Жанр: Классика
Петр Первый
...рмии...
Среди ночи Аталия будила горничную, - вздували свечи, затопляли камин,
вносили столик с фруктами, паштетами, дичью, вином. Аталия и Санька
вылезали из широкой постели - в одних сорочках, в кружевных чепцах - и
садились ужинать. Саньке до смерти хотелось спать (еще бы - за весь день
ни минуты передышки, ни слова попросту, все с вывертом, всегда начеку),
но, потерев припухшие глаза, мужественно пила вино из рюмки, отливающей
как мыльный пузырь, улыбалась приподнятыми уголками губ. Приехала за
границу не дремать - учиться "рафине". Это самое "рафине" (так объясняла
Аталия) понимают даже и не при всех королевских дворах: в самом Версале
грубости и свинства весьма достаточно...
- Представь, душа моя, в сырой вечер не растворишь окна - такое
зловоние вокруг дворца, - из кустов и даже балконов... Придворные ютятся в
тесноте, спят кое-как, в неряшестве, обливаются духами, чтобы отбить запах
нечистого белья... Ах, мы с тобой должны поехать в Италию... Это будет
прекрасный сон... Это родина всего рафине... К твоим услугам - поэзия,
музыка, игра страстей, утонченные наслаждения ума...
Серебряным ножичком Аталия очищала яблоко. Положив ногу на ногу,
покачивала туфелькой, полузакрыв глаза, тянула вино.
- Люди рафине - истинные короли жизни... Послушай, как это сказано:
"Добрый землепашец идет за плугом, прилежный ремесленник сидит за ткацким
станом, отважный купец с опасностью жизни ставит парус на своем корабле...
Зачем трудятся люди? Ведь боги умерли... Нет, - иные божества меж
розовеющих облаков я вижу на Олимпе".
Санька слушала, как очарованный кролик. У Аталии морщинки забегали на
лоб. Протянув пустой стакан: "Налей", - говорила:
- Мой друг, я все же не понимаю, почему вы страшитесь принять любовь
Августа, - он страдает... Добродетель - только признак недостатка ума.
Добродетелью женщина прикрывает нравственное уродство, как испанская
королева - глухим платьем дряблую грудь... Но вы умны, вы - блестящи... Вы
влюблены в мужа. Никто не мешает изъявлять к нему ваши пылкие чувства,
только не делайте этого явно. Не будьте смешны, друг мой. Добрый горожанин
в воскресный день идет гулять со своей супругой, держа ее ниже талии,
чтобы никто не осмелился отнять у него это сокровище... Но мы - женщины
рафине, - это обязывает...
За кружевами чепчика не было видно Санькиного опущенного лица. Что ей
было делать? Могла плясать хоть сутки, не присаживаясь, выламываться под
какую угодно греческую богиню, в ночь прочесть книжку, наизусть заучить
вирши... Но некоторого в себе не могла пересилить: сгорела бы от стыда,
замучилась бы после, уговори ее Аталия по-женски пожалеть короля... ("Все
это будет, будет, конечно, но не сейчас"). Как объяснить? Не признаться
же, что не на Парнасе родилась, - пасла коров, что готова бы расстаться с
добродетелью, но чего-то из себя еще не в силах выдрать, будто маменькины
страшные глаза стерегут заветное, стержень какой-то...
Аталия не настаивала. Ущипнув Саньку за щеку, переводила разговор:
- Моя мечта - увидеть царя Петра. О, я с благоговением поцелую эту
руку, умеющую держать молот и меч. Царь Петр напоминает мне Геркулеса -
его двенадцать подвигов, - он бьется с гидрой, он очищает конюшни Авгия,
он поднимает на плечах земной шар... Неужели не сказка, мой друг, что за
несколько лет царь Петр создал могучий флот и непобедимую армию? Я хочу
знать имена всех маршалов, всех генералов. Ваш государь - достойный
противник королю Карлу. Европа ждет, когда наконец московский орел вонзит
когти в гриву шведского льва. Вы должны утолить мое любопытство...
