Жанр: Классика
Пуритане
...вольно содрогнулся в душе, но, прежде чем он успел
собраться с мыслями, Клеверхауз начал читать: "Генри Мортон, сын Сайлеса
Мортона, полковника кавалерии шотландского парламента, племянник и прямой
наследник Мортона из Милнвуда; образование получил поверхностное, но умен и
решителен не по летам; отличается во всех телесных упражнениях; относится с
безразличием к формам религии, однако склоняется, очевидно, к пресвитерианству;
разделяет далеко идущие и опасные взгляды на свободу мысли и слова, представляя
собой нечто среднее между свободомыслящим и фанатиком. Вызывает восхищение и
пользуется влиянием среди сверстников; скромный, тихий, сдержанный, но в душе
исключительно смел и непреклонен. Он..." Здесь следуют три красных креста,
мистер Мортон, что значит: трижды опасен. Теперь вы видите, насколько важною
персоною вас считают... Но что нужно от меня этому парню? В этот момент к ним
приблизился всадник и вручил Клеверхаузу письмо. Пробежав его быстро глазами, он
презрительно усмехнулся и велел гонцу передать своему господину, что пленные
должны быть отправлены в Эдинбург и что другого ответа не будет. Когда всадник
отъехал, Клеверхауз, скривив губы, сказал, обращаясь к Мортону:
- Вот еще один из ваших союзников, что покинули вас, или, было бы
правильнее сказать, союзников вашего приятеля Берли. Послушайте, каков молодец:
"Дорогой сэр (право, не знаю, когда мы настолько с ним сдружились), не
соблаговолит ли ваше превосходительство принять мои скромные поздравления... -
да, скажу вам, - по случаю победы, осенившей знамена армии его величества
короля. Учтите, что мои люди готовы преследовать и перехватывать беглецов и уже
взяли некоторое количество пленных", и так далее. Подписано: Бэзил Олифант...
Ведь вам знакомо имя этого человека, не так ли?
- Это какой-то родственник леди Маргарет Белленден, сколько я знаю, -
ответил Мортон.
- Да, - сказал Грэм, - и наследник по мужской линии из рода ее отца, хотя
он им, как говорится, десятая вода на киселе; и, кроме того, воздыхатель
прекрасной Эдит, хотя и отвергнутый, как личность малодостойная. Но самое
главное - он преданный и восторженный поклонник поместья Тиллитудлем и всего,
что к нему относится.
- Он избрал плохой способ сблизиться с семьей Белленден, вступив в
сношения с нашей злосчастной партией, - сказал Мортон, подавляя готовый
вырваться вздох.
- О, этот бесценный Бэзил, мистер Мортон, сума переметная, кто-кто, а он,
поверьте мне, вывернется, - сказал Клеверхауз. - Он разошелся с правительством,
потому что не ему присудили владения покойного графа Торвуда, которые его
милость из своего собственного имущества отказал своей собственной дочери; он
был недоволен леди Маргарет, потому что она не обнаружила ни малейшего желания
отдать за него свою внучку; он разошелся во взглядах с прелестной Эдит, потому
что ей не нравилась его долговязая, смешная фигура. Зато он вступил в тесную
дружбу с Белфуром Берли и собрал целый отряд, чтобы оказать ему помощь, в
надежде, что этой помощи не понадобится, то есть что вы нас вдребезги расколете.
А теперь этот подлец делает вид, будто он только и помышлял что о службе королю
Карлу, и я убежден, что Тайный Совет примет его объяснения за чистую монету, так
как он найдет способ приобрести в нем друзей. Кончится тем, что несколько сот
этих несчастных бездомных фанатиков будет расстреляно или повешено, а этот
пронырливый негодяй останется невредимым, укрывшись плащом, сшитым из его якобы
нерушимой верности и богато отделанным лисьим мехом бесстыдного лицемерия.
