Жанр: Классика
Пуритане
...льница по причине ее беспечного нрава. Тут были
еще молотильщик, седой пастух, на попечении которого находилось стадо коров, и
только что нанятый пахарь Кадди со своей матерью. Остальные работники поместья
Милнвуд жили своим хозяйством и были счастливы хотя бы уже потому, что свою
столь же простую еду могли есть спокойно и досыта, избавленные от наблюдения
острых и жадных серых глазок Милнвуда, которые измеряли, казалось, количество
пищи, проглатываемой каждым из его подчиненных, и следили за каждым куском ее от
губ до желудка. Это пристальное наблюдение было явно не в пользу Кадди, который
вследствие быстроты, с какою исчезало перед ним все съестное, вызвал неприязнь в
своем новом хозяине. Милнвуд то и дело отводил глаза от не в меру усердного
едока, чтобы устремить негодующий взгляд на племянника, отвращение которого к
сельским работам было главной причиной необходимости в пахаре и на которого
ложилась прямая ответственность за наем этого чудовищного обжоры.
"И еще платить тебе жалованье? Черта с два! - думал Милнвуд. - За неделю
ты у меня наешь больше, чем наработаешь в месяц".
Эти невеселые размышления были прерваны громким и настойчивым стуком в
ворота. Повсюду в Шотландии было принято во время обеда держать ворота усадьбы,
а если их не было, то входную дверь в доме накрепко запертыми, и только важные
гости или те, кого привело неотложное дело, позволяли себе домогаться, чтобы их
приняли в эту пору (Это было правилом хорошего тона. (Прим. автора.)). Вот
почему и хозяев, и домочадцев удивил неожиданный стук, и так как времена были
смутные, он даже немного встревожил их, тем более что колотили в ворота властно
и очень настойчиво. Миссис Уилсон встала из-за стола и собственною персоной
поспешила к воротам; но, разглядев через щелку, которая для этого прорезалась в
дверях большинства шотландских домов, кто виновники грохота, торопливо
возвратилась назад, объятая ужасом и всплескивая руками: "Красные куртки,
красные куртки! "
- Эй, Робин! Пахарь, как тебя там? Молотильщик! Племянник Гарри! Откройте
ворота, да поскорее! - восклицал старый Милнвуд, поспешно хватая и засовывая в
карман две-три серебряные ложки, которыми был сервирован верхний конец стола,
тогда как ниже солонки полагались лишь честные роговые. - Будьте приветливы,
господа, ради самого Бога, будьте приветливы с ними; им недолго и покалечить
нас. О, мы ограблены, мы ограблены!
Пока слуги отворяли ворота и впускали солдат, отводивших душу проклятиями
и угрозами по адресу тех, кто заставил их зря прождать столько времени, Кадди
успел шепнуть на ухо матери:
- А теперь, сумасшедшая вы старуха, молчите, как рыба или как я молчал до
этой поры, и дайте мне говорить за вас. Я не желаю совать свою шею в петлю из-за
болтовни старой бабы, даже если она моя мать.
- Я помолчу, золотко, чтобы не напортить тебе, - зашептала в ответ старая
Моз. - Но помни, золотко мое, кто отречется от слова, от того и слово
отречется...
Поток ее увещаний был остановлен появлением четырех лейб-гвардейцев во
главе с Босуэлом.
Они вошли, производя страшный грохот подкованными каблуками необъятных
ботфортов и волочащимися по каменному полу длинными, с широким эфесом, тяжелыми
палашами. Милнвуд и домоправительница тряслись от страха, так как хорошо знали,
что такие вторжения обычно сопровождаются насилиями и грабежами. Генри Мортону
было не по себе в силу особых причин: он твердо помнил, что отвечает перед
законом за предоставление убежища Берли. Сирая и обездоленная вдова Моз Хедриг,
опасаясь за жизнь сына и одновременно подхлестываемая своим неугасимым ни при
каких обстоятельствах пылом, упрекала себя за обещание молча сносить
надругательства над ее религиозными чувствами и потому волновалась и мучилась.