Всякий раз Аталия сворачивала разговор на московские дела. Санька
отвечала, как умела. Не понимала, почему ей становился неприятен
настороженно-вкрадчивый голос подруги... Потом, в постели, натянув одеяло
до носа, долго не могла заснуть, растревоженная ночными разговорами. Ах,
не легка была эта самая "рафине"...
3 "...И наконец вся эта коалиция - не более чем листок бумаги, способный
испугать почтенных сенаторов, - не вашу пылкую отвагу... Датчане не
посмеют нарушить мира, - верьте женской проницательности. Царь Петр связан
переговорами о мире - он не выступит, покуда турки не развяжут ему рук. Но
этого не случится. Дьяк Украинцев роздал визирям все свои шубы на соболях,
- ему больше нечего сказать. Царь Петр стремился напугать турок спуском
нового воронежского флота, - вместо того заставил весьма насторожиться
англичан и голландцев. Их послы в Константинополе и слышать не хотят о
русских кораблях в Черном море. Всех непримиримее польский посол
Лещинский, смертельный враг Августа. Он умолял султана именем Ржечи
Посполитой помочь полякам добыть у русских Украину с Киевом и Полтавой.
Вот последние новости или сплетни, - как вам больше понравится, - ими
полна Варшава. Мы с Августом тратим не малые деньги на балы и развлечения,
- увы, популярность короля продолжает падать. Он в бешенстве и ставит себя
в смешное положение, волочась за одной русской простушкой...
Итак, попутный ветер истории наполняет ваши паруса, свистит в снастях о
близкой славе. Сейчас или никогда. Преданная вам Аталия".
Карл получил письмо это в Кунгсерском лесу. Читал, прислонясь к дереву.
Шумели сосны, летели низкие облака в мартовском небе. Внизу, в туманном
ущелье, тявкали гончие собаки, по их нетерпеливым голосам было ясно -
гнались за большим зверем. Старик егерь, уминая снег между камнями,
спустился на несколько шагов, выжидательно обернулся. Король снова и снова
перечитывал письмецо. Гонец, доставивший его, держал под уздцы коня,
косившего лиловым глазом на собачьи голоса.
Из ущелья показался олень, - сильными прыжками поднимался по откосу.
Карл не поднял мушкета. Олень, закинув ветвистые рога, промчался между
деревьями. Шагах в пятидесяти раздался выстрел - там, где на номере стоял
французский посол. Карл не обернулся, - письмецо трепалось в его
покрасневшей руке. Егерь, войдя морщинами подбородка в кожаный воротник,
вернулся на старое место - позади этого юноши с маленькой головой и узким
лицом, худого, как жердь, в лосином кафтане с длинной спиной.
- Кто передал вам это письмо? - спросил Карл.
Офицер, не выпуская узды, подошел на шаг.
- Граф Пипер, и на словах приказал сообщить вашему величеству королю о
крайне важных вестях, еще не известных сенату.
У румяного толстолицего офицера серые глаза были вопросительны и
дерзки. Карл отвернулся. Эти господа дворяне, вот так вот все - выжидающе
глядели на него, - вся гвардия, как свора голодных гончих.
- Что именно приказано вам передать мне?
- Датские войска - пятнадцать или двадцать батальонов - перешли
голштинскую границу.
Карл медленно скомкал письмо Аталии. Тявканье гончих опять
приближалось. Из лесного ущелья слышался медвежий рев. Карл поднял мушкет,
прислоненный к дереву и - через плечо - офицеру:
- Перемените коня, возвращайтесь в Стокгольм. Скажите графу Пиперу, что
мы здесь веселимся, как никогда. Обложено три матерых медведя. Я приглашаю
на облаву графа Пипера, генерала Реншельда, генерала Левенгаупта, генерала
Шлиппенбаха. Ступайте и торопитесь.
