Жанр: Классика
Война и мир
...абря, накануне нового 1810 года, le rйveillon, 27 был бал у
Екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и
государь.
На Английской набережной светился бесчисленными огнями иллюминации
известный дом вельможи. У освещенного подъезда с красным сукном стояла
полиция, и не одни жандармы, но полицеймейстер на подъезде и десятки
офицеров полиции. Экипажи отъезжали, и вс„ подъезжали новые с красными
лакеями и с лакеями в перьях на шляпах. Из карет выходили мужчины в
мундирах, звездах и лентах; дамы в атласе и горностаях осторожно сходили по
шумно откладываемым подножкам, и торопливо и беззвучно проходили по сукну
подъезда.
Почти всякий раз, как подъезжал новый экипаж, в толпе пробегал шопот и
снимались шапки.
- Государь?... Нет, министр... принц... посланник... Разве не видишь
перья?... - говорилось из толпы. Один из толпы, одетый лучше других,
казалось, знал всех, и называл по имени знатнейших вельмож того времени.
Уже одна треть гостей приехала на этот бал, а у Ростовых, долженствующих
быть на этом бале, еще шли торопливые приготовления одевания.
Много было толков и приготовлений для этого бала в семействе Ростовых,
много страхов, что приглашение не будет получено, платье не будет готово, и
не устроится вс„ так, как было нужно.
Вместе с Ростовыми ехала на бал Марья Игнатьевна Перонская, приятельница
и родственница графини, худая и желтая фрейлина старого двора, руководящая
провинциальных Ростовых в высшем петербургском свете.
В 10 часов вечера Ростовы должны были заехать за фрейлиной к Таврическому
саду; а между тем было уже без пяти минут десять, а еще барышни не были
одеты.
Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала
в 8 часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и
деятельности. Все силы ее, с самого утра, были устремлены на то, чтобы они
все: она, мама, Соня были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились
вполне ей. На графине должно было быть масака бархатное платье, на них двух
белые дымковые платья на розовых, шелковых чехлах с розанами в корсаже.
Волоса должны были быть причесаны а la grecque. 28
Все существенное уже было сделано: ноги, руки, шея, уши были уже особенно
тщательно, по бальному, вымыты, надушены и напудрены; обуты уже были
шелковые, ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками; прически были
почти окончены. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая
за всех, отстала. Она еще сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие
плечи пеньюаре. Соня, уже одетая, стояла посреди комнаты и, нажимая до боли
маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.
- Не так, не так, Соня, - сказала Наташа, поворачивая голову от прически
и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их
горничная. - Не так бант, поди сюда. - Соня присела. Наташа переколола ленту
иначе.
- Позвольте, барышня, нельзя так, - говорила горничная, державшая волоса
Наташи.
- Ах, Боже мой, ну после! Вот так, Соня.
- Скоро ли вы? - послышался голос графини, - уж десять сейчас.
- Сейчас, сейчас. - А вы готовы, мама?
- Только току приколоть.
- Не делайте без меня, - крикнула Наташа:
- вы не сумеете!
- Да уж десять.
На бале решено было быть в половине одиннадцатого, a надо было еще Наташе
одеться и заехать к Таврическому саду.
Окончив прическу, Наташа в коротенькой юбке, из-под которой виднелись
бальные башмачки, и в материнской кофточке, подбежала к Соне, осмотрела ее и
потом побежала к матери. Поворачивая ей голову, она приколола току, и, едва
успев поцеловать ее седые волосы, опять побежала к девушкам, подшивавшим ей
юбку.
Дело стояло за Наташиной юбкой, которая была слишком длинна; ее подшивали
две девушки, обкусывая торопливо нитки. Третья, с булавками в губах и зубах,
бегала от графини к Соне; четвертая держала на высоко-поднятой руке вс„
дымковое платье.
- Мавруша, скорее, голубушка!
- Дайте наперсток оттуда, барышня.
- Скоро ли, наконец? - сказал граф, входя из-за двери. - Вот вам духи.
Перонская уж заждалась.
- Готово, барышня, - говорила горничная, двумя пальцами поднимая подшитое
дымковое платье и что-то обдувая и потряхивая, высказывая этим жестом
сознание воздушности и чистоты того, что она держала.
Наташа стала надевать платье.