Так, беседуя, они коротали время. Клеверхауз говорил вполне искренне и
обращался с Мортоном не как с пленником, но скорее как с другом и приятным
попутчиком. Мортон по-прежнему ничего не знал об ожидающей его участи, но
общество этого незаурядного человека, поражавшего его игрою своего живого и
проницательного ума и глубоким знанием души человеческой, настолько скрасило
проведенные с ним часы, что, лишь попав в плен, избавивший его от двусмысленного
и опасного положения среди повстанцев и спасший от последствий их
подозрительности и ненависти, он впервые с тех пор, как принял участие в
общественной жизни, почувствовал себя свободным от тяжелого бремени, которое
постоянно его угнетало. По отношению к своей дальнейшей судьбе он уподобился
теперь тому всаднику, который бросил поводья на шею коня и, отдавшись таким
образом на волю обстоятельств, освободился, по крайней мере, от необходимости
пытаться их направлять. Таковы были настроения Мортона во время этой вынужденной
поездки.
Между тем численность их отряда непрерывно росла, так как к ним со всех
сторон подходили отдельные кавалерийские группы. Почти каждая из них вела с
собою несчастных, попавших в их руки. Наконец они подошли к Эдинбургу.
- Наш Тайный Совет, - сказал Клеверхауз, - очевидно, чтобы подчеркнуть
свой недавний страх шумными торжествами, постановил устроить нечто вроде
триумфального въезда с участием нас, победителей, и наших пленных. Не будучи
охотником до подобных зрелищ, я предпочитаю уклониться от своей роли и
одновременно освободить вас от вашей.
Сказав это, он передал команду над полком Аллану (теперь подполковнику) и,
повернув коня в переулок, въехал в город вместе с Мортоном и двумя-тремя
слугами. Прибыв к себе - он обычно жил в Кэнонгейте, - Клеверхауз проводил
своего пленника в небольшую комнату, напомнив ему, что в соответствии с данным
словом он обязан находиться здесь неотлучно.
Проведя приблизительно четверть часа в размышлениях о превратностях
последнего периода своей жизни, Мортон услышал доносившийся снизу, с улицы,
оглушительный шум и подошел к окну. Звуки труб, грохот барабанов и литавр вместе
с криками и воем толпы возвестили ему, что королевская кавалерия торжественно
входит в город, как об этом говорил Клеверхауз. Городские власти в сопровождении
стражи с алебардами встретили победителей у ворот и теперь двигались во главе
общего шествия. Следом за ними пронесли две головы, надетые на длинные пики;
перед каждой из этих забрызганных кровью голов несли руки изрубленных на куски
страдальцев; те, кто их нес, издевательства ради, то и дело сближали их между
собой в жесте мольбы или молитвы. Это были окровавленные останки двух
проповедников, павших в битве у Босуэлского моста. Проследовала телега с
помощником палача вместо возницы; на ней находились Мак-Брайер и еще двое
пленных, очевидно, также священники. Они ехали с непокрытыми головами и были
закованы в тяжелые кандалы, но смотрели на окружающих скорее с выражением
торжества, чем страха или уныния. Казалось, будто они совершенно бесчувственны и
к судьбе павших товарищей, о которой наглядно говорили кровавые трофеи у них
перед глазами, и к предстоящей им самим казни, предвещаемой всем, что они
видели.
За этими пленными, выставленными на позор и осмеяние зрителей, показался
кавалерийский отряд; солдаты размахивали клинками, наполняя просторную улицу
возгласами и криками, подхваченными воплями и воем беснующейся толпы, которая в
любом крупном городе рада орать и неистовствовать на подобных сборищах. В
хвосте, за солдатами, двигалась основная масса пленных, впереди которой
находились некоторые из их вождей, подвергавшиеся всевозможным оскорблениям и
издевательствам. Иные были привязаны к седлу задом наперед и ехали лицом к
хвосту лошади, другие - прикованы к длинным железным брусьям, которые им самим
надо было держать в руках, подобно испанским галерникам, направляющимся в тот
порт, где им предстоит взойти на корабль (Дэвид Хэкстон из Рэтилета, раненный и
взятый в плен в схватке при Эрс-моссе, в которой пал знаменитый Камерон, при
въезде в Эдинбург, "по приказу Тайного совета, был встречен городскими властями
у Речных ворот и посажен на непокрытый круп лошади лицом к хвосту. Трех других
пленных вели прикованными к одному железному брусу. Так они шли по улице, причем
голову мистера Камерона несли впереди них на алебарде". (Прим. автора.)) Головы
погибших вождей несли с улюлюканьем впереди тех, кто остался в живых, - иные на
пиках и алебардах, иные в мешках, на которых были намалеваны имена павших. Таков
был авангард этого жуткого шествия пленных, обреченных, по-видимому, на смерть,
хотя на них и не было сан-бенито, как на еретиках, осужденных святой инквизицией
на аутодафе.