На всегда бледном лице его проступили красные пятна. Срывающимся
пальцем взводил курок мушкета. Решительно зашагал к обрыву, шлепая
мерзлыми голенищами. Офицер с усмешкой глядел на его мальчишескую сутулую
спину, на самолюбиво напряженный затылок - вскочил в седло, скачками по
глубокому снегу скрылся в лесу.
Убили и загнали в сети четырнадцать медведей. Карл забавлялся, как
мальчик, отчаянным ревом попавших в сети медвежат, - их вязали сыромятными
ремнями, чтобы отослать в Стокгольм. Пипер, Реншельд, Левенгаупт и
Шлиппенбах, прибывшие в этот день на рассвете (в кожаных кафтанах и шляпах
с тетеревиным перышком), посадили на рогатину каждый по зверю. Французский
посол Гискар собственноручно застрелил чудовище семи футов росту.
Утомленные охотники возвратились в бревенчатый замок - над водопадом,
шумевшим во льдах на дне ущелья. В столовой было жарко от пылающих
сосновых сучьев. Со стен поблескивали стеклянные глаза оленьих и лосиных
голов. Гискар, низенький, налитый красным вином, подкрутив усы, взмахивая
короткими руками, воодушевленно рассказывал, как зверь, ураганом
раскидывая снег, выскочил из берлоги и уже готов был пожрать его: "Я уже
чувствовал на лице его зловонное дыхание! Но я удачно отскакиваю, я
целюсь. Осечка!.. Мгновенно жизнь проходит перед моим взором... Хватаю
запасной мушкет..."
Молчаливые шведы слушали, пили и улыбались. Карл во время ужина не
отпил даже глотка пива. Когда французский посол с трудом был уведен в
опочивальню. Карл приказал поставить у дверей часового, сел к огню. Пипер
и генералы близко придвинулись к его стулу.
- Я хочу знать ваше мнение, господа, - сказал он и твердо сжал губы.
Мальчишеский обветренный нос его пылал от огня.
Генералы опустили лбы. Во всяком деле, а в таком - особенно, нужно было
хорошо подумать. Пипер медленно потер квадратный подбородок.
- Сенат боится и не хочет войны. Накануне нашего отъезда было
чрезвычайное заседание. Слух о вторжении польского короля в Ливонию и -
особенно - начало враждебных действий датчан взволновали Стокгольм.
Судовладельцы, лесопромышленники и хлебные торговцы послали депутацию в
сенат. Они были внимательно выслушаны, и среди сенаторов не раздалось ни
одного голоса за войну. Решено отправить послов в Варшаву и Копенгаген -
кончить миром во что бы то ни стало.
- А мнение о сем их короля? - спросил Карл.
- Сенат, видимо, полагает: честолюбие вашего величества достаточно
удовлетворено охотой на медведей.
- Превосходно. - Карл, как рысь, быстро повернул узкое лицо к
Реншельду. Генерал Реншельд потянул воздух через большие ноздри
вздернутого носа.
- Думается мне, - проговорил он, честно глядя круглыми светлыми
глазами, - думается мне: в армии не мало молодых дворян, коим тесно в
Швеции... Добыть шпагой славу найдутся охотники. Если король поведет на
край света - пойдем на край света. Шведам - не в первый раз...
Прямой рот его добродушно усмехнулся. Генералы подтвердительно
покивали: "Не в первый раз отплывать от родных скал в чужие земли за
золотом и славой". Когда качанье головами окончилось, Пипер сказал:
- Сенат не даст ни фартинга на войну. Королевская казна пуста. Это
нужно обсудить.
Генералы молчали. Карл кусал губы. Дымились подошвы его ботфортов,
упертых в решетку очага.
- Деньги нужны только на первые дни, - посадить войско на корабли и
перевезти в Данию. Эти деньги мне даст французский посол. Он мне их даст
потому, что иначе я их возьму у англичан... Дальнейшие наши военные
операции должен оплатить датский король. Он заплатит.
Генералы вплотную придвинулись к стулу короля, подтверждая: "Так, так".
