Жанр: Классика
Эмигранты
...екоторое время шел за ним и отстал. Светящийся диск часов на
башне висел, как чудовищная луна. Бистрем различал: четверть третьего.
Где-то нужно переждать до утра... Он вспомнил о портовом кабачке, открытом
всю ночь, и свернул к старому острову.
В кабачке "Ночная вахта" в передней комнате с цинковым прилавком он
устроился за изрезанным ножами столом, спросил черного кофе. У другого
конца стола дремал, подперев щеку, человек в черном пальто, в плющевой
шляпе. В глубине - низкая арка и несколько каменных ступеней вели в
помещение, куда полиция неохотно заглядывала. Там слышались матросские
песни, щелканье костяшек, пьяный говор; порой он усиливался и свирепел;
как ноябрьский шторм, тогда плечистый хозяин за цинковой стойкой
поворачивал к арке тяжелое лицо, знакомое с приключениями на всех широтах.
Туда, в глубину кабака, и оттуда, к стойке, циркулировали кучками и в
одиночку: тяжелоногие матросы; элегантные воры; бледные, как полотно,
курильщики опиума, рассеянные и неряшливые морфинисты; томные эротики,
нюхающие эфир; опухшие алкоголики; жаждущие странных видений потребители
гашиша с остановившимися зрачками. Близ наружной двери за столиком дремал
полицейский, - он вступал в свои обязанности только лишь в случае, когда
чья-нибудь отчаянная душа, не успев вкусить всех наслаждений, вылетала в
маленькую дырку, проделанную ножом.
Бистрем размышлял. Самое благоразумное - завтра же с утренним поездом
удрать в Берлин. Но благоразумие было у него наименее развитым рефлексом.
Помимо всего, эта история зацепила его профессионально, - нюхом журналиста
он чувствовал поживу. Если бы еще удалось создать политический процесс, -
лучшего громкоговорителя на всю Европу и желать нечего.
Из глубины кабака к дремлющему человеку в черном пальто подошла
женщина, и они заговорили шепотом. Она была пьяна и плаксива, у него -
мутные глаза, измятое лицо. Он пытался что-то выпытать, она трясла красной
шляпкой, двигая по столу пустым стаканом. Несколько фраз долетело до
Бистрема; он насторожился, - они говорили по-русски:
- Брось глупости, что случилось?
Она топорщилась. Он настаивал. Засопев носиком, она сказала:
- Третьего привезли.
- Когда?
- Часов в одиннадцать, утром сегодня...
- Кого?
- Он так мне всегда нравился, так я мечтала с ним познакомиться... Тебе
не все равно - кого?". Поехала я в девять часов на дачу за моими
платьями... Иду с вокзала... А они катят в автомобиле... Я - в лес, -
назад на станцию... Если бы он меня увидел на дороге, - только бы мне до
утра и жить...
- Кто, Хаджет Лаше?
У Бистрема точно заслонка соскочила с глаз - сразу вспомнил, как под
Сестрорецком ночью во время опроса его особенно спрашивали о Хаджет Лаше.
- Тише ты! - Она схватила человека за руку, глядела на него мечущимися
зрачками. - Дурак, Дурак!.. (Качнулась и ему - в самое ухо.) В автомобиле
были двое: этот, - симпатичный, и сволочь - Извольский... Там они с ним
черт знает что делают...
Человек встряхнул ее:
- Лилька, слушай ты, еще раз повторяю, - скажи фамилию.
- Оставь! Ты просто дурак... Сказала, боюсь, значит - боюсь... Все
равно я уже опиум теперь курю... Черт с вами, хоть все друг другу глотки
перегрызите... Да черт со мной тоже. Вот что...
Она встала, пошатываясь. Он пытался удержать, - она изо всей силы
вырывала руку. (Кабатчик за стойкой угрожающе кашлянул.) Она со страхом
уставилась на него. И опять - собеседнику:
- Ну, хорошо, я скоро приду, подожди.