За ними шла безвестная толпа пленных повстанцев в несколько сот человек;
некоторые, несмотря на постигшие их несчастья, сохраняли веру в то дело, за
которое пострадали, и были готовы как будто доказать это на эшафоте, другие были
мертвенно-бледны, унылы, растерянны и, видимо, задавались вопросом, разумно ли
было отдавать себя делу, от которого отшатнулось само провидение; они
поглядывали по сторонам, высматривая, куда бы можно было бежать и спастись от
роковых последствий своей опрометчивости. Попадались среди них и такие, которые,
очевидно, не были в состоянии ни составить себе мнения об этом предмете, ни
испытывать надежду, уверенность или страх; истомленные жаждой и усталостью, они
брели, словно быки, подгоняемые погонщиками, равнодушные ко всему, кроме того,
что их мучило в данный момент, не отдавая себе отчета, гонят ли их на бойню или
на пастбище. Этих несчастных с обеих сторон охраняли цепи солдат. Шествие
замыкалось главными силами кавалерии. Звуки военной музыки, отражаясь от высоких
домов по обеим сторонам улицы, смешивались с победными песнями, ликующими
возгласами солдат и дикими воплями городской черни.
Глядя на это ужасное зрелище, узнавая среди окровавленных, несчастных и
измученных живых страдальцев лица, которые он часто видел во время этого
кратковременного восстания, Мортон почувствовал, как у него болезненно сжалось
сердце. Потрясенный и подавленный, опустился он в кресло; из этого состояния его
вывел голос верного Кадди.
- Спаси нас Господи, сэр, - бормотал невнятно бедняга; его зубы щелкали,
как щипцы для орехов, волосы поднялись дыбом, как щетина кабана, лицо мертвеннобледно.
- Спаси нас Господи, сэр! Нам велено немедленно предстать пред Советом!
О, Господи! Зачем им такой бедняга, как я? Их там столько - знатных и важных
лордов! И тут еще матушка притащилась из Глазго, чтобы посмотреть, как я буду
ратовать - так она это зовет - за истинную веру, то есть как я стану
признаваться во всем и буду за это повешен. Но черта с два, не сделать им из
меня дурака, коль я могу придумать кое-что получше! А вот и сам Клеверхауз!
Господи, спаси нас и помилуй, говорю я еще раз!
- Вам нужно немедленно ехать в Совет, мистер Мортон, - сказал Клеверхауз,
вошедший в комнату в тот момент, когда Кадди кончал говорить. - Ваш слуга также
должен отправиться с вами. Вы можете не тревожиться о своей судьбе. Впрочем,
предупреждаю: вам придется увидеть нечто весьма неприятное, такое, от чего я бы
вас охотно избавил. Моя карета готова. Едем?
Нетрудно себе представить, что Мортон не осмелился отказаться от этого
предложения, как бы мало удовольствия оно ни сулило.
- Могу вам сообщить, - продолжал Клеверхауз, когда они спускались по
лестнице, - что вы отделаетесь, в общем, легко, и ваш слуга тоже, лишь бы он
сумел придержать язык за зубами.
Услышав эти слова, Кадди пришел в восторг.
- Ну нет! За меня можете не беспокоиться, - сказал он, - разве что матушка
вмешается в это дело.