Пипер быстро двигал кожей на лбу, - снова приходилось удивляться этому
мальчику.
- Если бы даже мы и не решились на эту войну, державы нас заставят, -
сказал Карл. - Сделаем лучшее: нападем первые... Великолепный Август
мечтает о великой империи. У него так же нет денег, как и у меня, - он
выпрашивает у царя Петра червонцы и пропивает их с девками. Из Августа мог
бы выйти неплохой балаганный актер. Еще менее меня пугает московский царь:
он лишится союзников, прежде чем научит свои мужицкие полки стрелять из
мушкета... Господа, я хочу предложить на обсуждение план...
В тот же вечер над развернутой картой, лежавшей у Карла на коленях, три
генерала составили диспозицию: нарвский губернатор Веллинг принимает
начальство над шведскими войсками в Эстляндии и Лифляндии и идет на помощь
Риге; Левенгаупт и Шлиппенбах под видом маневров стягивают гвардию и армию
в Ландскрону, - военный порт в Зунде; Пипер делает все нужное в
Стокгольме, чтобы отвлечь внимание сената от этих приготовлений.
В очаг подбросили сосновых корневищ, от двери сняли часового. Был
накрыт ужин. Хорошо вздремнувший мосье Гискар появился в столовой, потирая
руки. Карл предложил ему место у огня и оказал, покашливая, будто фразы
застревали в горле:
- Дорогой друг, вы можете быть уверены в моей горячей и преданной любви
к моему брату и вашему повелителю... (Гискар медленнее тер ладонь о
ладонь, настораживаясь.) Швеция останется верным стражем французских
интересов в северных морях. В споре за испанский престол я отдаю мою шпагу
Людовику. (Гискар низко склонился, разведя коротенькие руки.) Но не хочу
скрывать: англичане делают все, чтобы склонить Швецию на свою сторону...
Кроме короля, в Швеции есть сенат, и я не читаю их мыслей... Увы, нынешний
мир полон противоречии... Сегодня я узнаю - английский флот появился в
Зунде... Чтобы предотвратить роковую ошибку, мне нужны вещественные
доказательства вашей дружбы, мосье Гискар...
Ревущих медвежат везли в телеге по улицам Стокгольма. Сзади верхами
ехали Карл, охотники и егеря. Трубили медные рога, лаяли собачьи своры.
Добрые люди, подходя к окнам, качали головами: "Не слишком-то удачное
время выбрал король для развлечений".
Тревожные слухи волновали город, привыкший к многолетнему миру. В водах
Зунда появились английский и голландский флоты - зачем? Не идти ли на
соединение с датчанами, чтобы покончить со шведским могуществом в северных
морях? Необъятная Польша грозит смести с побережья Балтики шведские
гарнизоны. На востоке тысячемильная московская граница почти не защищена,
если не считать крепостцы Ниеншанц близ устья Невы да крепости Нотебург у
выхода из Ладожского озера.
Страшно было помыслить - воевать едва ли не со всей Восточной Европой,
располагая небольшой армией в двадцать тысяч солдат и сумасбродным
королем. Мир, мир, конечно, - хотя бы поступиться меньшим, чтобы спасти
основное.
Карл появился в сенате, не сняв охотничьего кафтана, - с надменной
рассеянностью выслушал отеческие речи о деснице божьей, занесенной в этот
час над Швецией, о благоразумии и добродетели. Играя костяной рукояткой
кинжала, ответил, что занят устройством весеннего карнавала в замке
Кунгсер и только после праздника выскажется по иностранной политике.
Старейший из сенаторов, поднявшись, с низким поклоном и в отменных
выражениях пожелал королю беспечных развлечений.
Король пожал плечами и вышел. Через несколько дней он действительно
уехал в Кунгсер. Там, переменив верховых лошадей, сопровождаемый
Реншельдом и десятком офицеров гвардии, поскакал в Ландскрону. В пути,
почти без отдыха, не щадил ни лошадей, ни людей. Как будто в него вселился
другой человек - одна мысль завладела его страстями и волей.