Она ушла за арку вниз, человек в плюшевой шляпе рассеянно мял
незакуренную папироску. Бистрем до тех пор глядел на него, покуда тот не
поднял глаз.
- Можно вам задать несколько вопросов? - Бистрем сейчас же подсел к
нему. - Я журналист. Я невольно подслушал ваш разговор. Насколько я понял,
эта девушка видела сегодня в одиннадцать утра где-то за городом в
автомобиле моего друга Ардашева вместе с некиим Извольским. Ардашев до сих
пор домой не возвращался. Между десятью и двенадцатью часами его квартира
была ограблена. И я боюсь, что жизни его грозит опасность. Можете вы мне
дать какие-нибудь объяснения по поводу всего этого?
Налымов поправил плюшевую шляпу. Потом повернулся к Бистрему всем
телом. Лицо его с мягковатым носом и глубокими складками у рта,
представлявшееся издали даже значительным, теперь, на близком расстоянии,
оказалось просто жалкой дребеденью. И, видимо, у него самого не было
желания скрывать этого обстоятельства. Он встал, запахнул пальто:
- Идемте...
Они пошли по пустынной набережной. Внизу медленно плескалась черная
вода. Огни маяков боролись с туманом, бычьими голосами стонали ревуны на
бакенах. Налымов сел на сверток канатов, засунул руки в рукава.
- Если у вас есть возможность пригрозить полиции скандалом в печати,
вашего друга можно еще попытаться спасти. Не думаю, чтобы они прикончили
его сегодня же ночью. Вам что-нибудь известно о "Лиге спасения Российской
империи" и о Хаджет Лаше? Лига и Хаджет Лаше - шайка наемных убийц, но
вести борьбу придется с теми, кто их нанял, а это довольно серьезно. Вы
можете взять только большим европейским скандалом. Вы намерены влезать в
драку?
- Да, теперь особенно намерен.
Налымов вздохнул будто с облегчением. Глубже засунул руки в рукава и
начал рассказывать о Хаджет Лаше, о создании Лиги, об организации
политических убийств. Случай с поддельным чеком Леви Левицкого он считал
их самым уязвимым местом, в особенности теперь, когда высшая политика в
Лондоне и Париже берет курс на демократию в надежде, что у вождей рабочей
партии и социал-демократов найдутся более современные приемы свернуть шею
большевикам...
Кашлянув от застрявшего в горле тумана, Бистрем спросил:
- Например, какие приемы?
- Хотя бы польская война... Тем не менее Лаше все же попытаются спасти,
чтобы не выволакивать на улицу грязи. Но на широкий скандал не пойдут,
выдадут его с головой.
Помолчав, Бистрем сказал сурово:
- Слушайте, вы представляете, какую сейчас огромную услугу вы
оказываете большевикам?
- Пожалуйста. - Налымов пожал плечами.
- За эту услугу вы можете жестоко поплатиться, предупреждаю заранее.
Налымов не ответил. Мутное пятно его лица как будто затряслось от
смеха.
- Я-то в этом деле хочу только спасти одного человека, такого же
лишнего, как и я, - сказал он. - Но на свет вы меня не вытаскивайте, не из
скромности говорю, из чисто санитарных соображений. Впрочем, с
удовольствием, даже с острым удовольствием окажу эту услугу. Это было бы
прекрасным завершением...
И он начал бормотать какие-то совсем уже малосодержательные фразы.
Бистрем, присев на корточки перед свертком канатов, заговорил шепотом:
- Слушайте, план действий должен быть таков, по-моему...
Они вернулись в "Ночную вахту" и едва отогрелись водкой с черным кофе.
Когда в предутренней мгле зазвонил первый трамвай, Бистрем и Налымов
поехали в главное полицейское управление. Пришлось ждать. В половине
восьмого они вошли в кабинет начальника полиции. Он сидел широкой спиной к
газовому камину. Все вокруг него блестело лакированным деревом. Вошедшие
сели напротив полнокровного лица начальника с лакированными глазами,
лакированными усами. Он был изысканно вежлив. Бистрем сжато и энергично
объяснил цель прихода: их друг, Ардашев, находится в руках шайки убийц.
