Жанр: Классика
Дым
... слышал от
очевидцев, от свидетелей этой безобразной сцены.
- Какой Елистратов? - спросил Губарев.- Тот, что был в Казани?
- Тот самый. Я знаю, Степан Николаич, про него распустили слух, будто
он там с каких-то подрядчиков или винокуров деньги брал. Да ведь кто это
говорит? Пеликанов ! А возможно ли Пеликанову верить, когда всем известно,
что он просто - шпион!
- Нет, позвольте, Матрена Семеновна, - вступился Бамбаев, - я с
Пеликановым приятель; какой же он шпион?
- Да, да, именно шпион!
- Да постойте, помилуйте...
- Шпион, шпион! - кричала Суханчикова.
- Да нет же, нет, постойте; я вам что скажу,кричал в свою очередь
Бамбаев.
- Шпион, шпион! - твердила Суханчикова.
- Нет, нет! Вот Тентелеев, это другое дело! - заревел Бамбаев уже во
все горло.
Суханчикова мгновенно умолкла.
- Про этого барина я достоверно знаю,- продолжал он обыкновенным своим
голосом,- что когда Третье отделение его вызывало, он у графини Блазенкрампф
в ногах ползал и все пищал: "Спасите, заступитесь!" А Пеликанов никогда до
такой подлости не унижался.
- Мм... Тентелеев...- проворчал Губарев,- это... это заметить надо.
Суханчикова презрительно пожала плечом.
- Оба хороши,- заговорила она,- но только я про Тентелеева еще лучше
анекдот знаю. Он, как всем известно, - был ужаснейший тиран со своими
людьми, хотя тоже выдавал себя за эманципатора. Вот он раз в Париже сидит у
знакомых, и вдруг входит мадам Бичер-Стоу,- ну, вы знаете, "Хижина дяди
Тома". Тентелеев, человек ужасно чванливый, стал просить хозяина представить
его; но та, как только услыхала его фамилию: "Как? - говорит, - сметь
знакомиться с автором Дяди Тома? - Да хлоп его по щеке!- Вон! - говорит,-
сейчас!" И что ж вы думаете? Тентелеев взял шляпу, да, поджавши хвост,и
улизнул.
- Ну, это, мне кажется, преувеличено,- заметил Бамбаев.- "Вон!" она
ему, точно, сказала, это факт; но пощечины она ему не дала.
- Дала пощечину, дала пощечину! - с судорожным напряжением повторила
Суханчикова,- я не стану пустяков говорить. И с такими людьми вы приятель!
- Позвольте, позвольте, Матрена Семеновна, я никогда не выдавал
Тентелеева за близкого мне человека; я про Пеликанова говорил.
- Ну, не Тентелеев, так другой: Михнев, например.
- Что же этот такое сделал? - спросил Бамбаев, уже заранее оробев.
- Что? Будто вы не знаете? На Вознесенском проспекте всенародно кричал,
что надо, мол, всех либералов в тюрьму; а то еще к нему приходит старый
пансионский товарищ, бедный, разумеется, и говорит: "Можно у тебя
пообедать?" А тот ему в ответ: "Нет, нельзя; у меня два графа сегодня
обедают... п'шол прочь!" - Да это клевета, помилуйте! - возопил Бамбаев. -
Клевета?.. клевета? Во-первых, князь Вахрушкин, который тоже обедал у вашего
Михнева... - Князь Вахрушкин,- строго вмешался Губарев,мне двоюродный брат;
но я его к себе не пускаю... Ну, и упоминать о нем, стало быть, нечего. -
Во-вторых,- продолжала Суханчикова, покорно наклонив голову в сторону
Губарева,- мне сама Прасковья Яковлевна сказала. - Нашли на кого сослаться!
Она да вот еще Саркизов - это первые выдумщики.
- Ну-с, извините; Саркизов лгун, точно; он же с мертвого отца парчовой
покров стащил, об этом я спорить никогда не стану; но Прасковья Яковлевна,
какое сравненье ! Вспомните, как она благородно с мужем разошлась ! Но вы, я
знаю, вы всегда готовы...