В безоблачное весеннее утро шведские суда с пятнадцатью тысячами
отборного войска вышли в Зунд. К полудню на полосе солнечной зыби
показались черные, будто висящие между краем моря и светлого неба,
очертания кораблей, шняв и галер. Веяли сотни вымпелов. Это был дрейфующий
англо-голландский флот.
Когда на шведском головном фрегате побежал на мачту королевский
штандарт, - круглые облачка дыма стали отделяться от корабельных бортов,
покатились пушечные выстрелы, дым пеленою понесло на юг. Английский и
голландский адмиралы, расшитые золотом, пошли на шлюпках к головному
фрегату.
Карл, ожидая, стоял на мостике, - на нем был суконный серо-зеленый
кафтан, застегнутый наглухо до черного галстука, и смазные ботфорты с
широкими раструбами, приспособленные для всех превратностей судьбы. Под
маленькой, сплющенной с боков шляпой парик заплетен в косу и вложен в
кожаный мешочек. Рука опиралась, как на трость, на длинную шпагу. Таким он
отправился в долгий путь - завоевывать Европу.
Адмиралы, много наслышанные про этого испорченного юношу, были удивлены
его необыкновенной решительностью и сдержанностью. Он заговорил о
нестерпимых обидах, нанесенных ему польским и датским королями, и
великодушно согласился принять помощь англо-голландского флота, дабы
наказать датчан за вероломство.
В тот же день три соединенных флота, покрыв парусами море, взяли курс
на Копенгаген.
4 Прошел дождь, унесло тучи. Вечер был теплый, пахло травой, дымом.
Издалека, в Немецкой слободе, бренькал колокол на кирке.
Петр сидел у поднятого окошка, - свечей еще не зажигали, - дочитывал
челобитные. В глубине спальни, у двери, не шевелясь, белел залысым черепом
Никита Демидов - кузнец из Тулы.
"...Истинно, государь, народы ослабевают в исполнении и чуть послабже,
- думают, что все-де станет по-старому... (Писал изыскатель доходов,
прибыльщик Алексей Курбатов.) Гостиной сотни купец Матвей Шустов подал
сказку о торгах и пожитках своих и в сказке писал, будто всех пожитков у
него только тысячи на две рублей и разорен всеконечно. Мне известно, - у
Матвея на дворе в Зарядье, под полом, в нужном чулане, куда и зайти
срамно, зарыто дедовских еще пожитков тысяч сорок золотых червонных. И он,
Матвей, человек непостоянный, - пьянством истощает богатство, а не
умножает, и, если его не обуздать - истребит до конца. Великий государь,
укажи послать к Матвею в Зарядье подьячего да человек двадцать солдат, и
он те золотые деньги вынет..."
Петр тряхнул головой, положил челобитную на подоконник, налево, - к
исполнению. Следующая была от судьи Мишки Беклемишева, написана дрожащей
рукой, - разобрал только: "...служил отцу твоему и брату твоему и был на
многих службах и сказано мне быть в московском Судном приказе судьей. Сижу
и по сей день судьей бескорыстно... От такого бескорыстного сиденья
одолжал и охудал вконец. Великий государь, смилуйся, - за бескорыстное
сиденье отпусти меня воеводой хоть в Полтаву..."
Петр зевнул, бросил челобитную в кучу бумаг - направо. Были еще
донесения из Белгорода и Севска о том, что полковые, городовые и всяких
чинов служилые люди и крепостные люди и крестьяне не хотят служить
государевой службе, не хотят быть у строения морских судов и у лесной
работы и бегут отовсюду в донецкие казачьи городки... На углу бумаги
пометил: "Вызвать белгородского и севского воевод, допросить с
пристрастием".
Была слезная челобитная государственных крестьян на кунгурского воеводу
Сухотина, что он-де стал брать со всякого двора сверх всех даней по восьми
алтын себе в корысть и велит избы и бани запечатывать, - делай, что
хочешь, - пора студеная, многие роженицы рожают в хлеву, младенцы
безвременно помирают, а иных женщин воевода в земской избе берет за грудь
и цыцки им жмет до крови и по-иному озорничает и увечит...
