Жанр: Классика
Петр Первый
...зверь легко в руки не давался. Удили рыбу.
Однажды, закинув удочку в тихую и светлую Яузу, что вытекала из
дремучих лесов Лосинова острова, увидели они на другом берегу мальчика,
сидевшего, подперев подбородок. Одет он был чудно - в белых чулках и в
зеленом не русском кафтанчике с красными отворотами и ясными пуговицами.
Невдалеке, на пригорке, из-за липовых кущ поднимались гребнистые кровли
Преображенского дворца. Когда-то он весь был виден, отражался в реке
нарядный и пестрый, - теперь зарос листвой, приходил в запустение.
У ворот и по лугу бегали женщины, крича кого-то, - должно быть, искали
мальчика. Но он, сердито сидя за лопухами, и ухом не вел. Алексашка плюнул
на червя и крикнул через реку:
- Эй, нашу рыбу пугать... Смотри, портки снимем, переплывем, - мы
тебя...
Мальчик только шмыгнул. Алексашка опять:
- Ты кто, чей? Мальчик...
- А вот велю тебе голову отрубить, - проговорил мальчик глуховатым
голосом, - тогда узнаешь...
Сейчас же Алешка шепнул Алексашке:
- Что ты, ведь это царь, - и бросил удилище, чтобы бежать без оглядки.
У Алексашки в синих глазах засветилось баловство".
- Погоди, убежим, успеем. - Закинул удочку, смеясь стал глядеть на
мальчика. - Очень тебя испугались, отрубил голову один такой... А чего Ты
сидишь? Тебя ищут...
- Сижу, от баб прячусь.
- Я смотрю, - ты не наш ли царь. А?
Мальчик ответил не сразу, - видимо, удивился, что говорят смело.
- Ну - царь. А тебе что?
- Как что... А вот ты взял бы да и принес нам сахарных пряников. (Петр
глядел на Алексашку пристально, не улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь -
одну хитрость тебе покажу. - Алексашка снял шапку, из-за подкладки вытащил
иглу. - Гляди - игла али нет?.. Хочешь - иглу сквозь щеку протащу с
ниткой, и ничего не будет...
- Врешь? - спросив Петр.
- Вот - перекрещусь. А хочешь - ногой перекрещусь? - Алексашка живо
присел, схватил босую ногу и ногой перекрестился. Петр удивился еще
больше.
- Еще бы тебе царь бегал за пряниками, - ворчливо сказал он. - А за
деньги иглу протащишь?
- За серебряную деньгу три раза протащу, и ничего не будет.
- Врешь? - Петр начал мигать от любопытства. Привстал, поглядел из-за
лопухов в сторону дворца, где все еще суетились, звали, аукали его
какие-то женщины, и побежал с той стороны по берегу к мосткам.
Дойдя до конца мостков, он очутился шагах в трех от Алексашки. Над
водой трещали синие стрекозы. Отражались облака и разбитая молнией
плакучая ива. Стоя под избой, Алексашка показал Петру хитрость - три раза
протащил сквозь щеку иглу с черной ниткой, - и ничего не было: ни капли
крови, только три грязных пятнышка на щеке. Петр глядел совиными глазами.
- Дай-ка иглу, - сказал нетерпеливо.
- А ты что же - деньги-то?
- На!..
Алексашка на лету подхватил брошенный рубль. Петр, взяв у него иглу,
начал протаскивать ее сквозь щеку. Проткнул, протащил и засмеялся,
закидывая кудрявую голову: "Не хуже тебя, не хуже тебя!" Забыв о
мальчиках, побежал к дворцу, - должно быть, учить бояр протаскивать
иголки.
Рубль был новенький, - на одной стороне - двуглавый орел, на другой -
правительница Софья. Сроду Алексашка с Алешкой столько не наживали. С тех
пор они повадились ходить на берег Яузы, но Петра видали только издали. То
он катался на карликовой лошадке, и позади скакали верхом толстые дядьки,
то шагал с барабаном впереди ребят, одетых в немецкие кафтаны, с
деревянными мушкетами, и опять те же дядьки суетились около, размахивая
руками.
- Пустяками занимается, - говорил Алексашка, сидя под разбитой ивой.
В конце лета он ухитрился все-таки купить у цыган за полтинник худого,
с горбом, как у свиньи, медвежонка. Алешка стал его водить за кольцо.