- Ну полноте, полноте, Матрена Семеновна,- перебил ее Бамбаев.-
Бросимте эти дрязги и воспаримте-ка в горния. Я ведь старого закала кочерга.
Читали вы "Маdemoiselle de la Quintinie?" Вот прелесть-то! И с принципами
вашими в самый раз!
- Я романов больше не читаю,- сухо и резко отвечала Суханчикова.
- Отчего?
- Оттого что теперь не то время; у меня теперь одно в голове: швейные
машины.
- Какие машины? - спросил Литвинов.
- Швейные, швейные; надо всем, всем женщинам запастись швейными
машинами и составлять общества; этак они все будут хлеб себе зарабатывать и
вдруг независимы станут. Иначе они никак освободиться не могут. Это важный,
важный социальный вопрос. У нас такой об этом был спор с Болеслав
Стадницким. Болеслав Стадницкий чудная натура, но смотрит на эти вещи ужасно
легкомысленно. Все смеется... Дурак!
- Все будут в свое время потребованы к отчету, со всех взыщется,-
медленно, не то наставническим, не те пророческим тоном произнес Губарев.
- Да, да,- повторил Бамбаев,- взыщется, именно, взыщется. А что, Степан
Николаич,- прибавил он, понизив голос,- сочинение подвигается?
- Материалы собираю,- отвечал, насупившись,
Губарев и, обратившись к Литвинову, у которого голова начинала ходить
кругом от этой яичницы незнакомых ему имен, от этого бешенства сплетни,
спросил его: чем он занимается?
Литвинов удовлетворил его любопытству.
- А! Значит, естественными науками. Это полезно как школа; как школа,
не как цель. Цель теперь должна быть... мм... должна быть... другая. Вы,
позвольте узнать, каких придерживаетесь мнений?
- Каких мнений?
- Да, то есть, собственно, какие ваши политические убеждения?
Литвинов улыбнулся.
- Собственно, у меня нет никаких политических убеждений.
Плотный человек, сидевший в углу, при этих словах внезапно подняд
голову и внимательно посмотрел на Литвинова.
- Что так? - промолвил со странною кротостью Губарев.- Не вдумались еще
или уже устали?
- Как вам сказать? Мне кажется, нам, русским, еще рано иметь
политические убеждения или воображать,что мы их имеем. Заметьте, что я
придаю слову "политический" то значение, которое принадлежит ему по праву, и
что.
- Ага! из недозрелых,- с тою же кротостью перебил его Губарев и,
подойдя к Ворошилову, спросил его: прочел ли он брошюру, которую он ему дал?
Ворошилов, который, к удивлеиию Литвинова, с самого своего прихода
словечка не проронил, а только хмурился и значительно поводил глазами (он
вообще либо ораторствовал, либо молчал),- Ворошилов выпятил по-военному
грудь и, щелкнув каблуками, кивнул утвердительно головой.
- Ну, и что ж? Остались довольны?
- Что касается до главных оснований, доволен; но с выводами не
согласен.
- Ммм... Андрей Иваныч мне, однако, хвалил эту брошюру . Вы мне потом
изложите ваши сомнения.
- Прикажете письменно?
Губарев, видимо, удивился: он этого не ожидал; однако, подумав немного,
промолвил:
- Да, письменно. Кстати, я вас попрошу изложить мне также свои
соображения...насчет...насчет ассоциаций.
- По методе Лассаля прикажете или Шульце-Делича?
- Ммм... по обеим. Тут, понимаете, для нас, русских, особенно важна
финансовая сторона. Ну, и артель... как зерно. Все это нужно принять к
сведению. Вникнуть надо. Вот и вопрос о крестьянском наделе...
- А вы, Степан Николаич, какого мнения насчет количества следуемых
десятин? - с почтительною деликатностью в голосе спросил Ворошилов.
