Жанр: Классика
Петр Первый
...кубки, и сердце - весельем, и
душу - сладкой пищей..."
Петр очарованно глядел на него. За окнами шумел ветер, летя через
тысячеверстные равнины, лесную да болотную глушь, лишь задерет солому на
курной избе, да повалит пьяного мужика в сугроб, да звякнет мерзлым
колоколом на покосившейся колокольне... А здесь - взлохмачены парики,
красные лица, дым валит из длинных трубок, трещат свечи. Шумство.
Веселье...
- Быть пьяному синклиту нерушимо! - Петр приказал Никите Зотову писать
указ: "От сего дня всем пьяницам и сумасбродам сходиться в воскресенье,
соборно славить греческих богов". Лефорт предложил сходиться у него. С
этого так и повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием
архипастыря и флягой с цепью - на шею. Алексашку, во всем безобразии,
сажали на бочку с пивом, и он пел такие песни, что у всех кишки лопались
от смеху.
В Москву дошел слух об этих сборищах. Бояре испуганно зашептали: "На
Кукуе немцы проклятые царя вконец споили, кощунствуют и бесовствуют". В
Преображенское приехал князь Приимков-Ростовский, истовый старик, ударил
Петру челом и с час говорил - витиевато, на древнеславянском - о том, как
беречь византийское благолепие и благочестие, на коем одном стоит Россия.
Петр молча слушал (в столовой палате играл с Алексашкой в шахматы, были
сумерки). Потом толкнул доску с фигурами и заходил, грызя заусенец. Князь
все говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, - длиннобородый, сухой... Не
человек - тень надоевшая, ломота зубная, скука! Петр нагнулся к
Алексашкину уху, тот фыркнул, как кот, ушел, скалясь. Скоро подали
лошадей, и Петр велел князю сесть в сани, - повез его к Лефорту.
За столом на высоком стуле сидел Никита Зотов, в бумажной короне, в
руках держал трубку и гусиное яйцо. Петр без смеха поклонился ему и просил
благословить, и архипастырь с важностью благословил его на питье трубкой и
яйцом. Тогда все (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы.
Князь Приимков-Ростовский, страшась перед царем показать невежество, тайно
закрестился под полой шубы, тайно отплюнулся. А когда на бочку полез голый
человек с чашей, и царь и великий князь всея Великия и Малыя и прочая,
указав на него перстом, промолвил громогласно: "Сие есть бог наш, Бахус,
коему поклонимся", - помертвел князь Приимков-Ростовский, зашатался.
Старика без памяти отнесли в сани.
С этого дня Петр велел называть Зотова всепьянейшим папой, архижрецом
бога Бахуса, а сходбища у Лефорта - сумасброднейшим и всепьянейшим
собором.
Дошел слух о том и до Софьи. В гневе послала она говорить с Петром
ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского он
вернулся задумчивый.
Докладывал правительнице:
- Шалостей и забав там много, но и дела много... В Преображенском не
дремлют...
Ненавистью, смутным страхом зашлось сердце у Софьи. Не успели, кажется,
и оглянуться, - подрос волчонок...
6 Неожиданно из Полтавы прибыл Василий Васильевич. Еще только брезжил
рассвет, а уж в дворцовых сенях и переходах - не протолкаться. Гул, как в
улье. Софья не спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью,
платье, - более пуда весом, - бармы в лалах, изумрудах и алмазах,
ожерелья, золотая цепь - давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, чтобы не
дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала на замерзшее стекло:
- Матушка, голубушка, - едет!
Подхватила царевну под локоть, и Софья взглянула: по выпавшему за ночь
снегу от Никольских ворот шла крупной рысью шестерка серых в яблоках, на
головах - султаны, на бархатных шлеях - наборные кисти до земли, впереди
коней бегут в белых кафтанах скороходы, крича: "Пади, пади!", у дверей
низкого, крытого парчой возка скачут офицеры в железных латах, коротких
епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, в тесноте ломая бока
друг другу, кинулись высаживать князя...
У правительницы закатились глаза. Верка опять подхватила ее, - "вот
соскучилась-то сердешная!". Софья прохрипела:
- Верка, подай Мономахову шапку.