- Сейчас, сейчас, не ходи, папа, - крикнула она отцу, отворившему дверь,
еще из под дымки юбки, закрывавшей вс„ ее лицо. Соня захлопнула дверь. Через
минуту графа впустили. Он был в синем фраке, чулках и башмаках, надушенный и
припомаженный.
- Ах, папа, ты как хорош, прелесть! - сказала Наташа, стоя посреди
комнаты и расправляя складки дымки.
- Позвольте, барышня, позвольте, - говорила девушка, стоя на коленях,
обдергивая платье и с одной стороны рта на другую переворачивая языком
булавки.
- Воля твоя! - с отчаянием в голосе вскрикнула Соня, оглядев платье
Наташи, - воля твоя, опять длинно!
Наташа отошла подальше, чтоб осмотреться в трюмо. Платье было длинно.
- Ей Богу, сударыня, ничего не длинно, - сказала Мавруша, ползавшая по
полу за барышней.
- Ну длинно, так заметаем, в одну минутую заметаем, - сказала решительная
Дуняша, из платочка на груди вынимая иголку и опять на полу принимаясь за
работу.
В это время застенчиво, тихими шагами, вошла графиня в своей токе и
бархатном платье.
- Уу! моя красавица! - закричал граф, - лучше вас всех!... - Он хотел
обнять ее, но она краснея отстранилась, чтоб не измяться.
- Мама, больше на бок току, - проговорила Наташа. - Я переколю, и
бросилась вперед, а девушки, подшивавшие, не успевшие за ней броситься,
оторвали кусочек дымки.
- Боже мой! Что ж это такое? Я ей Богу не виновата...
- Ничего, заметаю, не видно будет, - говорила Дуняша.
- Красавица, краля-то моя! - сказала из-за двери вошедшая няня. - А
Сонюшка-то, ну красавицы!...
В четверть одиннадцатого наконец сели в кареты и поехали. Но еще нужно
было заехать к Таврическому саду.
Перонская была уже готова. Несмотря на ее старость и некрасивость, у нее
происходило точно то же, что у Ростовых, хотя не с такой торопливостью (для
нее это было дело привычное), но также было надушено, вымыто, напудрено
старое, некрасивое тело, также старательно промыто за ушами, и даже, и так
же, как у Ростовых, старая горничная восторженно любовалась нарядом своей
госпожи, когда она в желтом платье с шифром вышла в гостиную. Перонская
похвалила туалеты Ростовых.
Ростовы похвалили ее вкус и туалет, и, бережа прически и платья, в
одиннадцать часов разместились по каретам и поехали.
XV.
Наташа с утра этого дня не имела ни минуты свободы, и ни разу не успела
подумать о том, что предстоит ей.
В сыром, холодном воздухе, в тесноте и неполной темноте колыхающейся
кареты, она в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее там, на
бале, в освещенных залах - музыка, цветы, танцы, государь, вся блестящая
молодежь Петербурга. То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она не
верила даже тому, что это будет: так это было несообразно с впечатлением
холода, тесноты и темноты кареты. Она поняла вс„ то, что ее ожидает, только
тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла
шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной
лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале
и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала
необходимой для девушки на бале. Но к счастью ее она почувствовала, что
глаза ее разбегались: она ничего не видела ясно, пульс ее забил сто раз в
минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры,
которая бы сделала ее смешною, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми
силами только скрыть его. И эта-то была та самая манера, которая более всего
шла к ней. Впереди и сзади их, так же тихо переговариваясь и так же в
бальных платьях, входили гости. Зеркала по лестнице отражали дам в белых,
голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и
шеях.
Наташа смотрела в зеркала и в отражении не могла отличить себя от других.
Вс„ смешивалось в одну блестящую процессию. При входе в первую залу,
равномерный гул голосов, шагов, приветствий - оглушил Наташу; свет и блеск
еще более ослепил ее. Хозяин и хозяйка, уже полчаса стоявшие у входной двери
и говорившие одни и те же слова входившим: "charmй de vous voir", 29 так же
встретили и Ростовых с Перонской.
Две девочки в белых платьях, с одинаковыми розами в черных волосах,
одинаково присели, но невольно хозяйка остановила дольше свой взгляд на
тоненькой Наташе. Она посмотрела на нее, и ей одной особенно улыбнулась в
придачу к своей хозяйской улыбке. Глядя на нее, хозяйка вспомнила, может
быть, и свое золотое, невозвратное девичье время, и свой первый бал. Хозяин
тоже проводил глазами Наташу и спросил у графа, которая его дочь?