Остальные слуги дрожали, поддавшись безотчетному страху. Один Кадди, сохраняя на
лице выражение полнейшего безразличия и непроницаемой тупости, чем шотландские
крестьяне пользуются порою как маской, за которой обычно скрываются сметливость
и хитрость, продолжал усердно расправляться с похлебкой. Придвинув миску, он
оказался полновластным хозяином ее содержимого и вознаградил себя среди
всеобщего замешательства семикратною порцией.
- Что вам угодно, джентльмены? - спросил Милнвуд, униженно обращаясь к
представителям власти.
- Мы прибыли сюда именем короля, - ответил Босуэл. - Какого же черта вы
заставили нас так долго торчать у ворот?
- Мы обедали, и дверь была на запоре, как это принято у здешних хозяев.
Когда бы я знал, что у ворот - верные слуги нашего доброго короля... Но не
угодно ли отведать элю, или, быть может, бренди, или чарку канарского, или
кларета? - спросил он, делая паузу после каждого предложения не менее
продолжительную, чем скаредный покупщик на торгах, опасающийся переплатить за
облюбованную им вещь.
- Мне кларета, - сказал один из солдат.
- А я предпочел бы элю, - сказал второй, - разумеется, если этот напиток и
впрямь в близком родстве с Джоном Ячменным Зерном.
- Лучшего не бывает, - ответил Милнвуд, - вот о кларете я не могу, к
несчастью, сказать то же самое. Он жидковат и к тому же слишком холодный.
- Дело легко поправимое, - вмешался третий солдат, - стакан бренди на три
стакана вина начисто снимает урчание в животе.
- Бренди, эль, Канарское или кларет? А мы отведаем всего понемногу, -
изрек Босуэл, - и присосемся к тому, что окажется лучшим. Это не лишено смысла,
хоть и сказано каким-то распроклятым шотландским вигом.
Поспешно, хотя и не без дрожи в руках, Милнвуд вытащил из кармана два
увесистых, громадных ключа и вручил их домоправительнице.
- Домоправительница, - заявил Босуэл, придвигая стул и бесцеремонно
усаживаясь, - не слишком молода и не такая уж раскрасавица, чтобы кто-нибудь
испытывал искушение сопровождать ее в погреб, и, черт меня побери, не вижу тут
никого, кто бы мог ее заменить. Это что? (Шаря вилкой в миске с похлебкой и
вылавливая баранье ребрышко.) Никак, мясо? Я возьму, пожалуй, кусочек-другой! Но
оно жесткое, словно его произвела на свет сама чертова матушка!
- Если в доме найдется что-нибудь получше, сэр... - забеспокоился Милнвуд,
встревоженный этими симптомами неудовольствия.
- Нет, нет, нам не до этого, - сказал Босуэл, - пора переходить к делу. Вы
посещаете Паундтекста, пресвитерианского пастора, не так ли, мистер Мортон?
Мистер Мортон поспешил утвердительно ответить на этот вопрос и начал
торопливо оправдываться:
- Согласно индульгенции, дарованной его всемилостивейшим величеством и
нашим правительством, - ведь я ни за что не сделал бы ничего не дозволенного
законом; и потом, знаете, я вовсе не против умеренного епископства: я человек
деревенский, а наши пасторы будут попроще, так что их проповеди как-то понятнее;
и, с вашего разрешения, сэр, эта мера правительства сберегла немало денег
стране.
- Ладно, меня это нисколько не касается, - отозвался Босуэл, - они
получили индульгенцию, и делу конец; что до меня, то, если бы я сочинял законы,
ни один лопоухий поп изо всей этой своры никогда бы не лаял с кафедры в нашей
Шотландии. Впрочем, я повинуюсь приказам. А, вот и напитки: ставьте-ка их сюда,
матушка, да поближе.