В этот момент в плечо бедного Кадди вцепилась старая Моз, которой удалось
пробраться в прихожую.
- Ах, дорогой мой, голубчик мой! - воскликнула она, вешаясь Кадди на шею.
- Я радостна и горда, полна скорби и смиренна, и все в одно время, ибо я вижу
сына моего, идущего горделиво ратовать перед Советом устами своими за истину,
как он ратовал за нее с оружием в руках на поле сражения.
- Тише, матушка, тише! - нетерпеливо закричал Кадди. - Что вы, с ума
сошли, что ли! Время ли говорить о таких вещах? Повторяю, не стану я ратовать ни
за что. Я уже разговаривал с мистером Паундтекстом и приму декларацию, или как
они там ее называют, и если мы это сделаем, то только останемся в выигрыше, он
отвечает за себя и за своих прихожан, такой священник - как раз по мне. И ничего
не хочу слышать о ваших проповедях, которые кончаются псалмом на Сенном рынке.
- О Кадди, мальчик мой, что станет со мною, если они сгубят тебя! -
воскликнула старая Моз, не зная, о чем следует заботиться больше: о спасении
души своего сына или о спасении его тела. - Но только помни, дитятко мое
ненаглядное, что ты сражался за веру, и не допусти, чтобы страх утратить здешнюю
жизнь заставил тебя отречься от твоей благочестивой борьбы.
- Ах, милая матушка, - отвечал Кадди, - сражался я более чем достаточно, с
меня довольно, и, говоря по правде, я устал от этого дела. Навидался я всякого
оружия и всяких доспехов: и мушкетов, и пистолетов, и курток из буйволовой кожи,
и разного снаряжения, и ничего я так не хочу, как снова взяться за плуг. Не
знаю, что могло бы заставить человека сражаться (то есть если он не
рассердится), разве что страх, что тебя вздернут или убьют, если ты повернешься
спиной.
- Но, дорогой Кадди, - продолжала настаивать Моз, - а твои брачные одежды?
Ах, голубчик, не оскверни своих брачных одежд!
- Послушайте, матушка, разве вам невдомек, что меня дожидаются? За меня не
тревожьтесь, - я знаю получше вашего, что надобно делать, потому что вы несете
что-то о браке, а дело идет о том, чтобы не попасть в петлю.
Сказав это, он вырвался из материнских объятий и попросил солдат, которые
были к нему приставлены, доставить его возможно скорее в Совет. Клеверхауз и
Мортон и без того уже его ожидали.
* ГЛАВА XXXVI
Мой край родной, прощай!
Лорд Байрон
Тайный Совет Шотландии, со времени объединения королевств практически
ставший верховным судилищем этой страны, являясь вместе с тем и высшим органом
исполнительной власти, собрался в старинном готическом зале, примыкающем к
зданию парламента в Эдинбурге. Когда генерал Грэм вошел в этот зал и занял свое
место за столом среди членов Совета, все было готово к открытию заседания.
- Сегодня вы доставили нам, генерал, немало дичи, - сказал
председательствующий в Совете важный сановник. - Здесь и трус, чтобы признаться
во всем, здесь и задорный боевой петушок, который будет отчаянно защищаться, а
как, генерал, прикажете называть третьего?
- Отбрасывая иносказания, я попросил бы вашу светлость назвать его
человеком, в котором я лично принимаю участие.
- И вдобавок - вигом? - заметил сановник, высовывая язык, и без того
слишком толстый, чтобы помещаться во рту, и скривив свое грубое, отталкивающее
лицо в усмешке, которая как нельзя больше к нему подходила.
- Если ваша светлость на этом настаивает, то и вигом, каковым ваша
светлость также изволили быть в тысяча шестьсот сорок первом году, - сказал
Клеверхауз с обычной для него невозмутимой учтивостью.
- Ага, герцог, попались! - пошутил один из членов Совета.
- Да, да... - ответил герцог, смеясь. - Впрочем, после Драмклога с нашим
генералом нельзя разговаривать. Ну что же, начнем, пожалуй. Введите
арестованных, а вы, господин секретарь, огласите протокол.