Алексашка пел, плясал, боролся с медведем. Но настала осень, от дождей
взмесило грязь по колено на московских улицах и площадях. Плясать негде. В
избы со зверем не пускают. Да и медведь до того жрал много, - все проедал,
да и еще норовил завалиться спать на зиму. Пришлось его продать с убытком.
Зимой Алешка, одевшись как можно жалостнее, просил милостыню. Алексашка на
церковных площадях трясся, по пояс голый, на морозе, - будто немой,
параличный, - много выжаливал денег. Бога гневить нечего, - а зиму прожили
неплохо.
И опять - просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела по горло:
на утренней заре в туманной реке ловить рыбу, днем - шататься по базарам,
вечером - в рощу - ставить силки. Алексашке много раз говорили люди:
"Смотри, тебя отец по Москве давно ищет, грозится убить". Алексашка только
сплевывал сквозь зубы на три сажени. И нежданно-негаданно - наскочил...
Всю старую Басманную пробежал Алексашка, - начало сводить ноги. Больше
уже не оглядывался, - слышал: все ближе за спиной топали сапожищи, со
свистом дышал Данила. Ну - конец! "Карауууул!" - пискливо закричал
Алексашка...
В это время из проулка на Разгуляй, где стоял известный кабак,
вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли
крупной рысью. На переднем сидел верхом немец в чулках и широкополой
шляпе. Алексашка сейчас же вильнул к задним колесам, повис на оси,
вскарабкался на запятки кареты. Увидев это, Данила заревел: "Стой!" Но
немец наотмашь стегнул его кнутом, и Данила, задыхаясь руганью, упал в
грязь. Карета проехала.
Алексашка отдыхивался, сидя на запятках, - надо было уехать как можно
дальше от этого места. За Покровскими воротами карета свернула на гладкую
дорогу, пошла быстрее и скоро подъехала к высокому частоколу. От ворот
отделился иноземный человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова,
как у попа, - с длинными кудрями, но лицо - бритое. "Франц Лефорт", -
ответила голова. Ворота раскрылись, и Алексашка очутился на Кукуе, в
немецкой слободе. Колеса шуршали по песку. Приветливый свет из окошек
небольших домов падал на низенькие ограды, на подстриженные деревца, на
стеклянные шары, стоявшие на столбах среди песчаных дорожек. В огородах
перед домиками белели и чудно пахли цветы. Кое-где на лавках и на
крылечках сидели немцы в вязаных колпаках, держали длинные трубки.
"Мать честная, вот живут чисто", - подумал Алексашка, вертя головой
сзади кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного
пруда, - по краям его стояли круглые деревца в зеленых кадках, и между
ними горели плошки, освещая несколько лодок, где, задрав верхние юбки,
чтобы не мять их, сидели женщины с голыми по локоть руками, с открытой
грудью, в шляпах с перьями, смеялись и пели. Здесь же, под ветряной
мельницей, у освещенной двери аустерии, или по-нашему - кабака, плясали,
сцепившись парами, девки с мужиками.
Повсюду ходили мушкетеры, - в Кремле суровые и молчаливые, здесь - в
расстегнутых кафтанах, без оружия, под руку друг с другом, распевали
песни, хохотали - без злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое:
будто и не на земле, - глаза в пору протереть.
Вдруг въехали на широкий двор, посреди его из круглого озерца била
вода. В глубине виднелся выкрашенный под кирпич дом с прилепленными к нему
белыми столбами. Карета остановилась. Человек с длинными волосами вылез из
нее и увидел соскочившего с запяток Алексашку.
- Ты кто, ты зачем, ты откуда здесь? - спросил он, смешно выговаривая
слова. - Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты - вор?
- Это я - вор? Тогда бей меня до смерти, если вор. - Алексашка весело
глядел ему в бритое лицо со вздернутым носом и маленьким улыбающимся ртом.
- Видел, как на Разгуляе отец бежал за мной с ножом?
- А! Да, видел... Я засмеялся: большой за маленьким...
- Отец меня все равно зарежет... Возьми, пожалуйста, меня на службу...
Дяденька...
- На службу? А что ты умеешь делать?
- Все умею... Первое - петь, какие хошь, песни. На дудках играю, на
рожках, на ложках. Смешить могу, - сколько раз люди лопались, вот как
насмешу. Плясать - на заре начну, на заре кончу, и не вспотею... Что мне
скажешь, - то и могу...
Франц Лефорт взял Алексашку за острый подбородок. Мальчик, видимо, ему
понравился.
- О, ты изрядный мальчик... Возьмешь мыла и вымоешься, ибо ты
грязный... И тогда я тебе дам платье... Ты будешь служить... Но если
будешь воровать...