Петр скребнул в затылке. Вопль стоял по всей земле, - уберут одного
воеводу, другой хуже озорничает. Где взять людей?.. Вор на воре. Начал
писать, брызгая гусиным пером: "Послать в Кунгур..."
- Никита, - обернулся, - тебя поставить воеводой, воровать будешь?
Никита Демидов, не отходя от двери, осторожно вздохнул:
- Как обыкновенно, Петр Алексеевич, - должность такая.
- Людей нет. А?
Никита пожал плечом, - дескать, конечно, с одной стороны, людей нет...
- На дыбе его ломаешь... Жалованье большое кладешь... Воруют... (Макал,
писал, хотя было совсем темно.) Совести нет. Чести нет... Шутов из них
понаделал... Отчего? (Обернулся.)
- Сытый-то хуже ворует, Петр Алексеевич, - смелее...
- Но, но, ты - смелый...
- Плакать хочется, Петр Алексеевич... Горюешь - людей нет... А у меня с
горячего дела взяли одиннадцать лучших кузнецов в солдаты...
- Кто взял?
- Твоей милости боярин Чемоданов, - прибыл в Тулу с дьяками для
переписи... (Никита замялся, всматриваясь, - лица Петра не разобрать: он
весь повернулся от окна.) От тебя чего скрывать, - такие дела были в Туле!
Кто мог заплатить - все откупились... Заслал он и ко мне на завод
подьячего... Будь я в Туле тогда, - отступного пятьсот рублев не пожалел
бы за таких мастеров... Сделай милость, - уж как-нибудь... Все ведь
оружейники, мастера не хуже аглицких...
Петр - сквозь зубы:
- Подай челобитную...
- Слушаю... Нет, Петр Алексеевич, люди найдутся, конечно...
- Ладно... Говори дело...
Никита осторожно подошел. Дело было великое. Этой зимой он ездил на
Урал, взяв с собой сына Акинфия и трех знающих мужиков-раскольников из
Даниловой пустыни, промышлявших по рудному делу. Облазили уральские хребты
от Невьянска до Чусовских городков. Нашли железные горы, нашли медь,
серебряную руду, горный лен. Богатства лежали втуне. Кругом - пустыня.
Единственный чугунолитейный завод на реке Нейве, построенный два года тому
назад по указу Петра, выплавлял едва-едва полсотни пудов, и ту малость
трудно было вывозить по бездорожью. Управитель, боярский сын Дашков,
спился от скуки, невьянский воевода Протасьев спился же. Рабочие - кто
поздоровее - были в бегах, оставались маломощные. Рудники позавалились.
Кругом стояли вековые леса, в прудах и речках - черпай ковшом, промывай
золото хоть на бараньей шубе. Здесь было не то, что на тульском заводе
Никиты Демидова, где и руда тощая, и леса мало (с прошлого года запрещено
рубить на уголь дубы, ясень и клен), и каждый крючок-подьячий виснет на
вороту. Здесь был могучий простор. Но подступиться к нему трудно: нужны
большие деньги. Урал безлюден.
- Петр Алексеевич, ничего ведь у нас не выйдет... Говорил я со
Свешниковым, с Бровкиным, еще кое с кем... И они жмутся - идти в такое
глухое дело интересанами... И мне обидно - вроде приказчика, что ли, у
них... Трудов-то сколько надо положить, - поднять Урал...
Петр вдруг топнул башмаком.