Секретарь прочитал документ, в котором говорилось, что генерал Грэм
Клеверхауз и лорд Эвендел берут на себя поручительство в том, что Генри Мортонмладший
из Милнвуда уедет за границу и будет оставаться в чужих краях до тех
пор, пока не последует изъявление воли его величества, принимая во внимание, что
вышепоименованный Генри Мортон участвовал в последнем восстании. В случае
нарушения названным Генри Мортоном вышеозначенного условия его поручители
уплачивают по десяти тысяч меркое, а сам виновный подлежит смертной казни.
- Принимаете ли вы на этих условиях королевскую милость, мистер Мортон? -
спросил герцог Лодердейл, председательствовавший в Совете.
- Мне ничего иного не остается, милорд, - ответил Мортон.
- В таком случае потрудитесь подписать протокол.
Мортон молча подписал протокол, хорошо понимая, что с ним поступили
исключительно мягко, если учесть обстоятельства его дела.
Мак-Брайер, которого в этот самый момент внесли привязанным к стулу, так
как от слабости он не мог стоять на ногах, увидев, что Мортон ставит свою
подпись под какой-то бумагой, решил, что это акт отречения.
- Он довершил свою измену нашему делу, он признал бренную власть земного
тирана! - воскликнул он, тяжко вздыхая. - Закатившаяся звезда! Закатившаяся
звезда!
- Помолчите, сударь, - сказал герцог, - и приберегите дыхание, чтобы дуть
на собственную похлебку; вы ее найдете чертовски горячей, обещаю вам. Позвать
сюда того парня, в котором есть, как кажется, крупица здравого смысла.
Перескочит канаву одна овца - за ней пойдут и другие.
Ввели Кадди; он не был связан, но его сопровождали два стражника с
алебардами. Кадди подвели к столу, рядом с которым сидел Эфраим Мак-Брайер. В
умоляющем взоре бедного парня, устремленном на сидящих за судейским столом,
можно было прочитать ужас, внушаемый ему могущественными людьми, пред которыми
он предстал, сострадание к товарищам по несчастью и страх перед грозившим ему
наказанием. Неуклюже, по-деревенски, он отвесил множество подобострастных
поклонов и замер в ожидании грозившей обрушиться на него бури.
"Находились ли вы на поле сражения у Босуэлского моста? " - последовал
первый вопрос, прогремевший в его ушах.
Кадди собрался было отвечать отрицательно, но, подумав немного, сообразил,
что если он будет изобличен во лжи, то это обойдется ему, пожалуй, недешево;
поэтому он с чисто каледонской уклончивостью ответил:
- Не могу сказать точно, может, и был.
- Отвечай прямо, мошенник, был или не был? Ты же знаешь, что был.
- Не мне возражать вашей светлости, - ответил на это Кадди.
- Я спрашиваю еще раз, были ли вы на Босуэлском мосту? Да или нет? -
сказал герцог, теряя терпение.
- Дорогой сэр, - продолжал упорствовать Кадди, - разве удержишь в памяти,
где ты побывал за свою жизнь?
- Говори, негодяй! - вскричал генерал Дэлзэл. - Или я вышибу тебе зубы
эфесом вот этой шпаги! Неужели ты думаешь, что мы будем топтаться на месте,
хитрить и возиться с тобой целый день, как борзые, выслеживающие зайца?
(Передают, что генерал во время допроса ударил одного из пленных вигов эфесом
своей шпаги, и притом так сильно, что у того хлынула из носу кровь. Этот
бесчеловечный поступок был вызван якобы словами пленника, бросившего в лицо
этому надменному старому воину, что он зверь из Московии, привыкший жарить
живьем людей. Дэлзэл долгое время находился на русской службе, которая в то
время отнюдь не была школой гуманности. (Прим. автора.))
- Когда так, - сказал Кадди, - раз вам хочется этого, пишите: я не
отрицаю, что побывал в этом месте.