- Эмм... А община? - глубокомысленно произнес Губарев и, прикусив клок
бороды, уставился на ножку стола. - Община... Понимаете ли вы? Это великое
слово! Потом, что значат эти пожары... эти... эти правительственные меры
против воскресных школ, читален, журналов? А несогласие крестьяи подписывать
уставные грамоты? И, наконец, то, что происходит в Польше? Разве вы не
видите, к чему это все ведет? Разве вы не видите, что... мы... что нам....
нам нужно теперь слиться с народом, узнать ... узнать его мнение? -
Губаревым внезапно овладело какое-то тяжелое, почти злобное волнение; он
даже побурел в лице и усиленно дышал, но все не поднимал глаз и продолжал
жевать бороду.- Разве вы не видите...
- Евсеев подлец! - брякнула вдруг Gуханчикова, которой Бамбаев, из
уважения к хозяину, рассказывал что-то вполголоса. Губарев круто повернул на
каблуках и опять заковылял по комнате.
Стали появляться новые посетители; под конец вечера набралось довольно
много народу. В числе их пришел и господин Евсеев, так жестоко обозванный
Суханчиковой, - она очень дружелюбно с ним разговаривала и попросила его
провести ее домой; пришел некто Пищалкин, идеальный мировой посредник,
человек из числа тех людей, в которых, может быть, точно нуждается Россия, а
именно - ограниченный, мало знающий и бездарный, но добросовестный,
терпеливый и честный; крестьяне его участка чуть не молились на него, и он
сам весьма почтительно обходился с самим собою, как с существом, истинно
достойным уважения. Пришло несколько офицерчиков, выскочивших на коротенький
отпуск в Европу и обрадовавшихся случаю, конечно, осторожно и не выпуская из
головы задней мысли о полковом командире, побаловаться с умными и немножко
даже опасными людьми; прибежали двое жиденьких студентиков из Гейдельберга -
один все презрительно оглядывался, другой хохотал судорожно... обоим было
очень неловко; вслед за ними втерся французик, так называемый п' ти женом
грязненький, бедненький, глупенький... он славился между своими товарищами,
коммивояжерами, тем, что в него влюблялись русские графини, сам же он больше
помышлял о даровом ужине; явился, наконец, Тит Биндасов, с виду шумный бурш,
а в сущности, кулак и выжига, по речам террорист, по призванию квартальный,
друг российских купчих и парижских лореток, лысый, беззубый, пьяный; явился
он весьма красный и дрянной, уверяя, что спустил последнюю копейку этому
"шельмецу Беназету", а на деле он выиграл шестнадцать гульденов...
Словом, много набралось народу. Замечательно, поистине замечательно
было то уважение, с которым все посетители обращались к Губареву как
наставнику или главе;они излагали ему свои сомнения, повергали их на его
суд; а он отвечал... мычанием, подергиванием бороды, вращением глаз или
отрывочными, незначительными словами, которые тотчас же подхватывались на
лету, как изречения самой высокой мудрости. Сам Губарев редко вмешивался в
прения; зато другие усердно надсаживали грудь. Случалось не раз, что трое,
четверо кричали вместе в течение десяти минут, и все были довольны и
понимали. Беседа продолжалась за полночь и отличалась, как водится, обилием
и разнообразием предметов. Суханчикова говорила о Гарибальди, о каком-то
Карле Ивановиче, которого высекли его собственные дворовые, о Наполеоне III,
о женском труде, о купце Плескачеве, заведомо уморившем двенадцать работниц
и получившем за это медаль с надписью "за полезное", о пролетариате, о
грузинском князе Чукчеулидзеве, застрелившем жену из пушки, и о будущности
России; Пищалкин говорил тоже о будущности России, об откупе, о значении