- Этим не занимаемся, у нас, чай, ум-то есть али нет, - сказал
Алексашка так уверенно, что Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху что-то
про Алексашку, он пошел к дому, насвистывая, выворачивая ступни ног и на
ходу будто подплясывая, должно быть оттого, что неподалеку на озерце
играла музыка и задорно визжали немки.
3 - Да уж будет тебе, Никита Моисеевич, как бы головка у ребенка не
заболела...
Едва Наталья Кирилловна проговорила это, царь Петр бросил на полуслове
читать Апостола, торопливо перекрестился запачканными в чернилах пальцами
и, не дожидаясь, покуда учитель и дядька, Никита Моисеев Зотов, по уставу
поклонится ему в ноги, поцеловал маменькину руку, беспомощно
затрепетавшую, чтобы схватить, удержать на минутку сына, - и по скрипучим
половицам и ступеням переходов и лестниц нетерпеливо понеслись его
косолапые шаги, пугая прижилых старух в темных углах Преображенского
дворца.
- Шапку-то, шапку, головку напечет! - слабо крикнула вслед царица.
Никита Зотов стоял перед ней истово и прямо, как в церкви, -
расчесанный, чистый, в мягких сапожках, в темной из тонкого сукна ферязи,
- воротник сзади торчал выше головы. Благообразное лицо с мягкими губами и
кудрявой бородой запрокинуто от истовости. Благостный человек - и говорить
нечего. Скажи ему: кинься, Никита, на нож, - кинется. Предан больше
собачьего, но уж больно светел, легок духом. Не таков бы нужен был дядька
норовистому мальчику.
- Ты, Никита Моисеевич, побольше с ним божественное читай. А то он и на
царя-то не похож... Ведь не оглянешься, - скоро уж женить... До сих пор не
научился стопами шествовать, - вое бегает, как простой... Ну - вон,
гляди...
Смотря в окно, царица слабо всплеснула руками. По двору бежал Петр,
спотыкаясь от торопливости. За ним - долговязые парни из дворцовой челяди,
- с мушкетами и топориками на длинных древках. На земляном валу, -
потешной крепостце, построенной перед дворцом, - за частоколом стояли
согнанные с деревни мужики в широких немецких шляпах. Белено им было также
держать во рту трубки с табаком. Испуганно глядя на бегущего вприскочку
царя, они забыли, как нужно играть. Петр гневно закричал петушиным
голосом. Наталья Кирилловна с содроганием увидела Петенькины бешеные,
круглые глаза. Он вскарабкался на верх крепостцы и, сердясь, ударил
несколько раз мушкетиком одного из потешных мужиков, втянувшего голову в
плечи.
- Не по его - так и убьет, - проговорила Наталья Кирилловна, - в кого
только нрав у него горячий?
Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней с топориками, Петр
опять рассердился, что его плохо понимают. Это была беда: горячась, он
начинал говорить неразборчиво, захлебывался торопливостью, точно хотел
сказать много больше того, чем было слов на языке.
- Что-то головка стала у него так дергаться? - сказала Наталья
Кирилловна, со страхом глядя на сына. И вдруг заткнула уши. Мужики в
крепостце выкатили дубовую пушку, которую по строгому приказу царицы
заряжали - чем помягче: пареной репой или яблоками, и выстрелили. И
тотчас, побросав оружие, воздели руки - в знак того, что сдаются.
- Нельзя сдаваться! Биться должны! - кричал Петр, крутя и тряся
головой. - Сначала! Все сначала!..
- Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, очень шумят, голова разболелась,
- проговорила царица.
Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову и чуть
шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо.
От горя и слез за эти годы Наталья Кирилловна постарела, только брови да
когда-то огненные темные глаза остались от ее красоты. Всегда была в
черном, покрытая черным платком. Так в Угличе когда-то жила царица Марья
Нагая, с несчастным Димитрием... Не стряслось бы и здесь такой же беды...
Правительница Софья сидит и видит - обвенчаться с Голицыным и царствовать.
Уж и корону заказала для себя немецким мастерам.
В Преображенском дворце пустынно, только челядь бегает на цыпочках, да
по темным углам шепчутся старухи - мамки, няньки. Царь хоть юн, но духу
старушечьего не переносит: увидит, как нянька какая-нибудь, закапанная
воском, пробирается вдоль стены, так цыкнет, - старушечка едва без памяти
доползет до угла.