Дорога каждая минута: нужно немедленно послать отряд полиции на дачу в
Баль Станэс.
Ничто не отразилось на лице начальника полиции, не дрогнул волосок
гороховых бровей, не затуманились даже глаза, когда Бистрем упомянул о
Хаджет Лаше, о Лиге, о загадочных убийствах Кальве и Леви Левицкого.
Начальник полиции улыбался, взявшись за ручки лакированного кресла.
- Господа, - голос его был трубный и мощный, - господа, я охотно верю,
что вы оба - в добром здоровье и твердом рассудке. Если вы пришли
рассказывать мне сказки о каких-то таинственных лигах и загадочных
убийствах, охотно позабавлюсь вместе с вами в неслужебное время...
Он слегка наклонил туловище. Бистрем взглянул на Налымова, тот пожал
плечами. Бистрем нахмурился:
- Вам известно, что у меня был обыск и изъятие журнальных материалов?
- Вот как? Нет, не известно...
- Предположим... Но вам известно, что я вернулся из Советской России,
куда ездил в качестве корреспондента от больших европейских газет. Я не
сомневаюсь, что вы будете пытаться арестовать меня. (Лицо начальника
сияло.) Поэтому - к сведению: мною уже начата газетная кампания, не здесь,
конечно, - в Лондоне и Париже, в оппозиционной прессе. Материалы о Лиге и
о Хаджет Лаше и все, что сопутствовало его деятельности в Стокгольме, мною
переданы по назначению. Вы, конечно, осведомлены о перемене
общеполитического курса в Европе. Мой арест и ваше неведение в делах Лиги
и Хаджет Лаше послужат тем желанным политическим скандалом, который ищет
сейчас оппозиционная пресса...
- Вы мне грозите? - с тихой медью в горле спросил начальник.
- Да, я вам угрожаю - и неприятностями, более серьезными, чем вы мне...
В первый раз начальник отвернул лицо и некоторое время смотрел в
окошко. Затем с приветливой мягкостью:
- Простите, господа, я наведу справки.
Он поднялся, рослый, облитый мундиром. Вышел. Бистрем засмеялся, сняв и
потирая очки. Начальник отсутствовал минут двадцать. Вернулся красным
солнышком. Снова плотно сел.
- Я навел справки. Господа, предоставьте это дело мне. В нашей работе,
когда в нее вмешиваются любители-детективы (наклон туловища в сторону
Налымова) или пресса принимает слишком горячее участие, - начинается
невообразимая путаница: много бумаги, много шуму, мало толку. Шведская
полиция, как и во всех цивилизованных странах, не интересуется политикой,
мы - слепое орудие власти. Мы одинаково гостеприимны и к русским
монархистам и к большевикам. Но сводить ваши внутренние счеты, господа,
этого допустить на нашей территории не можем, - отправляйтесь за этим к
себе домой... Лига занимается политикой, - говорите вы?.. Да хоть черной
магией, это - ее дело. Но если какие-то члены Лиги преступили закон,
будьте покойны - меч закона опустится на них... Господа, верьте в мою
искренность, оставьте ваши телефоны, через два-три часа я сообщу вам
исчерпывающие сведения о господине Ардашеве.
Начальника несло словоохотливостью. Честный Бистрем даже приоткрыл рот
от изумления. Налымов сказал по-русски:
- Он маневрирует. Действуйте энергичнее.
Тогда Бистрем быстро на блокноте набросал десяток фраз, вырвал страницу
и протянул ее начальнику. Это была телеграмма, она начиналась: "Париж.
Юманите. Редакция. В Стокгольме мною раскрыта террористическая
организация..." И так далее.
Прочтя, начальник осторожно почесал мизинцем сбоку носа:
- Что это такое?
- Начало борьбы, - блеснув очками, ответил Бистрем. - Через несколько
минут телеграмма отправится в Париж.
- Я не могу понять, что, собственно, вы от меня хотите, господа?