Она увидела Василия Васильевича, только когда всходила на трон в
Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели по скамьям. Он
стоял, пышно одетый, но весь будто потраченный молью: борода и усы
отросли, глаза ввалились, лицо желтоватое, редкие волосы слежались на
голове...
Софья едва сдерживала слезы. Оторвала от подлокотника полную, туго
схваченную у запястья горячую руку. Став на колено, князь поцеловал,
прикоснулся к ней шершавыми губами. Она ждала не того и содрогнулась,
будто чувствуя беду...
- Рады видеть тебя, князь Василий Васильевич. Хотим знать про твое
здравие... - Она чуть кашлянула, чтобы голос не хрипел. - Милостив ли бог
к делам нашим, кои мы вверили тебе?..
Она сидела золотая, тучная, нарумяненная на отцовском троне, украшенном
рыбьим зубом. Четыре рынды, по уставу - блаженно-тихие отроки, в белом, в
горностаевых шапках, с серебряными топориками, стояли позади. Бояре с двух
сторон, как святители в раю, окружали крытый алым сукном трехступенчатый
помост трона. Происходило все благолепно, по древнему чину византийских
императоров. Василий Васильевич слушал, преклоня колено, опустив голову,
раскинув руки...
Софья отговорила. Василий Васильевич встал и благодарил за милостивые
слова. Два думных пристава степенно подставили ему раскладной стул. Дело
дошло до главного, - зачем он и приехал. Пытливо и недоверчиво Василий
Васильевич покосился на ряды знакомых лиц, - сухие, как на иконах,
медно-красные, злые, распухшие от лени, с наморщенными лбами, -
вытянулись, ожидая, что скажет князь Голицын, подбираясь к их кошелям...
Василий Васильевич повел речь околицами... "Я-де раб и холоп ваш, великих
государей, царей и великих князей и прочая, бью челом вам, великим
государям, в том, чтобы вы, великие государи, мне бы, холопу вашему Ваське
с товарищи, вашу, великих государей, милость как и раньше, так и впредь
оказали и велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные
царицы и приснодевы Марии образ из Донского монастыря к войску вашему,
государеву, непобедимому и победоносному, послать, дабы пречистая
богородица сама полками вашими предводительствовала и от всяких напастей
заступала и над врагами вашими преславные победы и дивное одоление
являла..."
Долго он говорил. От духоты, от боярского потения туман стоял сиянием
над оплывающими свечами. Окончил про образ Донской богородицы. Бояре,
подумав для порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда
Василий Васильевич уже твердо заговорил о главном: войскам третий месяц не
плачено жалованья. Иноземные офицеры, - к примеру полковник Патрик Гордон,
- обижаются, медные деньги кидают наземь, просят заплатить серебром, от
крайности хоть соболями... Люди пообносились, валенок нет, все войско в
лаптях, и тех не хватает... А с февраля - выступать в поход... Как бы
опять сраму не получилось.
- Сколько же денег просишь у нас? - спросила Софья.
- Тысяч пятьсот серебром и золотом.
Бояре ахнули. У иных попадали трости и костыли. Зашумели. Вскакивая,
ударяли себя рукавами по бокам: "Ахти нам!.." Василий Васильевич глядел на
Софью, и она отвечала горящим взглядом. Он заговорил еще смелее:
- Были у меня в стану два человека из Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у
них грамота от французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое
дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, от того дела
быть должна немалая польза... Говорят они так: на морях-де ныне много
разбойников, французским кораблям ходить кругом света опасно, много
товаров напрасно гибнет. А через русскую землю путь на восток прямой и
легкий - и в Персию, и в Индию, и в Китай. Вывозить, мол, вам товары все
равно не на чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы
богаты. И чем вам без пользы оберегать границы, - пустите наших купцов в
Сибирь и дальше, куда им захочется. Они и дороги порубят в болотах, и
верстовые столбы поставят, и взъезжие ямы. В Сибири будут покупать меха,
платить за них золотом, а ежели найдут руды, то станут заводить и рудное
дело.
Старый князь Приимков-Ростовский, не сдержав сердца, перебил Василия
Васильевича:
- От своих кукуйских еретиков не знаем куда деваться. А ты чужих на шею
накачиваешь... Конец православию!..
- Едва англичан сбыли при покойном государе, - крикнул думный дворянин
Боборыкин, - а ныне под француза нам идти?.. Не бывать тому.