- Charmante! 30 - сказал он, поцеловав кончики своих пальцев.
В зале стояли гости, теснясь у входной двери, ожидая государя. Графиня
поместилась в первых рядах этой толпы. Наташа слышала и чувствовала, что
несколько голосов спросили про нее и смотрели на нее. Она поняла, что она
понравилась тем, которые обратили на нее внимание, и это наблюдение
несколько успокоило ее.
"Есть такие же, как и мы, есть и хуже нас" - подумала она.
Перонская называла графине самых значительных лиц, бывших на бале.
- Вот это голландский посланик, видите, седой, - говорила Перонская,
указывая на старичка с серебряной сединой курчавых, обильных волос,
окруженного дамами, которых он чему-то заставлял смеяться.
- А вот она, царица Петербурга, графиня Безухая, - говорила она, указывая
на входившую Элен.
- Как хороша! Не уступит Марье Антоновне; смотрите, как за ней увиваются
и молодые и старые. И хороша, и умна... Говорят принц... без ума от нее. А
вот эти две, хоть и нехороши, да еще больше окружены.
Она указала на проходивших через залу даму с очень некрасивой дочерью.
- Это миллионерка-невеста, - сказала Перонская. - А вот и женихи.
- Это брат Безуховой - Анатоль Курагин, - сказала она, указывая на
красавца кавалергарда, который прошел мимо их, с высоты поднятой головы
через дам глядя куда-то. - Как хорош! не правда ли? Говорят, женят его на
этой богатой.И ваш-то соusin, Друбецкой, тоже очень увивается. Говорят,
миллионы. - Как же, это сам французский посланник, - отвечала она о
Коленкуре на вопрос графини, кто это. - Посмотрите, как царь какой-нибудь. А
вс„-таки милы, очень милы французы. Нет милей для общества. А вот и она!
Нет, вс„ лучше всех наша Марья-то Антоновна! И как просто одета. Прелесть! -
А этот-то, толстый, в очках, фармазон-всемирный, - сказала Перонская,
указывая на Безухова. - С женою-то его рядом поставьте: то-то шут гороховый!
Пьер шел, переваливаясь своим толстым телом, раздвигая толпу, кивая
направо и налево так же небрежно и добродушно, как бы он шел по толпе
базара. Он продвигался через толпу, очевидно отыскивая кого-то.
Наташа с радостью смотрела на знакомое лицо Пьера, этого шута горохового,
как называла его Перонская, и знала, что Пьер их, и в особенности ее,
отыскивал в толпе. Пьер обещал ей быть на бале и представить ей кавалеров.
Но, не дойдя до них, Безухой остановился подле невысокого, очень
красивого брюнета в белом мундире, который, стоя у окна, разговаривал с
каким-то высоким мужчиной в звездах и ленте. Наташа тотчас же узнала
невысокого молодого человека в белом мундире: это был Болконский, который
показался ей очень помолодевшим, повеселевшим и похорошевшим.
- Вот еще знакомый, Болконский, видите, мама? - сказала Наташа, указывая
на князя Андрея. - Помните, он у нас ночевал в Отрадном.
- А, вы его знаете? - сказала Перонская. - Терпеть не могу. Il fait а
prйsent la pluie et le beau temps. 31 И гордость такая, что границ нет! По
папеньке пошел. И связался с Сперанским, какие-то проекты пишут. Смотрите,
как с дамами обращается! Она с ним говорит, а он отвернулся, - сказала она,
указывая на него. - Я бы его отделала, если бы он со мной так поступил, как
с этими дамами.
XVI.
Вдруг вс„ зашевелилось, толпа заговорила, подвинулась, опять
раздвинулась, и между двух расступившихся рядов, при звуках заигравшей
музыки, вошел государь. За ним шли хозяин и хозяйка. Государь шел быстро,
кланяясь направо и налево, как бы стараясь скорее избавиться от этой первой
минуты встречи. Музыканты играли Польской, известный тогда по словам,
сочиненным на него. Слова эти начинались: "Александр, Елизавета, восхищаете
вы нас..." Государь прошел в гостиную, толпа хлынула к дверям; несколько лиц
с изменившимися выражениями поспешно прошли туда и назад. Толпа опять
отхлынула от дверей гостиной, в которой показался государь, разговаривая с
хозяйкой. Какой-то молодой человек с растерянным видом наступал на дам,
прося их посторониться. Некоторые дамы с лицами, выражавшими совершенную
забывчивость всех условий света, портя свои туалеты, теснились вперед.