- Немедленно отрядить с нами агентов для обыска на даче в Баль Станэсе.
Налымов - учтиво:
- Хорошо вооруженных, господин начальник.
- Знаете, господа, - воротник у начальника стал тесен, - все же это -
беспримерно. Вы не доверяете мне. Вы пытаетесь руководить моими
поступками. Вы грозите мне...
Бистрем перебил:
- Курьер советского посольства Кальве и журналист Леви Левицкий под
носом у стокгольмской полиции были подвергнуты пыткам и убиты. По этому
делу у нас имеются документы и свидетели.
Начальник отвалился на спинку патентованного кресла. С лица его стал
сходить лак. Пауза. Он вскочил, отшвырнул кресло и - бешено:
- Я покажу проклятым русским эмигрантам политику! (Позвонил.) Господа,
собирайтесь. Я придам к вам шесть полицейских и детектива...
62
Под клубящимися осенними тучами дача в Баль Станэсе казалась покинутой,
- ни дымка из труб на высокой кровле, окна закрыты ставнями, на дорожках -
прелые листья, в клумбах - поломанные цветы. Один из полицейских, бросив
нажимать звонковую кнопку, долго стучал в дверь крыльца.
Подслеповатое лицо детектива изображало крайнюю скуку: "Пустая затея,
здесь уже неделю никто не живет..." Инструменты для взлома двери не были
взяты, сержант предложил поехать на станцию и переговорить с начальником.
Пришлось вмешаться Бистрему и Налымову. Они начали стучать руками и
ногами, сержант по их просьбе выстрелил из револьвера.
В доме послышалось шлепанье туфель. Дверь раскрылась, высунулся Хаджет
Лаше, небритый, опухший и заспанный, в туфлях на босу ногу, в накинутом на
ночную рубашку пальто.
- В чем дело?
- А вот сейчас узнаете, в чем дело, - сердито проговорил сержант,
оттесняя Лаше в переднюю. - Тут у вас, черт возьми, крепко спят. - Из-за
борта мундира он вытащил предписание об обыске. - Ваше имя?
Лаше пошел за очками.
- Закрывайте двери, настудите дом! - крикнул он из столовой.
Вернулся, добродушно поправляя черепаховое пенсне на жирном носу:
- Покажите-ка этот курьез... - Прочел. Снял пенсне. - Пожалуйста,
господа. - И тогда только царапнул зрачками по Налымову. - Сделайте ваше
одолжение, здесь все нараспашку.
Полицейские разошлись по комнатам. Налымов сказал сержанту:
- В этом доме - больная женщина. Прошу у ее дверей поставить агента,
иначе мы найдем ее мертвой.
Хотя трудно было предположить, что начальник полиции предупредил Хаджет
Лаше об обыске, все же Лаше как будто приготовился. Он был спокоен. Надев
черкеску и сапоги, он, с длинным мундштуком, улыбаясь, ходил за агентами,
сам открывал шкафы, ящики, двери. Обыск в первом этаже и в его комнате не
дал ничего. Бистрем хмурился. Налымов, безучастно сидя в столовой, ждал,
когда дойдут до второго этажа.
На мгновенье в столовую заглянул Хаджет Лаше и - хриповатым голосом
по-русски:
- Напрасно затеяли. С тобой будет то же, что с Левантом.
- А что с Левантом? - с кривой усмешкой спросил Налымов.
- Найден с перерезанным горлом в Марселе.
- Что вы сделали с Верой Юрьевной?
- Наверху. Плоха. - Лаше убежал и - весело агентам: - Теперь - только
кухня. Или кухня потом? Пойдемте наверх.
Налымов, в шляпе, надвинутой на глаза, с тросточкой за спиной,
последним поднимался по лестнице. Он чувствовал, что боится встречи с
Верой Юрьевной. Он необычайно легко приспосабливался к любой, самой
невероятной обстановке, но с такой же легкостью и отряхивался. В этот раз
отряхнуться не удалось: часть его самого оставалась в этом памятном доме.
Впереди по лестнице поднимался Лаше, бойко подшучивая над самим собой.