Другой, Зиновьев, проговорил с яростью:
- Нам на том крепко стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху вконец
сломить... А не на том, чтоб им давать промыслы да торговлю... Чтоб их во
смирение привести... Мы есть третий Рим...
- Истинно, истинно, - зашумели бояре.
Василий Васильевич оглядывался, от гнева глаза посветлели, дрожали
ноздри...
- Не менее вашего о государстве болею... (Он повысил голос.) Грудь...
(Он ударил перстнями по кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, когда узнал, как
французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукого и
Мышецкого... Поехали просить денег с пустыми руками, - честь и потеряли на
том... (Многие бояре густо засопели.) А поехали бы с выгодой французскому
королю, - три миллиона ливров давно бы лежали в приказе Большого дворца.
Иезуиты клялись на евангелии: лишь бы великие государи согласились на их
прожект, и Дума приговорила, - а уж они головой ручаются за три миллиона
ливров, кои получим еще до весны.
- Что ж, бояре, подумайте о сем, - сказала Софья, - дело великое.
Легко сказать - подумать о таком деле... Действительно было время,
после великой смуты, - когда иноземцы коршунами кинулись на Россию,
захватили промыслы и торговлю, сбили цены на все. Помещикам едва не даром
приходилось отдавать лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили
русских людей носить испанский бархат, голландское полотно, французские
шелка, ездить в каретах, сидеть на итальянских стульях. При покойном
Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! - сами-де повезем морем товары.
Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, с великими трудами
построили корабль "Орел", - да на этом и замерло дело, людей, способных к
мореходству, не оказалось. Да и денег было мало. Да и хлопотно. "Орел"
сгнил, стоя на Волге у Нижнего Новгорода. И опять лезут иноземцы, норовят
по локоть засунуться в русский карман... Что тут придумать? Пятьсот тысяч
рублей на войну с ханом выложи, - Голицын без денег не уедет... Ишь, ловко
поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая...
Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:
- Наложить бы еще какую подать на посады и слободы... Ну, хошь бы на
соль...
Князь Волконский, острый умом старец, ответствовал:
- На лапти еще налогу нет...
- Истинно, истинно, - зашумели бояре, - мужики по двенадцати пар лаптей
в год изнашивают, наложить по две деньги дани на пару лаптей, - вот и
побьем хана.
Легко стало боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, иные вертели
пальцами, отдувались. Иные от облегчения пускали злого духа в шубу.
Перехитрили Василия Васильевича. Он не сдавался, - нарушив чин, вскочил,
застучал тростью.
- Безумцы! Нищие - бросаете в грязь сокровище! Голодные - отталкиваете
руку, протянувшую хлеб... Да что же, господь помрачил умы ваши? Во всех
христианских странах, - а есть такие, что и уезда нашего не стоят, -
жиреет торговля, народы богатеют, все ищут выгоды своей... Лишь мы одни
дремлем непробудно... Как в чуму - розно бежит народ, - отчаянно... Леса
полны разбойников... И те уходят куда глаза глядят... Скоро пустыней
назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, турок - владей...
Слезы чрезмерной досады брызнули из синих глаз Василия Васильевича.
Софья, вцепясь ногтями в подлокотники, перегнулась с трона, - у самой
дрожали щеки.
- Французов допускать незачем, - густо проговорил боярин князь Федор
Юрьевич Ромодановский. Софья впилась в него взором. Бояре затихли. Он,
покачав чревом, чтобы сползти к краю лавки, встал: коротконогий, с широкой
спиной, с маленькой приглаженной головой, ушедшей в плечи. Холодно было
смотреть в раскосые темные глаза его. Бороду недавно обрил, усы были
закручены, крючковатый нос висел над толстыми губами. - Французских купцов
нам не надо - последнюю рубашку снимут... Так... Вот недавно был в
Преображенском у государя... Потеха, баловство... Верно... Но и потеха
бывает разумная... Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, -
дело знают... Два полка - Семеновский, Преображенский - не нашим чета
стрельцам. Купцов иноземных нам не надо, а без иноземцев не обойтись...
Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное...
Мельницы ставить под лесопилки, как на Кукуе. Заводить флот - вот что
надо. А что приговорим мы сегодня налог на лапти... А, да ну вас, -
приговаривайте, мне все одно...
