами; он вспомнил еще одно быстрое, робкое, жгучее
лобзание - и он вдруг зарыдал, зарыдал судорожно, бешено, ядовито,
перевернулся ниц и, захлебываясь и задыхаясь, с неистовым наслаждением, как
бы жаждая растерзать и самого себя, и все вокруг себя, забил свое
воспаленное лицо в подушку дивана, укусил ее.
Увы! тот господин, кого Литвинов видел накануне в карете, был именно
двоюродный брат княгини Осининой, богач и камергер, граф Рейзенбах. Заметив
впечатление, произведенное Ириной на высокопоставленные лица и мгновенно
сообразив, какие "mit etwas Accuratessе" из этого факта можно извлечь
выгоды, граф, как человек энергический и умеющий прислушиваться, тотчас
составил свой план. Он решился действовать быстро, по-наполеоновски. "Возьму
эту оригинальную девушку к себе в дом,- так размышлял он,- в Петербург;
сделаю ее своею, черт возьми, наследницей, ну хоть не всего имения; кстати
ж, у меня нет детей, она же мне племянница, и графиня моя скучает одна...
Все же приятней, когда в гостиной хорошенькое личико... Да, да; это так: es
ist eine Idee, es its eine Ideeе" . Надобно было ослепить, отуманить,
поразить родителей. "Им же есть нечего,- продолжал граф свои
размышления,уже сидя в карете и направляясь к Собачьей площадке,- так небось
упрямиться не станут. Не такие же уж они чувствительные. Можно и сумму денег
дать. А она? И она согласится. Мед сладок... она его вчера лизнула . Это мой
каприз, положим; пускай же они им воспользуются...дураки. Я им скажу: так и
так; решайтесь. А не то я возьму другую; сироту - еще удобнее. Да или нет,
двадцать четыре часа сроку, und damit Punctum". С этими самыми словами на
губах предстал граф перед князем, которого уже накануне, на бале, предварил
о своем посещении. О последствиях же этого посещения, кажется, много
распространяться не стоит. Граф не ошибся в своих расчетах: князь и княгиня
действительно не упрямились и взяли сумму денег, и Ирина действительно
согласилась, не дав истечь назначенному сроку. Нелегко ей было разорвать
связь с Литвиновым; она его любила и,пославши ему записку, чуть не слегла в
постель, беспрестанно плакала, похудела, пожелтела... Но со всем тем, месяц
спустя, княгиня отвезла ее в Петербург и поселила у графа, поручив ее
попечениям графини, женщины очень доброй, но с умом цыпленка и с наружностью
цыпленка.
А Литвинов бросил тогда университет и уехал к отцу в деревню.
Мало-помалу его рана зажила. Сперва он никаких сведений не имел об Ирине, да
он и избегал разговоров о Петербурге и петербургском обществе. Потом
понемногу начали бродить на ее счет слухи, не дурные, но странные; молва
занялась ею. Имя княжны Осининой, окруженное блеском, отмеченное особенною
печатью, стало чаще и чаще упоминаться даже в губернских кружках. Оно
произносилось с любопытством, с уважением, с завистью, как произносилось
некогда имя графини Воротынской. Наконец распространилась весть об ее
замужестве. Но Литвинов едва обратил внимание на эту последнюю новинку: он
был уже женихом Татьяны.
Теперь читателю, вероятно, понятно стало, что именно вспомнилось
Литвинову, когда он воскликнул: "Неужели !" - а потому мы снова вернемся в
Баден и снова примемся за нить прерванного нами рассказа.
Х
Литвинов заснул очень поздно и спал недолго: солнце только что встало,
когда он поднялся с постели. Видные из его окон вершины темных гор влажно
багровели на ясном небе. "Как там,должно быть,свежо под деревьями!" -
подумалось ему, и он поспешно оделся, рассеянно глянул на букет, еще пышнее
распустившийся за ночь, взял палку и отправился за "Старый замок", на
известные "Скалы". Утро обхватило его своею сильною и тихою лаской. Бодро
дышал он, бодро двигался; здоровье молодости играло в каждой его жилке; сама
земля словно подбрасывала его легкие ноги. С каждым шагом ему становилось
все привольней, все веселей: он шел в росистой тени, по крупному песку
дорожек, вдоль елок, по всем концам ветвей окаймленных яркою зеленью
весенних отпрысков. "Эко славно как!" - та и дело твердил он про себя. Вдруг
послышались ему знакомые голоса: он глянул вперед и увидел Ворошилова и
Бамбаева, шедших к нему навстречу. Его так и покоробило: как школьник от
учителя, бросился он в сторону и спрятался за куст... "Создатель! -
взмолился он,- пронеси соотчичей!" Кажется, никаких бы денег в это мгновенье
не пожалел он, лишь бы они его не увидали ... И они действительно не увидали
его: создатель пронес соотчичей мимо. Ворошилов своим кадетскидовольным
голосом толковал Бамбаеву о различных "фазисах" готической архитектуры, а
Бамбаев только подмычивал одобрительно; заметно было, что Ворошилов уже
давно пробирает его своими фазисами, и добродушный энтузиаст начинал
скучать. Долго, закусив губу и вытянув шею, прислушивался Литвинов к
удалявшимся шагам; долго звучали то гортанные, то носовые переливы
наставительной речи; наконец все затихло. Литвинов вздохнул, вышел из своей
засады и отправился далее.
Часа три пробродил он по горам. Он то покидал дорожку и перепрыгивал с
камня на камень, изредка скользя по гладкому мху; то садился на обломок
скалы под дубом или буком и думал приятные думы под немолчное шептание
ручейков, заросших папоротником, под успокоительный шелест листьев, под
звонкую песенку одинокого черного дрозда; легкая, тоже приятная дремота
подкрадывалась к нему, словно обнимала его сзади, и он засыпал... Но вдруг
улыбался и оглядывался: золото и зелень леса, лесного воздуха били мягко ему
в глаза - и он снова улыбался и снова закрывал их. Ему захотелось
позавтракать, и он направился к Старому замку, где за несколько крейцеров
можно получить стакан хорошего молока с кофеем. Но не успел он поместиться
за одним из белых крашеных столиков, находящихся на платформе перед замком,
как послышался тяжелый храп лошадей и появились три коляски, из которых
высыпало довольно многочисленное общество дам и кавалеров... Литвинов тотчас
признал их за русских, хотя они все говорили по-французски... потому что они
говорили по-французски. Туалеты дам отличались изысканным щегольством; на
кавалерах были сюртуки с иголочки, но в обтяжку и с перехватом,что не совсем
обыкновенно в наше время, панталоны серые с искоркой и городские, очень
глянцевитые шляпы. Низенький черный галстук туго стягивал шею каждого из
этих кавалеров, и во всей их осанке сквозило нечто воинственное.
Действительно, они были военные люди; Литвинов попал на пикник молодых
генералов, особ высшего общества и с значительным весом. Значительность их
сказывалась во всем: в их сдержанной развязности, в миловидно-величавых
улыбках, в напряженной рассеянности взгляда, в изнеженном подергивании плеч,
покачивании стана и сгибании колен; она сказывалась в самом звуке голоса,
как бы любезно и гадливо благодарящего подчиненную толпу. Все эти воины были
превосходно вымыты, выбриты, продушены насквозь каким-то истинно дворянским
и гвардейским запахом, смесью отличнейшего сигарного дыма и удивительнейш
...Закладка в соц.сетях