национальностей и о том, что он больше всего ненавидит пошлое; Ворошилова
вдруг прорвало: единым духом, чуть не захлебываясь, он назвал Дрепера,
Фирхова, г-на Шелгунова, Биша, Гельмгольца, Стара, Стура, Реймонта, Иоганна
Миллера - физиолога, Иоганна Миллера - историка, очевидно смешивая их, Тэна,
Ренана, г-на Щапова, а потом Томаса Наша, Пиля, Грина... "Это что же за
птицы?" - с изумлением пробормотал Бамбаев. "Предшественники Шекспира,
относящиеся к нему, как отроги Альп к Монблану!" - хлестко отвечал Ворошилов
и также коснулся будущности России. Бамбаев тоже поговорил о будущности
России и даже расписал ее в радужных красках, но в особенный восторг привела
его мысль о русской музыке, в которой он видел что-то "ух! большое" и в
доказательство затянул романс Варламова, но скоро был прерван общим криком,
что: "он, мол, поет Мiserere из "Траватора" и прескверно поет". Один
офицерчик под шумок ругнул русскую литературу, другой привел стишки из
"Искры", а Тит Биндасов поступил еще проще: объявил, что всем бы этим
мошенникам зубы надо повышибать - и баста! не определяя, впрочем, кто,
собственно, были эти мошенники. Дым от сигар стоял удушливый; всем было
жарко и томно, все охрипли, у всех глаза посоловели, пот лил градом с
каждого лица. Бутылки холодного пива появлялись и опоражнивались мгновенно.
"Что бишь я такое говорил?" - твердил один; "Да с кем же я сейчас спорил и о
чем?" - спрашивал другой. И среди всего этого гама и чада, по-прежнему
переваливаясь и шевеля в бороде, без устали расхаживал Губарев и то
прислушивался, приникая ухом, к чьему-нибудь рассуждению, то вставлял свое
слово, и всякий невольно чувствовал, что он-то, Губарев, всему матка и есть,
что он здесь и хозяин, и первенствующее лицо...
У Литвинова часам к десяти сильно разболелась голова, и он ушел
потихоньку и незаметно, воспользовавшись усиленным взрывом всеобщего крика:
Суханчикова вспомнила новую несправедливость князя Барнаулова - чуть ли не
приказал он кому-то ухо откусить. Свежий ночной воздух ласково прильнул к
воспаленному лицу Литвинова, влился пахучею струей в его засохшие губы. "Что
это,- думал он, идя по темной аллее, - при чем это я присутствовал? Зачем
они собрались? Зачем кричали, бранились, из кожи лезли? К чему все это?"
Литвинов пожал плечами и отправился к Веберу, взял газету и спросил себе
мороженого. В газете толковалось о римском вопросе, а мороженое оказалось
скверным. Он уже собирался идти домой, как вдруг к нему подошел незнакомый
человек в шляпе с широкими полями и, проговорив по-русски: "Я вас не
беспокою?" - присел за его столик. Тут только Литвинов, вглядевшись
попристальнее в незнакомца,узнал в нем того плотного господина, который
забился в уголок у Губарева и с таким вниманием окинул его глазами, когда
речь зашла о политических убеждениях. В течение всего вечера господин этот
не разевал рта, а теперь, подсев к Литвинову и сняв шляпу, глядел на него
дружелюбным и несколько смущенным взглядом.
V
- Господин Губарев, у которого я имел удовольствие вас видеть сегодня,-
начал он,- меня вам не отрекомендовал; так уж, если вы позволите, я сам себя
рекомендую: Потугин, отставной надворный советник, служил в министерстве
финансов, в Санкт-Петербурге. Надеюсь,что вы не найдете странным...я вообще
не имею привычки так внезапно знакомиться... но с вами...
Тут Потугин замялся и попросил кельнера принести ему рюмочку
киршвассера. "Для храбрости",- прибавил он с улыбкой.
Литвинов с удвоенным вниманием посмотрел на это последнее изо всех тех
новых лиц, с которыми ему в тот день пришлось столкнуться, и тотчас же
подумал: "Этот не то, что те".