Кое-кто из полицейских ухмылялся. Внезапно Бистрем - громко:
- Прошу обратить внимание, лестница - свежевымыта.
Все остановились. Подслеповатый детектив сердито взглянул на Бистрема и
нагнулся, рассматривая растоптанный окурок. Лаше раскатисто засмеялся:
- Браво! Лестница действительно вымыта и не дальше как вчера.
(Сержанту.) Не могу привыкнуть к вашему северному обычаю: снимать сапоги в
прихожей и дома ходить в шерстяных носках... Натаскиваешь с улицы грязь.
Поднявшись наверх, Лаше объяснял:
- Здесь музыкальный салон. Как видите, пол также замыт... Здесь - две
спальни для приезжающих. Здесь - комната больной... Начнем с салона?
Налымов остался у запертой комнаты Веры Юрьевны, - там не было слышно
ни звука, ни дыхания. Лаше издалека мимоходом поглядывал насмешливо.
Бистрем ходил за агентом, сурово сжав прямой рот. Наверху тоже не
обнаружили существенного, только в музыкальном салоне - на обивке кресла -
невыясненного происхождения темное пятно, сильно в одном месте
поцарапанный пол и в камине, в золе, пряжку от ошейника... Все вернулись к
двери Веры Юрьевны.
- О ла-ла! - Хаджет Лаше отыскивал ключ на связке. - Здесь самое
тяжелое, господа... Я бы просил, если возможно, не входить всем, - дама
душевно больна, положение очень, очень тяжелое.
Налымов спросил:
- Быть может, у нее та именно форма заболевания, когда больной
отказывается от еды?..
- Да. Вы угадали, она наотрез отказывается от еды и питья. (Пониженным
голосом.) Пожалуйста, господа...
Налымов - опять позади всех - тихо Бистрему:
- Берите агента и - на кухню... Обыщите кухню и чердак...
Вошли на цыпочках. Пустая комната, закрытые ставни, холодно, не
проветрено. "Ай-ай-ай!" - пробормотал сержант. У стены на кровати -
очертание тела, закрытого с головой грязной простыней.
- Припадки бешенства, мы все отсюда вынесли, - прошептал Лаше.
Налымов стащил перчатку и, продолжая держать левую руку с тростью за
спиной, подошел к постели. Осторожно откинул простыню. Лаше: "Тише, тсс".
Вера Юрьевна лежала на правом боку. Голова ее была обрита, полуседые
волосы отросли на сантиметр. Налымов положил ладонь на ее лоб и
почувствовал, как медленно раскрылись и закрылись у нее ресницы. Он
нагнулся:
- Вера, это - я.
Ресницы ее затрепетали. Лоб был холоден. Он осторожно провел по лицу,
ощутил острый кончик носа, прижал ладонь к сухим, будто шерстяным губам.
Они пошевелились, он почувствовал, как зубы ее чуть-чуть укусили ладонь.
Он отдернул руку, повернулся к сержанту:
- Прикажите принести воды... Эту женщину убивают жаждой...
- Что ты сказал? - Жирная маска Лаше задвигалась, будто сдираясь с
лица. - Кто ты здесь? Шантажист! Апаш!
Налымов, как во сне, переложил трость в правую руку и изо всей силы
ударил Хаджет Лаше по лицу, по голове, по пальцам вздернувшейся его руки.
Лаше гортанно крикнул и кинулся на Налымова. Оба покатились на пол. Сейчас
же их растащили. Лаше весь содрогался в руках агентов... "Ананасана,
ананасана", - бормотал он шепотом. Налымов, подняв шляпу и трость, стоял
некоторое время, низко опустив голову.
- Господин сержант, я дам все показания в протоколе, - наконец с трудом
сказал он. - Прошу позвонить начальнику о разрешении остаться мне с этой
женщиной, - безразлично, будет или не будет арестован Хаджет Лаше.
Он поставил трость к стене и стащил вторую перчатку.