Бояре в Преображенском не бывают, - здесь ни чести, ни прибытка. Все
толпятся в Кремле, поближе к солнцу. Чтобы не совсем было зазорно, Софья
приказала быть при дворе царя Петра четырем боярам: князю Михаиле
Алегуковичу Черкасскому, князю Лыкову, князю Троекурову и князю Борису
Алексеевичу Голицыну. А велик ли прок от них? Лениво слезут с коней у
крыльца, подойдут к царицыной ручке, сядут и - молчат, вздыхают. Говорить
мало о чем найдется с опальной царицей. Вбежит в горницу Петр, - бояре,
поклонясь нецарствующему царю, справятся о его государевом здоровье, и
опять вздыхают, качают головами: уж больно прыток становится царь-то, -
гляди, царапина на щеке, руки в цыпках. Неприлично.
- Никита Моисеевич, сказывали мне, - в Мытищах баба есть. Воробьиха, на
квасной гуще гадает - так-то верно, - все исполняется... - проговорила
царица. - Послать бы за ней!.. Да что-то боюсь... Не нагадала бы худого...
- Матушка государыня, чего же худого нагадать вам может подлая баба
Воробьиха? - нараспев, приятным голосом ответил Зотов. - В таком разе
Воробьиху в клочья растерзать мало.
Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил неслышно
в мягких сапожках.
- Моисеич... Давеча в поварне, - стрелецкая вдова решето ягод
приносила, - сказывала: Софья-де во дворце кричала намедни, и все слышали:
"Жалко, говорит, стрельцы тогда волчонка не задушили с волчицей..."
У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал охваченный черным платом
двойной подбородок, большие глаза налились слезами.
Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи - стрелецкие полки, за Софью -
все дворянское ополчение, а у Петра - три десятка потешных
дураков-переростков да деревянная пушка, заряженная репой... Никита Зотов
развел ладони, закинул голову, покуда не уперся затылком в жесткий
воротник...
- Пошли за Воробьихой, - прошептала царица, - пусть уж скажет правду, а
то так-то страшнее...
Долог, скучен летний день. Белые облака плывут и не плывут над Яузой.
Знойно. Мухи. Сквозь марево видны бесчисленные купола Москвы, верхушки
крепостных башен. Поближе - игла немецкой кирки, ветряные мельницы на
Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.
Бывало, при Алексее Михайловиче, - смех и шум в Преображенском,
толпится народ, ржут кони. Всегда потеха какая-нибудь - охота или медвежья
травля, конские гонки. А теперь - глядишь - и дорога-то сюда от каменных
ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди - перебирай четки.
В стекло чем-то бросили. Зотов открыл окно. Петр позвал, стоя под
липой, - весь в пыли, в земле, потный, как мужичонок:
- Никита, напиши указ... Мужики мои никуда не годятся, понеже старые,
глупые... Скорее!
- О чем указ прикажешь писать, твое царское величество? - спросил
Никита.
- Нужно мне сто мужиков добрых, молодых... Скорее...
- А написать, - для чего мужики сии надобны?
- Для воинской потехи... Мушкетов прислали бы не ломаных и огневого
зелья к ним... Да две чугунных пушки, чтобы стрелять... Скорей, скорей...
Я подпишу, пошлем нарочного...
Царица, отогнув ветвь липы, склонилась в окошко:
- Петенька, свет мой, будет тебе все воевать... Отдохнул бы, посиди
около меня...
- Маманя, некогда, маманя, потом...
Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив
крестное знамение, вынул из кармана гусиное перо и ножичек и со тщанием
перо очинил, попробовал на ноготь. Еще раз перекрестясь, с молитвой,
отогнул рукав и сел писать полууставом: "Божьего милостью, мы,
пресветлейший и державнейший великий государь, царь и великий князь Петр
Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец..."
Царица от скуки взяла почитать Петрушину учебную тетрадь. Арифметика.
Тетрадь - в чернильных пятнах, написано - вкривь и вкось, неразборчиво:
"Пример адиции... Долгу много, а денех у мена менше тово долгу, и надобает
вычесть - много ли езчо платить. И то ставися так: долг выше, а под ним
денги, и вынимают всякое исподнее слово ис верхнева. Например: один ис
двух осталось один. А писать сверху два, ниже ево единица, а под единицей
ставь смекальную линию, под смекальной линией - число, кое получится, или
смекальное число...".
Царица зевнула, - не то есть хочется, не то еще чего-то...
- Никита Моисеевич, забыла я - полдничали сегодня мы али нет?