Действительно, не то. Пред ним сидел, перебирая по краю стола тонкими
ручками, человек широкоплечий, с просторным туловищем на коротких ногах, с
понурою курчавою головой, с очень умными и очень печальными глазками под
густыми бровями, с крупным правильным ртом, нехорошими зубами и тем чисто
русским носом, которому присвоено название картофеля; человек с виду
неловкий и даже диковатый, но уже, наверное, недюжинный . Одет он был
небрежно: старомодный сюртук сидел на нем мешком, и галстук сбился на
сторону. Его внезапная доверчивость не только не показалась Литвинову
назойливостью, но, напротив, втайне ему польстила: нельзя было не видеть,
что за этим человеком не водилось привычки навязываться незнакомым. Странное
впечатление произвел он на Литвинова: он возбуждал в нем и уважение, и
сочувствие, и какое-то невольное сожаление.
- Так я не беспокою вас? - повторил он мягким, немного сиплым и слабым
голосом, который как нельзя лучше шел ко всей его фигуре.
- Помилуйте,- возразил Литвинов,- я, напротив, очень рад.
- В самом деле? Ну, так и я рад. Я слышал об вас много; я знаю, чем вы
занимаетесь и какие ваши намерения. Дело хорошее. То-то вы и молчали
сегодня.
- Да и вы, кажется, говорили мало,- заметил Литвинов.
Потугин вздохнул.
- Другие уж больно много рассуждали-с. Я слушал. Ну что,- прибавил он,
помолчав немного и как-то забавно уставив брови,- понравилось вам наше
Вавилонское столпотворение?
- Именно столпотворение.Вы прекрасно сказали.Мне все хотелось спросить
у этих господ, из чего они так хлопочут ?
Потугин опять вздохнул.
- В том-то и штука что они и сами этого не ведают-с. В прежние времена
про них бы так выразились: "Они, мол, слепые орудия высших целей; ну, а
теперь мы употребляем более резкие эпитеты. И заметьте, что, собственно, я
нисколько не намерен обвинять их; скажу более, они все... то есть почти все,
прекрасные люди. Про госпожу Суханчикову я, например, наверно знаю очень
много хорошего: она последние свои деньги отдала двум бедным племянницам.
Положим,тут действовало желание пощеголять, порисоваться, но согласитесь,
замечательное самоотвержение в женщине, которая сама небогата! Про господина
Пищалкина и говорить нечего; ему непременно, со временем, крестьяне его
участка поднесут серебряный кубок в виде арбуза, а может быть, и икону с
изображением его ангела, и хотя он им скажет в своей благодарственной речи,
что он не заслуживает подобной чести,но это он неправду скажет: он ее
заслуживает.У господина Бамбаева, вашего приятеля, сердце чудное; правда, у
него, как у поэта Языкова, который, говорят, воспевал разгул, сидя за книгой
и кушая воду,- восторг, собственно, ни на что не обращенный, но все же
восторг; и господин Ворошилов тоже добрейший; он, как все люди его школы,
люди золотой доски, точно на ординарцы прислан к науке, к цивилизации, и
даже молчит фразисто, но он еще так молод! Да, да, все это люди отличные, а
в результате ничего не выходит; припасы первый сорт, а блюдо хоть в рот не
бери.
Литвинов с возрастающим удивлением слушал Потугина: все приемы, все
обороты его неторопливой, но самоуверенной речи изобличали и уменье и охоту
говорить. Потугин, точно, и любил и умел говорить; но как человек, из
которого жизнь уже успела повытравить самолюбие, он с философическим
спокойствием ждал случая, встречи по сердцу.
- Да, да,- начал он снова, с особым, ему свойственным, не болезненным,
но унылым юмором,- это все очень, странно-с. И вот еще что прошу заметить.