Удары палкой по лицу сразу повернули дела Хаджет Лаше к худшему. Он
потерял самообладание. Агенты во время возни вынули у него из кармана
револьвер. Сейчас Лаше стоял у камина в музыкальном салоне и не отрываясь
глядел на Налымова, сидевшего боком к нему в кресле у стола, где сержант,
надев очки и расставив локти, неторопливо писал протокол.
Лаше настолько был поглощен бешеными ощущениями, что не заметил даже
отсутствия в комнате Бистрема и одного из агентов. Налымов всею щекой
чувствовал его упорный взгляд и был настороже. Когда сержант спросил
Налымова, что он знает об образе жизни Хаджет Лаше, и когда Василий
Алексеевич заговорил, Лаше начало трясти. При словах: "Внизу, в столовой,
они совещались и поджидали жертву, в этой же комнате они..." - Лаше живо
нагнулся за каминными щипцами, но один из агентов успел схватить его за
руку и с трудом отнял щипцы. Их положили на стол. Правда, Налымов треснул
Лаше палкой, почему бы Лаше в свою очередь не треснуть его каминными
щипцами? Это было, так сказать, частное дело русских. Неожиданно все
осложнилось: подслеповатый детектив, заинтересовавшись щипцами, обнаружил
в лупу на одной из их лапок прилипшие вместе с засохшей кровью
человеческие волосы. Сержант сказал: "Ото!" - и поверх очков строго
посмотрел на Лаше. Протокол отягчался. Лаше, наотрез все отрицавший,
настоял, чтобы в протоколе пометили просто: "волосы", без упоминания
"человеческие", так как эти волосы собачьи, что и должна показать
экспертиза.
Затем в комнате появились Бистрем и агент, они несли кучу мешков,
бечевок и две пятикилограммовые гири. Эти вещи были найдены на кухне, в
потайном стенном шкафу, заклеенном - по-видимому, совсем недавно - снаружи
обоями. Мешки были большие, из джута, девять штук. На трех - надписи
масляной краской. На одном: "По постановлению Лиги спасения Российской
империи - большевистский комиссар Красин". На другом: "По постановлению
Лиги - большевистский комиссар Боровский". На третьем: "По постановлению
Лиги - журналист Карл Бистрем, агент Чека". Эта последняя надпись была
свежая - краска липла к пальцам.
На вопрос, что означают эти мешки и надписи на них, - Лаше сипло
задышал. На повторный вопрос он, клятвенно протянув руки, в повышенном
тоне ответил, что его принуждают к бесчестью, он не в состоянии, даже
спасая свою жизнь, разглашать тайн, в которые замешаны лица, играющие в
настоящее время руководящие роли в европейской политике...
Все это было более чем странно. На вопрос Бистрема в лоб: где находится
Ардашев или его тело, не в одном ли из таких мешков? - Лаше ответил с
наглой усмешкой, что об этом с большим успехом можно спросить у постового
полицейского, у содержателя любого из ночных притонов или, что еще вернее,
в большевистском посольстве.
Закончив протокол, сержант, сопровождаемый Бистремом, пошел вниз
переговорить по телефону с начальником полиции, как поступить с Лаше.
Вернулся, строго нахмуренный:
- Господин Хаджет Лаше, на основании данных протокола господин
начальник счел нужным арестовать вас и препроводить в тюрьму, без
накладывания наручников.
- Могу я по крайней мере одеться? - вызывающе спросил Лаше. И,
затрясшись всей маской, крикнул Налымову и Бистрему: - Через неделю выйду
из тюрьмы, включите это в ваши расчеты!
Лаше увезли, Бистрем и Налымов остались на даче. В бывшей Лилькиной
спальне затопили печь и перенесли туда Веру Юрьевну: от слабости она не
могла даже говорить. После обсуждения решили вымыть ее в ванной и сегодня
же перевезти в гостиницу. Бистрем позвонил об этом начальнику полиции, тот
ответил: "Делайте на свою ответственность".
Бистрем отнес на руках завернутую в простыню, легонькую, как ребенок,
Веру Юрьевну в ванную. Простыню и рубашку сочли за лучшее тут же сжечь.