- Итак, - сказал герцог, - как вы считаете, является ли участие в этой
битве государственным преступлением?
- Как же мне высказать свое мнение, сударь, - ответил осмотрительный
пленник, - если дело идет о том, быть ли мне вздернутым или нет? Но не думаю,
чтобы это было хоть чуточку лучше.
- Лучше, чем что?
- Чем преступление, как изволит говорить ваша светлость, - ответил Кадди.
- Вот это называется говорить дело, - заявил его светлость. - Были бы вы
довольны, если бы король даровал вам милость и прощение за ваше участие в мятеже
при условии, что отныне вы станете посещать церковь и молиться за короля?
- С удовольствием, сэр, - ответил не слишком твердый в своих убеждениях
Кадди, - и готов выпить в придачу за его здоровье, если эль будет хороший.
- Каков! - заметил герцог. - Вот это малый сговорчивый. Что же довело тебя
до этой беды, приятель?
- Дурной пример, сэр, - отвечал Кадди, - и еще виновата, с позволения
вашей светлости, моя старая, выжившая из ума матушка.
- Ну, Бог с тобою, приятель, - ответил на это герцог, - остерегайся в
будущем дурного совета. Мне сдается, что ты не таков, чтобы изменить по
собственному почину. Записать в протокол, что он освобождается от наказания.
Поднесите поближе этого негодяя на стуле.
Мак-Брайера перенесли на то место, где обычно ставили подсудимых для
допроса.
- Находились ли вы на поле сражения у Босуэлского моста? - последовал тот
же вопрос, что был задан и Кадди.
- Находился, - ответил пленник смелым и решительным тоном.
- Вы были вооружены?
- Нет, не был, я присутствовал в качестве проповедника слова Божия, чтобы
ободрять тех, кто обнажил меч в защиту дела Господня.
- Иными словами, чтобы помогать мятежникам и их подстрекать? - спросил
герцог.
- Ты сказал истинно, - ответил на это пленник.
- Хорошо, - продолжал допрашивающий. - Нам желательно знать, видели ли вы
среди мятежников Джона Белфура Берли? Вы его, надо полагать, знаете?
- Возношу свою благодарность Господу, что знаю его, - ответил Мак-Брайер,
- он ревностный и истинно верующий христианин.
- А где и когда вы видели в последний раз эту благочестивую личность? -
последовал новый вопрос.
- Я здесь, чтобы отвечать за себя, - заявил с тем же бесстрашием Эфраим
Мак-Брайер, - а не затем, чтобы предавать в ваши руки других.
- Мы найдем способ развязать вам язык, - пригрозил Дэлзэл.
- Если вы найдете способ заставить его вообразить, что он на их
молитвенном сборище, его язык развяжется и без нас, - заметил Дэлзэлу Лодердейл.
- Послушайте, юноша, отвечайте добром: вы слишком молоды, чтобы взваливать на
себя такое тяжкое бремя.
- Я презираю ваши угрозы, - бросил в ответ Мак-Брайер. - Это не первое мое
заточение, и не впервые я принимаю страдания; и как бы молод я ни был, я прожил
достаточно долго, чтобы знать, как надлежит умереть, когда меня призовет
Господь.
- Допустим, что так; но если вы будете и дальше упрямиться, вам придется
подвергнуться кое-каким неприятностям, и вас ожидает нелегкая смерть, - сказал
Лодердейл и позвонил в маленький колокольчик, стоявший перед ним на столе.
По этому знаку раздвинулся малиновый занавес, закрывавший нишу или,
вернее, одно из тех углублений в стене, которыми изобилует готическая
архитектура, и перед глазами присутствующих предстал палач - высокий, страшный,
уродливый человек. Он стоял за дубовым столом, на котором лежали тиски для
сдавливания пальцев и железный футляр, носивший название шотландского сапога, -
приспособление, применявшееся в те жестокие времена для пытки допрашиваемых.