Сойдется, например, десять англичан, они тотчас заговорят о подводном
телеграфе, о налоге на бумагу, о способе выделывать, крысьи шкуры, то есть о
чем-нибудь положительном, определенном;сойдется десять немцев,
ну,тут,разумеется, Шлезвиг-Гольштейн и единство Германии явятся на сцену;
десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется "клубнички", как они
там ни виляй; а сойдется десять русских, мгновенно возникает вопрос,- вы
имели случай сегодня в том убедиться,- вопрос о значении, о будущности
России, да в таких общих чертах, от яиц Леды,бездоказательно, безвыходно.
Жуют, жуют они этот несчастный вопрос, словно дети кусок гуммиластика: ни
соку, ни толку. Ну, и конечно, тут же, кстати, достанется и гнилому Западу.
Экая притча, подумаешь! Бьет он нас на всех пунктах, этот Запад,- а гнил! И
хоть бы мы действительно его презирали,- продолжал Потугин,- а то ведь это
все фраза и ложь. Ругать-то мы его ругаем, а только его мнением и дорожим,
то есть, в сущности, мнением парижских лоботрясов. У меня есть знакомый, и
хороший, кажется, человек, отец семейства, уже немолодой; так тот несколько
дней в унынии находился оттого, что в парижском ресторане спросил себе une
portion de biftek aux pommes de terre, а настоящий француз тут же крикнул:
"Garcon!biftek pommes!" Сгорел мой приятель от стыда! И потом везде кричал:
"Вiftek pommes!" - и других учил. Самые даже лоретки удивляются
благоговейному трепету, с которым наши молодые степняки входят в их
позорную гостиную... боже мой! думают они,ведь это где я? У самой Аnnah
deslions!!
- Скажите, пожалуйста,- спросил Литвинов,- чему вы приписываете
несомненное влияние Губарева на всех его окружающих? Не дарованиям, не
способностям же его?
- Нет-с, нет-с; у него этого ничего не имеется...
- Так характеру, что ли?
- И этого нет-с, а у него много воли-с. Мы, славяне, вообще, как
известно, этим добром не богаты и перед ним пасуем. Господин Губарев захотел
быть начальником, и все его начальником признали. Что прикажете делать?!
Правительство освободило нас от крепостной зависимости, спасибо ему; но
привычки рабства слишком глубоко в нас внедрились; не скоро мы от них
отделаемся. Нам во всем и всюду нужен барин; барином этим бывает большею
частью живой субъект, иногда какое-нибудь так называемое направление над
нами власть возымеет... теперь, например, мы все к естественным наукам в
кабалу записались... Почему, в силу каких резонов мы записываемся в кабалу,
это дело темное; такая уж, видно, наша натура. Но главное дело, чтоб был у
нас барин. Ну, вот он и есть у нас; это, значит, наш, а на все остальное мы
наплевать! Чисто холопы! И гордость холопская, и холопское уничижение.
Новый барин народился - старого долой! То был Яков, а теперь Сидор; в ухо
Якова, в ноги Сидору! Вспомните, какие в этом роде происходили у нас
проделки! Мы толкуем об отрицании как об отличительном нашем свойстве; но и
отрицаем-то мы не так, как свободный человек, разящий шпагой, а как лакей,
лупящий кулаком, да еще, пожалуй, и лупит-то он по господскому приказу.
Ну-с, а народ мы тоже мягкий; в руки нас взять не мудрено. Вот таким-то
образом и господин Губарев попал в барья; долбил-долбил в одну точку и
продолбился . Видят люди: большого мнения о себе человек, верит в себя,
приказывает - главное, приказывает; стало быть, он прав и слушаться его
надо. Все наши расколы, наши Онуфриевщины да Акулиновщины именно так и
основались. Кто палку взял, тот и капрал. У Потугина покраснели щеки и глаза
потускнели; но - странное дело! - речь его, горькая и даже злая, не
отзывалась желчью, а скорее печалью, и правдивою, искреннею печалью.
- Вы как с Губаревым познакомились? - спросил Литвинов.