- Государыня матушка, Наталья Кирилловна. - Зотов, отложив перо, встал
и поклонился. - Как отобедали - изволили вы почивать и, встав, полдничали,
- подавали вам ягоды с усливками, грушевый взвар и мед монастырский...
- И то... Уж вечерню скоро стоять...
Царица лениво поднялась и пошла в опочивальню. Там при свете лампад
(окно было занавешено) у стены на покрытых сундуках сидели злющие
старухи-приживалки и поминали друг другу шепотом обиды. Разом встав, как
тряпочные - без костей, поклонились царице. Она села под образами на
веницейский с высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла карлица с
гноящимися глазами, по-ребячьи всхлипывая, прикорнула у государыниных
ножек, - приживалки ее чем-то обидели.
- Сны, что ли, рассказывайте, дуры бабы, - сказала Наталья Кирилловна.
- Единорога никто не видел?
Оканчивая день, медленно ударил колокол на вышке дворцовой церкви. В
сенях, на лестницах появились, протирая опухшие глаза, боярские дети из
мелкопоместных, худородных, - стольники, приписанные Софьей к Петрову
дворцу. Был здесь и Василий Волков, - отец его расшиб лоб о пороги,
добился для сына чести. Житье было сытное, легкое, жалованье - шестьдесят
рублей в год. Но - скучно. Стольники спали почитай что круглые сутки.
Колокол звонил к вечерне. Царя нигде не было. Стольники побрели его
искать на двор, в огороды, на луг к речке. На подмогу им царица послала
десятка два мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, - нет
царя нигде. Батюшки, уж не утонул ли? У стольников дремоту как рукой
сняло. Повскакали на неоседланных коней, рассыпались по вечернему полю,
крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки торопливо зашептали
по всем углам: "Непременно это ее рук дело - Соньки... Давеча какой-то
человек ходил круг дворца... И нож у него видели за голенищем... Зарезали,
зарезали нашего батюшку-кормильца..." Наталью Кирилловну довели этим
шепотом зловещим до того, что, обезумев, выбежала она на крыльцо. Из
темных полей тянуло дымком, тыркали дергачи в сырых ложбинах. Вдали над
черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось
тоской сердце Натальи Кирилловны; заломив руки, она закричала:
- Петенька, сын мой!
Василий Волков, гоня на коне вдоль реки, наехал на рыбачий костер, -
рыбаки повскакали с испугом, чугунок с ершами опрокинулся в огонь. Волков
спросил, задыхаясь:
- Мужики, царя не видали?
- Давеча не он ли проплыл в лодке?.. Кажись, гребли прямо на Кукуй. У
немцев его ищите...
Ворота в слободе были еще не заперты. Волков помчался по улице туда,
где толпились немцы. С верха он увидел царя и рядом с ним длинноволосого,
среднего роста человека с растопыренными, как у индюка, полами короткого
кафтана. В одной руке - на отлете - он держал шляпу, в другой - трость и,
смеясь вольно, - собачий сын, - говорил с царем. Петр слушал, грыз ноготь.
И все немцы стояли бесстыдно вольно. Волков соскочил с коня, протолкался я
стал перед царем на колени.
- Милостивый государь, царица матушка убивается: уж бог знает, что про
вас думали. Извольте идти домой - вечерню стоять...
Петр нетерпеливо дернул головой вбок - к плечу.
- Не хочу... Убирайся отсюда... - И, так как Волков продолжал истово
глядеть на него с колен, царь загорелся, ударил его ногой. - Прочь пошел,
холоп!
Волков поклонился низко и хмуро, не глядя на засмеявшихся, степенной
рысью поехал докладывать царице. Благодушный немец с двойным розовым
подбородком - в жилете, в вязаном колпаке и вышитых туфлях - виноторговец
Иван Монс, вышедший из аустерии, чтобы взглянуть на молодого царя, вынул
изо рта фарфоровую трубку.
- Царскому величеству у нас приятнее, нежели дома, у нас веселее...
Стоявшие кругом иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили
с добродушными улыбками:
- О да, у нас веселее...
И ближе придвинулись - слушать, что говорил длинному, с длинной,
детской шеей царю нарядный человек в пышно завитом парике - Франц Лефорт.
Петр встретил его на Яузе: плыли в тяжелом струге, челядинцы нескладно
гребли, стукаясь уключинами. Петр сидел на носу, поджав ноги. Озаренные
закатом, медленно приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки
подстриженных деревьев, мельницы с флюгерками, голубятни. С Кукуя
доносилась странная музыка. Будто наяву виделся город из тридевятого
царства, тридевятого государства, про который Петру еще в колыбели
бормотали няньки.