Мужчины стали подходить к дамам и строиться в пары Польского.
Вс„ расступилось, и государь, улыбаясь и не в такт ведя за руку хозяйку
дома, вышел из дверей гостиной. За ним шли хозяин с М. А. Нарышкиной, потом
посланники, министры, разные генералы, которых не умолкая называла
Перонская. Больше половины дам имели кавалеров и шли или приготовлялись итти
в Польской. Наташа чувствовала, что она оставалась с матерью и Соней в числе
меньшей части дам, оттесненных к стене и не взятых в Польской. Она стояла,
опустив свои тоненькие руки, и с мерно-поднимающейся, чуть определенной
грудью, сдерживая дыхание, блестящими, испуганными глазами глядела перед
собой, с выражением готовности на величайшую радость и на величайшее горе.
Ее не занимали ни государь, ни все важные лица, на которых указывала
Перонская - у ней была одна мысль: "неужели так никто не подойдет ко мне,
неужели я не буду танцовать между первыми, неужели меня не заметят все эти
мужчины, которые теперь, кажется, и не видят меня, а ежели смотрят на меня,
то смотрят с таким выражением, как будто говорят: А! это не она, так и
нечего смотреть. Нет, это не может быть!" - думала она. - "Они должны же
знать, как мне хочется танцовать, как я отлично танцую, и как им весело
будет танцовать со мною".
Звуки Польского, продолжавшегося довольно долго, уже начинали звучать
грустно, - воспоминанием в ушах Наташи. Ей хотелось плакать. Перонская
отошла от них. Граф был на другом конце залы, графиня, Соня и она стояли
одни как в лесу в этой чуждой толпе, никому неинтересные и ненужные. Князь
Андрей прошел с какой-то дамой мимо них, очевидно их не узнавая. Красавец
Анатоль, улыбаясь, что-то говорил даме, которую он вел, и взглянул на лицо
Наташе тем взглядом, каким глядят на стены. Борис два раза прошел мимо них и
всякий раз отворачивался. Берг с женою, не танцовавшие, подошли к ним.
Наташе показалось оскорбительно это семейное сближение здесь, на бале,
как будто не было другого места для семейных разговоров, кроме как на бале.
Она не слушала и не смотрела на Веру, что-то говорившую ей про свое зеленое
платье.
Наконец государь остановился подле своей последней дамы (он танцовал с
тремя), музыка замолкла; озабоченный адъютант набежал на Ростовых, прося их
еще куда-то посторониться, хотя они стояли у стены, и с хор раздались
отчетливые, осторожные и увлекательно-мерные звуки вальса. Государь с
улыбкой взглянул на залу. Прошла минута - никто еще не начинал.
Адъютант-распорядитель подошел к графине Безуховой и пригласил ее. Она
улыбаясь подняла руку и положила ее, не глядя на него, на плечо адъютанта.
Адъютант-распорядитель, мастер своего дела, уверенно, неторопливо и мерно,
крепко обняв свою даму, пустился с ней сначала глиссадом, по краю круга, на
углу залы подхватил ее левую руку, повернул ее, и из-за вс„ убыстряющихся
звуков музыки слышны были только мерные щелчки шпор быстрых и ловких ног
адъютанта, и через каждые три такта на повороте как бы вспыхивало развеваясь
бархатное платье его дамы. Наташа смотрела на них и готова была плакать, что
это не она танцует этот первый тур вальса.
Князь Андрей в своем полковничьем, белом (по кавалерии) мундире, в чулках
и башмаках, оживленный и веселый, стоял в первых рядах круга, недалеко от
Ростовых. Барон Фиргоф говорил с ним о завтрашнем, предполагаемом первом
заседании государственного совета. Князь Андрей, как человек близкий
Сперанскому и участвующий в работах законодательной комиссии, мог дать
верные сведения о заседании завтрашнего дня, о котором ходили различные
толки. Но он не слушал того, что ему говорил Фиргоф, и глядел то на
государя, то на сбиравшихся танцовать кавалеров, не решавшихся вступить в
круг.
Князь Андрей наблюдал этих робевших при государе кавалеров и дам,
замиравших от желания быть приглашенными.