- Я его давно знаю-с. И заметьте, какая у нас опять странность: иной,
например, сочинитель, что ли, весь свой век и стихами и прозой бранил
пьянство,откуп укорял... да вдруг сам взял да два винные завода купил и снял
сотню кабаков - и ничего! Другого бы с лица земли стерли, а его даже не
упрекают. Вот и господин Губарев: он и славянофил, и демократ, и социалист,
и все что угодно, а именьем его управлял и теперь еще управляет брат,
хозяин в старом вкусе, из тех, что дантистами величали. И та же госпожа
Суханчикова, которая заставляет госпожу Бичер-Стоу бить по щепам Тентелеева,
перед Губаревым чуть не ползает. А ведь только за ним и есть, что он умные
книжки читает да все в глубину устремляется. Какой у него дар слова, вы
сегодня сами судить могли; и это еще слава богу, что он мало говорит, все
только ежится. Потому что когда он в духе да нараспашку, так даже мне,
терпеливому человеку, невмочь становится. Начнет подтрунивать да грязные
анекдотцы рассказывать, да, да, наш великий господин Губарев рассказывает
грязные анекдоты и так мерзко смеется при этом...
- Будто вы так терпеливы? - промолвил Литвинов.Я, напротив, полагал...
Но позвольте узнать, как ваше имя и отчество?
Потугин отхлебнул немного киршвассеру.
- Меня зовут Созонтом... Созонтом Иванычем. Дали мне это прекрасное имя
в честь родственника, архимандрита, которому я только этим и обязан. Я, если
смею так выразиться, священнического поколения. А что вы насчет терпенья
сомневаетесь, так это напрасно: я терпелив. Я двадцать два года под
начальством родного дядюшки, действительного статского советника Иринарха
Потугина, прослужил. Вы его не изволили знать?
- Нет.
- С чем вас поздравляю. Нет, я терпелив. Но "возвратимся на первое",
как говорит почтенный мой собрат, сожженный протопоп Аввакум. Удивляюсь я,
милостивый государь, своим соотечественникам. Все унывают, все повесивши нос
ходят, и в то же время все исполнены надеждой и чуть что, так на стену и
лезут. Воть хоть бы славянофилы, к которым господин Губарев себя причисляет:
прекраснейшие люди, а та же смесь отчаяния и задора, тоже живут буквой
"буки". Все, мол, будет, будет. В наличности ничего нет, и Русь в целые
десять веков ничего своего не выработала, ни в управлении, ни в суде, ни в
науке, ни в искусстве, ни даже в ремесле... Но постойте, потерпите: все
будет. А почему будет, позвольте полюбопытствовать ? А потому,что
мы,мол,образованные люди,дрянь; но народ... о, это великий народ!Видите этот
армяк? вот откуда все пойдет. Все другие идолы разрушены; будемте же верить
в армяк. Ну, а коли армяк выдаст? Нет, он не выдаст, прочтите Кохановскую, и
очи в потолоки! Право, если б я был живописцем, вот бы я какую картину
написал: образованный человек стоит перед мужиком и кланяется ему низко:
вылечи, мол, меня, батюшка-мужичок, я пропадаю от болести;а мужик в свою
очередь низко кланяется образованному человеку: научи, мол, меня, батюшка
-барин, я пропадаю от темноты. Ну, и, разумеется, оба ни с места. А стоило
бы только действительно смириться - не на одних словах - да попризанять у
старших братьев, что они придумали и лучше нас и прежде нас! Кельнер, нох
эйн глэзхен кирш! Вы не думайте, что я пьяница, но алкоголь развязывает мне
язык.
- После того, что вы сейчас сказали,- промолвил с улыбкой Литвинов,-
мне нечего и спрашивать, к какой вы принадлежите партии и какого мнения вы о
Европе. Но позвольте мне сделать вам одно замечание. Вот вы говорите, что
нам следует занимать, перенимать у наших старших братьев; но как же возможно
перенимать, не соображаясь с условиями климата, почвы, с местными, с
народными особенностями? Отец мой, помнится, выписал от Бутенопов чугунную,
отлично зарекомендованную
...Закладка в соц.сетях