- Что тебе нужно? Денег? Людей? Сядь... (Никита живо присел на край
стула, впился в Петра запавшими глазами.) Мне нужно нынче летом сто тысяч
пудов чугунных ядер, пятьдесят тысяч пудов железа. Мне ждать некогда,
покуда - тары да бары - будете думать... Бери Невьянский завод, бери весь
Урал... Велю!.. (Никита выставил вперед цыганскую бороду, и Петр
придвинулся к нему.) Денег у меня нет, а на это денег дам... К заводу
припишу волости. Велю тебе покупать людей из боярских вотчин... Но,
смотри... (Поднял длинный палец, два раза погрозил им.) Шведам плачу -
железо по рублю пуд, будешь ставить мне по три гривенника...
- Не сходно, - торопливо проговорил Никита. - Не выйдет. Полтинничек...
И он смотрел, лупя синеватые белки, и Петр с минуту бешено смотрел на
него. Сказал:
- Ладно. Это потом. И еще, - я тебя, вора, вижу... Вернешь мне все
чугуном и железом через три года... Ей-ей, ты смел... Запомни - ей-ей -
изломаю на колесе...
Никита тихо поперхал и - одним горловым свистом:
- Эти денежки я тебе раньше верну, ей-ей...
Случится же такой вечер, - некуда себя деть... Петр хотел сказать,
чтобы зажгли свечу, покосился на непрочитанные бумаги, - лег на
подоконник, высунулся в окно.
Уже ночь, а будто стало еще теплее. Капало с листьев. Туманчик вился
над травой... Петр забирал ноздрями густой воздух, - пахло набухшими
соками. Капля упала на затылок, по телу пробежала дрожь. Медленно ладонью
растер мокрое на шее.
В весенней тишине все спало настороженно. Нигде ни огонька, только
издалече, из солдатской слободки, - протяжный крик часового:
"Послу-у-у-ушивай". В теле - истома, будто все связано. Слышно, как шибко
стучит сердце, прижатое к подоконнику. Только и оставалось, - ждать,
стиснув зубы.
Ждать, ждать... Как бабе какой-нибудь в ночной тишине, поднимая голову
от горячей подушки, слушать чудящийся топот... Весь день валилось дело из
рук. Просили ужинать к Меньшикову, - не поехал... Там, чай, пируют!
Никогда еще не было так трудно, вся сила в том сейчас, чтобы ждать - уметь
ждать... Король Август влез в войну сгоряча, не дождавшись, коготки и
завязли под Ригой... И Христиан датский не дождался - сам виноват...
- Сам виноват, сам виноват, - бурчал Петр, таращась на темные кусты
сирени, отяжелевшей после дождя. Там кто-то возился, - денщик, должно
быть, с девчонкой... Сегодня приехал полковник Ланген от короля Августа с
тревожными вестями: шведский львенок неожиданно показал зубы. С огромным
флотом появился перед фортами Копенгагена, потребовал сдачи города.
Устрашенный Христиан, не доведя до боя, начал переговоры. Карл тем
временем высадил пятнадцать тысяч пехоты в тылу у датской армии,
осаждавшей голштинскую крепость. Шведы ворвались в Данию стремительно, как
буря. Ни свои, ни чужие не могли и помыслить, чтобы сей шалун, изнеженный
юноша, в короткое время проявил разум и отвагу истинного полководца.
Ланген еще передал просьбу Августа - прислать денег: Польшу-де можно
поднять на войну, если передать примасу и коронному гетману тысяч двадцать
червонцев для раздачи панам. Ланген со слезами молил Петра - не дожидаться
мира с турками, - выступить...
От этих рассказов вся кожа начинала чесаться. Но - нельзя! Нельзя
влезать в войну, покуда крымский хан висит на хвосте. Ждать, ждать своего
часа... Давеча приходил Иван Бровкин, рассказывал: в Бурмистерской палате
был великий шум, - Свешников и Шорин тайно начали скупать зерно, гонят его
водой и сухим путем в Новгород и Псков. Пшеница сразу вскочила на три
копейки. Ревякин им кричал: что-де безумствуете, - Ингрия еще не наша, и
когда будет наша? Напрасно зерно сгноите в Новгороде и Пскове... И они
отвечали ему: осенью будет наша Ингрия, по первопутку пов
...Закладка в соц.сетях