Пьер подошел к князю Андрею и схватил его за руку.
- Вы всегда танцуете. Тут есть моя protйgйe, 32 Ростова молодая,
пригласите ее, - сказал он.
- Где? - спросил Болконский. - Виноват, - сказал он, обращаясь к барону,
- этот разговор мы в другом месте доведем до конца, а на бале надо
танцовать. - Он вышел вперед, по направлению, которое ему указывал Пьер.
Отчаянное, замирающее лицо Наташи бросилось в глаза князю Андрею. Он узнал
ее, угадал ее чувство, понял, что она была начинающая, вспомнил ее разговор
на окне и с веселым выражением лица подошел к графине Ростовой.
- Позвольте вас познакомить с моей дочерью, - сказала графиня, краснея.
- Я имею удовольствие быть знакомым, ежели графиня помнит меня, - сказал
князь Андрей с учтивым и низким поклоном, совершенно противоречащим
замечаниям Перонской о его грубости, подходя к Наташе, и занося руку, чтобы
обнять ее талию еще прежде, чем он договорил приглашение на танец. Он
предложил тур вальса. То замирающее выражение лица Наташи, готовое на
отчаяние и на восторг, вдруг осветилось счастливой, благодарной, детской
улыбкой.
"Давно я ждала тебя", как будто сказала эта испуганная и счастливая
девочка, своей проявившейся из-за готовых слез улыбкой, поднимая свою руку
на плечо князя Андрея. Они были вторая пара, вошедшая в круг. Князь Андрей
был одним из лучших танцоров своего времени. Наташа танцовала превосходно.
Ножки ее в бальных атласных башмачках быстро, легко и независимо от нее
делали свое дело, а лицо ее сияло восторгом счастия. Ее оголенные шея и руки
были худы и некрасивы. В сравнении с плечами Элен, ее плечи были худы, грудь
неопределенна, руки тонки; но на Элен был уже как будто лак от всех тысяч
взглядов, скользивших по ее телу, а Наташа казалась девочкой, которую в
первый раз оголили, и которой бы очень стыдно это было, ежели бы ее не
уверили, что это так необходимо надо.
Князь Андрей любил танцовать, и желая поскорее отделаться от политических
и умных разговоров, с которыми все обращались к нему, и желая поскорее
разорвать этот досадный ему круг смущения, образовавшегося от присутствия
государя, пошел танцовать и выбрал Наташу, потому что на нее указал ему Пьер
и потому, что она первая из хорошеньких женщин попала ему на глаза; но едва
он обнял этот тонкий, подвижной стан, и она зашевелилась так близко от него
и улыбнулась так близко ему, вино ее прелести ударило ему в голову: он
почувствовал себя ожившим и помолодевшим, когда, переводя дыханье и оставив
ее, остановился и стал глядеть на танцующих.
XVII.
После князя Андрея к Наташе подошел Борис, приглашая ее на танцы, подошел
и тот танцор-адъютант, начавший бал, и еще молодые люди, и Наташа, передавая
своих излишних кавалеров Соне, счастливая и раскрасневшаяся, не переставала
танцовать целый вечер. Она ничего не заметила и не видала из того, что
занимало всех на этом бале. Она не только не заметила, как государь долго
говорил с французским посланником, как он особенно милостиво говорил с
такой-то дамой, как принц такой-то и такой-то сделали и сказали то-то, как
Элен имела большой успех и удостоилась особенного внимания такого-то; она не
видала даже государя и заметила, что он уехал только потому, что после его
отъезда бал более оживился. Один из веселых котильонов, перед ужином, князь
Андрей опять танцовал с Наташей. Он напомнил ей о их первом свиданьи в
отрадненской аллее и о том, как она не могла заснуть в лунную ночь, и как он
невольно слышал ее. Наташа покраснела при этом напоминании и старалась
оправдаться, как будто было что то стыдное в том чувстве, в котором невольно
подслушал ее князь Андрей.