На берегу, на куче мусора появился человек в растопыренном на боках
бархатном кафтане, при шпаге и в черной шляпе с завороченными с трех
сторон краями, - капитан Франц Лефорт. Петр видал его в Кремле, когда
принимали иноземных послов. Отнеся вбок левую руку с тростью, он снял
шляпу, отступил на шаг и поклонился, - завитые космы парика закрыли ему
лицо. Столь же бойко он выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта,
проговорил ломано по-русски:
- К услугам вашего царского величества...
Петр смотрел на него, вытянув шею, как на чудо, - до того этот человек
был ловкий, веселый, ни на кого не похожий. Лефорт говорил, потряхивая
кудрями:
- Я могу показать водяную мельницу, которая трет нюхательный табак,
толчет просо, трясет ткацкий стан и поднимает воду в преогромную бочку.
Могу также показать мельничное колесо, в коем бегает собака и вертит его.
В доме виноторговца Монса есть музыкальный ящик с двенадцатью кавалерами и
дамами на крышке и также двумя птицами, вполне согласными натуре, но
величиной с ноготь. Птицы поют по-соловьиному и трясут хвостами и
крыльями, хотя все сие не что иное, как прехитрые законы механики. Покажу
зрительную трубку, через кою смотрят на месяц и видят на нем моря и горы.
У аптекаря можно поглядеть на младенца женского пола, живущего в спирту, -
лицо поперек полторы четверти, тело - в шерсти, на руках, ногах - по два
пальца.
У Петра все шире округлялись глаза от любопытства. Но он молчал, сжав
маленький рот. Почему-то казалось, что если он вылезет на берег, -
длиннорукий, длинный, - Лефорт засмеется над ним. От застенчивости он
сердито сопел носом и не решался вылезти, хотя лодка уже ткнулась о берег.
Тогда Лефорт сбежал к воде, - веселый, красивый, добродушный, - схватил
исцарапанную, с изгрызенными ногтями руку Петра и прижал к сердцу.
- О, наши добрые кукуйцы будут сердечно рады увидеть ваше величество...
Они покажут вам весьма забавные кундштюки...
Ловок, хитер был Лефорт. Петр и не опомнился, как уже, размахивая
руками, шагал рядом с ним к воротам слободы. Здесь окружили их сытые,
краснощекие, добрые кукуйцы, и каждый захотел показать свой дом, свою
мельницу, где в колесе бегала собака, свой огород с песчаными дорожками,
подстриженными кустиками и ни одной лишней травинкой. Показали все
умственные штуки, о которых говорил Лефорт.
Петр удивлялся я все опрашивал: "А это зачем? А это для чего? А это как
устроено?.." Кукуйцы качали головами и говорили одобрительно: "О, молодой
Петр Алексеевич хочет все знать, это похвально..." Наконец подошли к
четырехугольному пруду. Было уже темно. На воду падал свет из отворенной
двери аустерии. Петр увидал маленькую лодочку с маленьким, повисшим без
ветра парусом, В ней сидела молоденькая девушка в белом и пышном, как
роза, платье. Волосы ее были подняты и украшены цветами, в голых руках она
держала лютню. Петр ужасно удивился, - даже стало страшно отчего-то.
Повернув к нему чудное в сумерках лицо, девушка заиграла на струнах и
запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное и приятное, что у
всех защекотало в носу. Между зелеными шарами и конусами подстриженных
деревьев сладко пахли белые цветы табаку. От непонятного впечатления у
Петра дико забилось сердце. Лефорт сказал ему:
- Она поет в вашу честь. Это очень хорошая девушка, дочь зажиточного
виноторговца Иоганна Монса.
Сам Иоганн Монс, с трубкой, весело поднял руку и покивал ладонью Петру.
Соблазнительный голос Лефорта прошептал:
- Сейчас в аустерии соберутся девушки, будут танцы и фейерверк, или
огненная забава...
По темной улице бешено налетели конские копыта. Толпа царских
стольников пробилась к царю со строгим приказом от царицы - идти домой. На
этот раз пришлось покориться.
4 Иноземцы, бывавшие в Кремле, говорили с удивлением, что, не в пример
Парижу, Вене, Лондону, Варшаве или Стокгольму, царский двор подобен более
всего купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни
тонкого развл
...Закладка в соц.сетях