Он, будто рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами,
попятился, сел на лавку... В этот день боярская Дума окончательно ничего
не приговорила...
7 В морозный вечер много гостей собралось в аустерии. Дурень слуга все
подбрасывал березовые дрова в очаг. "О, и жарко же у тебя, Монс!" - гости
играли в зернь и карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку
пива. Он сбросил ватный жилет и остался в одной фуфайке. Шея его была
сизая. "Эй, Иоганн, ты бы вышел постоять на морозе, у тебя много крови".
Монс рассеянно улыбнулся, сам не понимая, что с ним. Шум голосов доносился
будто издалека, на глаза навертывались слезы. Подхватил было десять кружек
с пивом, - не смог их поднять, расплескал. Истома ползла по телу. Он
толкнул дверь, вышел на мороз и прислонился к столбику под навесом. Высоко
стоял ледяной месяц в трех радужных огромных кругах. Воздух - полон
морозных переливающихся игол... Снег - на земле, на кустах и крышах. Чужая
земля, чужое небо, смерть на всем. Он часто задышал... Что-то с
невероятной быстротой близилось к нему... Ах, только бы еще раз взглянуть
на родную Тюрингию, - где уютный городок в долине меж гор над озером!..
Слезы потекли по его щекам. Режущая боль схватила сердце... Он нащупал
дверь, с трудом открыл, и свет свечей, дрожащие лица гостей показались
пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, и он упал...
Так умер Иоганн Монс. Горем и удивлением надолго поразила его смерть
всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей и три
заведения - аустерия, мельница и ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту,
этой осенью, слава богу, удалось выдать замуж за достойного человека,
поручика Федора Балка. Оставались сиротами Анна и двое маленьких - Филимон
и Виллим. Как часто бывает, дела после смерти главы дома оказались не так
уж хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось отдать за долги
мельницу и ювелирную лавку. В это горестное время много помог Лефорт
деньгами и хлопотами. Дом с аустерией остался за вдовой, где Матильда и
Анхен день и ночь теперь проливали горькие слезы.
8 - Маменька, звали?
- Сядь, ангел Петенька...
Петр ткнулся на табурет, с досадой оглядывал матушкину опочивальню.
Наталья Кирилловна, сидя против него, ласково усмехалась. Ох, и грязен,
платье порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики - вихрами. Под веками -
тень, глаза беспокойные...
- Петруша, ангел мой, не гневайся - выслушай...
- Слушаю, маменька...
- Женить тебя хочу...
Стремительно Петр вскочил, размахивая руками, забегал от озаренных
ликов святителей до двери вкривь и вкось по спальне. Сел. Дернул
головой... Большие ступни повернулись носками внутрь.
- На ком?
- Присмотрена, облюбована уже такая лапушка, - голубь белый...
Наталья Кирилловна склонилась над сыном, проведя по волосам, - хотела
заглянуть в глаза. У него густо залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее
руки, опять вскочил:
- Да некогда мне, маменька... Право, дело есть... Ну надо, - так
жените... Не до того мне...
Задев плечом за косяк, сутуловатый, худой, вышел и побежал, как
бешеный, по переходам, вдалеке хлопнул дверью.
Глава четвертая
1 Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез по санному пути в Преображенское
воз мороженой птицы, муки, гороху и бочку капусты. Это был столовый оброк
Василию Волкову, - домоправитель собрал его с деревеньки и, чтобы добро не
гнило, приказал везти господину на место службы, где у Волкова, как у
стольника, во дворце имелась своя каморка с чуланом. Въехав во двор,
Ивашка Бровкин испугался и снял шапку. Множество богатых саней и возков
стояло у Красного крыльца. Переговаривались на утреннем морозе кучки
нарядных холопов; кони, украшенные лисьими и волчьими хвостами, балуясь,
били чистый снег, зло визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза
суетились воробьи.
По открытой лестнице всходили и сбегали золотокафтанные стольники и
офицеры в иноземных кафтанах с красными отворотами, с бабьими кудрявыми
волосами. Ивашка Бровкин признал и своего господина, - на царских харчах
Василий Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась за
шелковый кушак.
"Эх, задержат меня, не в добрый час приехал!" - подумал Ивашка.
Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, строго желтыми
глазами посмотрела на Ивашку, зарычала... Он умильно распустил все
морщины: "Собаченька, батюшка, что ты, что ты..." Отошла, сволочь сытая,
не укусила, слава богу. Прошел мимо плечистый конюх.
- Ты что, бродяга, - кормить здесь расположился?..
Но тут конюха окликнули, слава богу, а то бы целым Ивашке не
выпутаться... Сено он убрал, лошадь опять взнуздал. В это время малиново
на дворцовой вышке ударили в колокола. Засуетились холопы, - одни
повскакали верхами на выносных коней, другие прыгнули на запятки,
зверовидные задастые кучера расправили вожжи... На лестнице на каждой
ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили
поезжане: отроки с иконами, юноши с пустыми блюдами, - дорогие шапки,
зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны и шубы загорелись на снегу под
осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал
креститься. Вышли бояре... Среди них - женщина во многих шубах, одна
дороже другой... Под рогастой кикой брови ее густо набелены - белые, веки
- сизые - расписаны до висков, щеки кругло, клюквенно нарумянены... Лицо
как блин... В руке - ветка рябины. Красивая, веселая, видно - хмельная...
Ее вели с крыльца под руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки,
говорили:
- Сваха, гляди-ка, - мамыньки.
- Сенник приезжала убирать...
- Постель стелить молодым...
Гикнули конюха, воздух запел от бубенцов, завизжали полозья, посыпался
иней с берез, - поезд потянулся через равнину к сизым дымам Москвы. Ивашка
глядел, разинув рот. Его сурово окликнули:
- Очнись, разиня...
Перед ним стоял Василий Волков. Как и подобает господину, - брови
гневно сдвинуты, глаза строгие, пронизывающие...
- Чего привез?
Ивашка поклонился в снег и, вынув из-за пазухи письмо от управителя,
подал. Василий Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: "Милостивый
господин пресветлый государь, посылаем тебе столовый для твоей милости
запас. Прости для бога, что против прежнего года недобрано: гусей битых
менее, а индюков и вовсе нет... Народишко в твоей милости деревеньке
совсем оскудел, пять душ в бегах ныне, уж и не знаем, как перед тобой
отвечать... А иные сами едва с голоду живы, хлеба чуть до покрова хватило,
едят лебеду. По сей причине недобор приключился".
Василий Волков кинулся к телеге: "Покажи!" - Ивашка расшпилил воз,
трясясь от страха... Гуси тощие, куры синие, мука в комках.
- Ты чего привез? Ты чего мне привез, пес паршивый! - неистово закричал
Волков. - Воруете! Заворовались! - Дернул из воза кнут и начал стегать
Ивашку. Тот стоял без шапки, не уклонялся, только моргал. Хитрый был
мужик, - понял: пронесло беду, пускай постегает, через полушубок не
больно...
Кнут переломился в черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку за
волосы. В это время от дворца быстро подбегали двое в военных кафтанах.
Ивашка подумал: "На подмогу ему, ну - пропал..." Передний, - что пониже
ростом, - вдруг налетел на Волкова, ударил его в бок... Господин едва не
упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, что повыше, - синеглазый, с
длинным лицом, громко засмеялся... И все трое начали спорить, лаяться...
Ивашка испугался не на шутку, опять стал на колени... Волков шумел:
- Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу бить их без пощады...
Мне царь - не указка...
Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:
- Постой, постой, - повтори-ка... Тебе царь - не указка? Алеша, слышал
противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?
- Постой, Александр Данилыч... - Гнев сразу слетел с Васьки Волкова. -
В беспамятстве я проговорил слова, ей-ей в беспамятстве... Ведь мой же
холоп меня же чуть не до смерти...
- Пойдем к Петру Алексеевичу, там разберемся...
Алексашка зашагал к дворцу, Волков - за ним, - на полпути стал хватать
за рукав. Третий не пошел за ними, остался около воза и тихо сказал
Ивашке:
- Батя, ведь это я... Не узнал? Я - Алеша...
Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит чистый юноша, в дорогом сукне,
ясных пуговицах, накладные волосы до плеч, на боку - палаш. Все может быть
и Алеша... Что тут будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:
- Конечно, как нам не признать... Дело отецкое...