Князь Андрей, как все люди, выросшие в свете, любил встречать в свете то,
что не имело на себе общего светского отпечатка. И такова была Наташа, с ее
удивлением, радостью и робостью и даже ошибками во французском языке. Он
особенно нежно и бережно обращался и говорил с нею. Сидя подле нее,
разговаривая с ней о самых простых и ничтожных предметах, князь Андрей
любовался на радостный блеск ее глаз и улыбки, относившейся не к говоренным
речам, а к ее внутреннему счастию. В то время, как Наташу выбирали и она с
улыбкой вставала и танцовала по зале, князь Андрей любовался в особенности
на ее робкую грацию. В середине котильона Наташа, окончив фигуру, еще тяжело
дыша, подходила к своему месту. Новый кавалер опять пригласил ее. Она устала
и запыхалась, и видимо подумала отказаться, но тотчас опять весело подняла
руку на плечо кавалера и улыбнулась князю Андрею.
"Я бы рада была отдохнуть и посидеть с вами, я устала; но вы видите, как
меня выбирают, и я этому рада, и я счастлива, и я всех люблю, и мы с вами
вс„ это понимаем", и еще многое и многое сказала эта улыбка. Когда кавалер
оставил ее, Наташа побежала через залу, чтобы взять двух дам для фигур.
"Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она
будет моей женой", сказал совершенно неожиданно сам себе князь Андрей, глядя
на нее. Она подошла прежде к кузине.
"Какой вздор иногда приходит в голову! подумал князь Андрей; но верно
только то, что эта девушка так мила, так особенна, что она не протанцует
здесь месяца и выйдет замуж... Это здесь редкость", думал он, когда Наташа,
поправляя откинувшуюся у корсажа розу, усаживалась подле него.
В конце котильона старый граф подошел в своем синем фраке к танцующим. Он
пригласил к себе князя Андрея и спросил у дочери, весело ли ей? Наташа не
ответила и только улыбнулась такой улыбкой, которая с упреком говорила: "как
можно было спрашивать об этом?"
- Так весело, как никогда в жизни! - сказала она, и князь Андрей заметил,
как быстро поднялись было ее худые руки, чтобы обнять отца и тотчас же
опустились. Наташа была так счастлива, как никогда еще в жизни. Она была на
той высшей ступени счастия, когда человек делается вполне доверчив и не
верит в возможность зла, несчастия и горя.
Пьер на этом бале в первый раз почувствовал себя оскорбленным тем
положением, которое занимала его жена в высших сферах. Он был угрюм и
рассеян. Поперек лба его была широкая складка, и он, стоя у окна, смотрел
через очки, никого не видя.
Наташа, направляясь к ужину, прошла мимо его.
Мрачное, несчастное лицо Пьера поразило ее. Она остановилась против него.
Ей хотелось помочь ему, передать ему излишек своего счастия.
- Как весело, граф, - сказала она, - не правда ли?
Пьер рассеянно улыбнулся, очевидно не понимая того, что ему говорили.
- Да, я очень рад, - сказал он.
"Как могут они быть недовольны чем-то, думала Наташа. Особенно такой
хороший, как этот Безухов?" На глаза Наташи все бывшие на бале были
одинаково добрые, милые, прекрасные люди, любящие друг друга: никто не мог
обидеть друг друга, и потому все должны были быть счастливы.
XVIII.
На другой день князь Андрей вспомнил вчерашний бал, но не на долго
остановился на нем мыслями. "Да, очень блестящий был бал. И еще... да,
Ростова очень мила. Что-то в ней есть свежее, особенное, не петербургское,
отличающее ее". Вот вс„, что он думал о вчерашнем бале, и напившись чаю, сел
за работу.
Но от усталости или бессонницы (день был нехороший для занятий, и князь
Андрей ничего не мог делать) он вс„ критиковал сам свою работу, как это
часто с ним бывало, и рад был, когда услыхал, что кто-то приехал.
Приехавший был Бицкий, служивший в различных комиссиях, бывавший во всех
обществах Петербурга, страстный поклонник новых идей и Сперанского и
озабоченный вестовщик Петербурга, один из тех людей, которые выбирают
направление как платье - по моде, но которые по этому-то кажутся самыми
горячими партизанами направлений. Он озабоченно, едва успев снять шляпу,
вбежал к князю Андрею и тотчас же начал говорить. Он только что узнал
подробности заседания государственного совета нынешнего утра, открытого
государем, и с восторгом рассказывал о том. Речь государя была необычайна.
Это была одна из тех речей, которые произносятся только конституционными
монархами. "Государь прямо сказал, что совет и сенат суть государственные
сословия; он сказал, что правление должно иметь основанием не произвол, а
твердые начала. Государь сказал, что финансы должны быть преобразованы и
отчеты быть публичны", расс
...Закладка в соц.сетях