Желтое, с проступающими ребрами, длинное тело Веры Юрьевны все было в
кровоподтеках. В горячей ванне она блаженно закрыла глаза. Ей вымыли
стриженые волосы, и голова ее стала похожа на реденький бобровый мех.
Уложили в чистую постель, дали чашку крепчайшего кофе. Она вытянулась,
откинула голову, кажется - задремала. Бистрем и Налымов спустились в
столовую.
Надо было признать, с обыском они просыпались. Кроме надписей на мешках
и каминных щипцов, никаких безусловных улик не найдено. Преступление не
установлено. Даже если Вера Юрьевна оправится и даст показания, Хаджет
Лаше - при могущественной поддержке - вылезет сухим: вне всякого сомнения,
он запасся врачебным свидетельством и показания Веры Юрьевны представит
как бред сумасшедшей.
Бистрем формулировал:
- Если мы не найдем трупов Кальве, Левицкого и Ардашева, наше дело
бито. Пока что мы только растревожили осиное гнездо.
Они еще раз обшарили весь дом, подвал, чердак. Бистрем некоторое время
бродил вокруг дачи. Внезапно, топая, как лошадь, он взбежал по лестнице:
- Слушайте, мы - идиоты! Мешки и гири, вы поняли? Трупы - в озере... И,
конечно, с надписями на мешках. Но это Лаше не спасет. И даже еще будет
пикантнее связать этого бандита с английской и французской
контрразведкой...
На следующее утро Бистрем, зайдя на квартиру Ардашева, сделал еще
чрезвычайное открытие: в кабинете Ардашева наткнулся на книжку "Убийца на
троне" с надписью от автора: "Август 1919 года, Хаджет Лаше" [книга издана
в русском переводе самого Хаджет Лаше в Петрограде в 1917 году; большая
редкость (прим.авт.)]. С первых же страниц Бистрем почувствовал, что напал
на настоящий след. Книжка была тем хорошо известным в уголовной практике
психическим явлением, когда преступник, даже рискуя головой, возвращается
на место своего преступления. (Эта необходимость, по-видимому, происходит
из тайного желания "растормозить рефлексы", болезненно возбужденные в
напряженной суете преступления.)
В книжке Хаджет Лаше рассказывал в полубеллетристической форме о делах
турецкой тайной полиции при Абдул-Гамиде: как намечалась жертва, как она
заманивалась в дом на пустынной уличке и там угрозами и пытками жертву
заставляли выдать чек, или денежное письмо, или ключ от сейфа. С
удивительными подробностями и мелочами Лаше описывал пытки - человеку
одевали тугой ошейник, резали лицо, вырывали волосы, выжигали глаза,
всовывали иголки под ногти. Жертву засовывали в мешок и бросали в Босфор.
На даче в Баль Станэсе было повторено то самое, что лет пятнадцать тому
назад - им же, Хаджет Лаше, - проделывалось в Константинополе, - такова
была полнейшая уверенность Бистрема.
Но для какого черта Лаше подарил, да еще с надписью, эту книжку одной
из намеченных жертв? Здесь - расчет тончайший, но какой? В мозгу Бистрема
не находилось объяснений. Но он понимал, что, если выступит на суде с этой
книжкой как с одной из улик, прежде всего должен будет ответить именно на
вопрос: для чего Лаше принес Ардашеву книжку?
Он ходил по кабинету, бормотал, выворачивая губы, корчил гримасы,
какие, по его соображениям, должны быть у матерых убийц, силился влезть в
эту черную психику. Ничего не получилось. И, когда только с досадой
отмахнулся ("Драматург какой-нибудь, романист, тот бы сразу с восторгом
влез в шкуру Лаше"), чрезвычайно простое объяснение явилось само собой: да
именно потому-то Лаше и подарил Ардашеву книжку, чтобы этого поступка и
нельзя было объяснить в случае, если на Лаше падет подозрение...
- Ах, дьявол, а
...Закладка в соц.сетях