Мортон, не ожидавший увидеть такое жуткое зрелище, содрогнулся от ужаса. Нервы
Мак-Брайера оказались более крепкими. Он спокойно взглянул на это страшное
орудие пытки, и если сама природа заставила его кровь отхлынуть на секунду от
щек, душевная стойкость принудила ее с еще большей энергией снова прилить к
лицу.
- Известно ли вам, кто это? - спросил Лодердейл тихим, глухим голосом,
перешедшим под конец фразы в шепот.
- Полагаю, - ответил Мак-Брайер, - что это гнусный исполнитель ваших
кровожадных приговоров над страдальцами Божьими. Я одинаково презираю и вас, и
его, и благодарю Господа, что мне так же мало страшны мучения, которые этот
человек может мне причинить, как приговор, который вы можете мне вынести. Кровь
и плоть мои могут содрогаться под тяжестью мук, на которые в вашей власти меня
обречь, мое хрупкое естество может проливать слезы и испускать крики, но душа
моя прочно утверждена на скале вечности.
- Выполняй свое дело, - приказал палачу герцог.
Палач подошел; он спросил хриплым, отвратительным голосом, какую ногу
преступника он должен зажать первою.
- Пусть сам выбирает, - ответил герцог, - я готов пойти на любое
благоразумное его решение.
- Поскольку решение предоставляется мне, - заявил узник, вытягивая вперед
правую ногу, - берите лучшую: я охотно жертвую ею делу, за которое принимаю
страдания (Так ответил Джеймс Митчел, подвергнутый пытке шотландским сапогом за
покушение на жизнь архиепископа Шарпа. (Прим. автора.)).
Палач вместе с помощником заключил ногу пленника в тесный железный сапог,
вставил между коленом и краем сапога клин из того же металла и с молотом в руках
замер в ожидании приказаний. Хорошо одетый человек, по профессии врач, подошел с
противоположной стороны к стулу, к которому был привязан Мак-Брайер, взял его
руку в свою, нащупал пульс и приготовился наблюдать за тем, чтобы пытка
протекала в соответствии с физическими возможностями его пациента. По окончании
этих приготовлений председатель Совета тем же мрачным и глухим голосом повторил
свой вопрос:
- Где и когда вы в последний раз видели Джона Белфура Берли?
Вместо ответа узник, возведя к небу глаза и как бы моля его о ниспослании
ему силы, прошептал несколько слов; последние из них были ясно слышны:
-...Ты сказал, что в день власти твоей народ твой пребудет в готовности.
Герцог Лодердейл обвел взглядом членов Совета, как бы спрашивая их мнение;
прочитав в их глазах согласие, он кивнул палачу, молот которого тотчас же
опустился на клин; загнанный между коленом и краем сапога, он причинил страшную
боль, как это можно было судить по лицу пытаемого, ставшего сразу багровым.
Палач снова поднял свой молот и приготовился ко второму удару.
- Может быть, вы теперь скажете, - повторил герцог Лодердейл, - где и
когда вы в последний раз видели Белфура Берли?
- Вы уже слышали мой ответ, - решительно и твердо сказал несчастный
страдалец, и сейчас же молот опустился во второй раз. За вторым ударом
последовал третий, потом четвертый. При пятом ударе, когда палач вставил клин
больших размеров, Мак-Брайер испустил душераздирающий крик.
Мортон, в котором кипела кровь при виде этих нечеловеческих истязаний, не
мог дольше сдерживаться; он вскочил, чтобы броситься вперед и помешать палачу,
забыв о том, что безоружен и что в его положении требуется особая осторожность.
Клеверхауз, заметив его волнение, схватил его за плечо и силою удержал на месте.
Удерживая его одною рукой и прикрывая его рот другою, он шепнул ему на ухо:
- Вспомните, ради Бога, где вы находитесь!
Это движение Мортона, к счастью для него, осталось незамеченным, так как
внимание членов Совета было полностью поглощено разыгравшейся перед ними жуткой
сценой.
- Все, - сказал врач, - он потерял сознание: человеческая природа не в
состоянии вынести большего.
...Закладка в соц.сетях