- Здравствуй, батя.
- Здравствуй, честной отрок...
- Что дома-то у нас?
- Слава богу.
- Живете-то как?
- Слава богу...
- Батя, не узнаешь ты меня...
- Все может быть...
Ивашка, видя, что битья и страданья больше не будет, надел шапку,
подобрал сломанный кнут, сердито начал зашпиливать раскрытый воз. Отрок не
уходил, не отвязывался. А может, и в самом деле это пропавший Алешка? Да
что из того, - высоко, значит, птица поднялась. С большого ли ума
признавать-то его - приличнее не признавать... Все же глаз у Ивашки хитро
стал щуриться.
- Отсюда бы мне в Москву надо, старуха велела соли купить, да денег ни
полушки... Алтын бы пять али копеек восемь дали бы, за нами не пропадет,
люди свои, отдадим...
- Батя, родной...
Алешка выхватил из кармана горсть, да не медных, - серебра: рубля с три
али более. Ивашка обомлел. И когда принял в заскорузлую, как ковш, руку
эти деньги, - затрясся, и колени сами подогнулись - кланяться... Алеша
махнул ручкой, убежал... "Ах, сынок, ах, сынок", - тихо причитывал Ивашка.
Сощуренные глаза его быстро посматривали, - не видал ли эти деньги кто из
челяди? Две деньги сунул за щеку для верности, остальные в шапку. Поскорее
выгрузил воз, сдав добро господскому слуге под расписку, и, нахлестывая
вожжами, погнал в Москву.
Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: "Мне-де царь - не
указка", - спознаться бы ему с заплечными мастерами в приказе Тайных
дел... Но, вскочив за Алексашкой в сени, он повис у него на руке,
проволокся несколько по полу и, плача, умолил взять перстень с лалом, -
сдернул с пальца...
- Смотри, дворянский сын, сволочь, - проговорил Алексашка, сажая
дорогое кольцо на средний палец, - в последний раз тебя выручаю... Да еще
Алеше Бровкину дашь за бесчестие деньгами али сукном... Понял?
Взглянув на лал, с усмешкой тряхнул париком и пошел на точеных
каблуках, покачивая плечами... Давно ли люди на базарах его за виски
таскали, нюхнув пироги с гнилой зайчатиной? Ах, какую силу стал брать
человек!.. Волков понуро побрел к себе в каморку. Отомкнув сундук со
звоном, бережно отыскал кусок сукна... До слез стало жалко, обидно...
Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью поперек морды - дарить!
Погоревал. Крикнул слугу:
- Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, -
скажешь, мол, кланяюсь, чтоб между нами была любовь... - Вдруг, стиснув
кулак, грозно - слуге: - Ты зубы-то не скаль, двину в зубы-то... С Алешкой
говори тихо, человечно, бережно, - он, подлец, ныне опасный...
Алексашка Меньшиков искал Петра по всем палатам, где слуги накрывали
праздничными уборами лавки и подоконники, стелили ковры, вешали
слежавшиеся за долгие годы занавесы и шитые жемчугом застенки на образа...
Наливали лампады. Стук и беготня раздавались по всему дворцу.
Петра он нашел одного в сеннике, только что убранном свахой, -
пристройке без земляного наката на потолке (чтоб молодые легли спать не
под землей, как в могиле). Петр был в царском для малого выхода платье. В
руке все еще держал шелковый платочек, поданный ему, когда встречал сваху.
Платочек был изорван в клочья зубами. Петр, вскользь взглянув на
Алексашку, залился румянцем...
- Убранство красивое, - проговорил Алексашка певуче, - чисто в раю для
ангелов приготовлено...
Петр разжал зубы и хохотнул. Указал на постель:
- Чепуха какая...
- Окажется молодая ладная, горячая, так - и не чепуха... Лопни глаза,
мин херц, слаще этого ничего нет...
- Врешь ты все...
- Я-то с четырнадцати лет это знаю... Да еще какие шкуры-девки
попадались... А твоя-то, говорят, распрекрасная краля...
Петр коротко передохнул. Опять оглянул бревенчатый сенник с высоко
прорубленными в трех стенах цветными окошками. В простенках - тегеранские
ковры, пол застлан ковром с птицами и единорогами. В углах воткн
...Закладка в соц.сетях