Он вылил добрую половину бутылки, вмещавшей целую кварту кларета, в
деревянную чашку и осушил ее до последней капли.
- Вы зря хулили свое вино, друг мой; оно превосходно и лучше вашего
бренди, но и бренди совсем недурное. Давайте-ка выпьем с вами за здоровье его
величества короля!
- С удовольствием, - сказал Милнвуд, - но я, знаете, не пью ничего, кроме
эля, кларета держу самую малость для моих достопочтенных друзей.
- Вроде меня, не так ли? - заметил Босуэл. - Раз так, - продолжал он,
протягивая бутылку Генри, - раз так, молодой человек, за здоровье его величества
короля!
Генри молча наполнил вином стакан средних размеров, не обратив внимания на
толчки и намеки дяди, как видно желавшего, чтоб он последовал его примеру и
предпочел пиво кларету.
- Превосходно, - сказал Босуэл. - Ну, а как обстоят дела с остальными? Что
там за старуха? Дайте и ей стакан бренди, пусть и она выпьет за здоровье его
величества.
- С позволения вашей чести, - произнес Кадди, устремив на Босуэла тупой и
непроницаемый взгляд, - это моя матушка, сударь; она такая же глухая, как КораЛинн,
и, как ни бейся, ей все равно ничего не втолкуешь. С позволения вашей
чести, я охотно выпью вместо нее за здоровье нашего короля и пропущу столько
стаканчиков бренди, сколько вам будет угодно.
- Готов поклясться, парень говорит сущую правду! - воскликнул Босуэл. - Ты
и впрямь похож на любителя пососать бренди. Вот и отлично, не теряйся, приятель!
Где я, там всего вволю. Том, налей-ка девчонке добрую чарочку, хоть она, как мне
сдается, неряха и недотрога. Ну что ж, выпьем еще и эту чарку - за нашего
командира, полковника Грэма Клеверхауза! Какого черта ворчит эта старая? По виду
она из самых отъявленных вигов, какие когда-либо жили в горах. Ну как, матушка,
отрекаетесь ли вы от своего ковенанта?
- Какой ковенант изволит ваша честь разуметь? Существует ковенант труда,
существует и ковенант искупления. - поторопился вмешаться Кадди.
- Любой ковенант, все ковенанты, какие только ни затевались, - ответил
сержант.
- Матушка! - закричал Кадди в самое ухо Моз, изображая, будто имеет дело с
глухою. - Матушка, джентльмен хочет узнать, отрекаетесь ли вы от ковенанта
труда?
- Всей душой, Кадди, - ответила Моз, - и молю Господа Бога, чтобы он
уберег меня от сокрытой в нем западни.
- Вот тебе на, - заметил Босуэл, - не ожидал, что старуха так здорово
вывернется. Ну... выпьем еще разок круговую, а потом к делу. Вы уже слышали,
полагаю, об ужасном и зверском убийстве архиепископа Сент-Эндрю? Его убили
десять или одиннадцать вооруженных фанатиков.
Все вздрогнули и переглянулись; наконец Милнвуд нарушил молчание:
- Мы уже слышали об этом несчастье, но надеялись, что слух о нем ложен.
- Вот опубликованное сегодня официальное сообщение. Я хочу знать, старина,
что вы думаете об этом.
- Что я думаю, сэр? Все, что соблаговолит думать Тайный совет, -
пробормотал Милнвуд.
- Я желаю, друг мой, чтобы вы высказались с большей определенностью, -
произнес повелительным тоном драгун.
Глаза Милнвуда впились в бумагу, чтобы поспешно извлечь из нее наиболее
сильные выражения, которыми она изобиловала, в чем немало ему помогло то
обстоятельство, что она была отпечатана жирным шрифтом.
- Я думаю, что это - кровавое и мерзостное... убийство и злодейство...
измышленное адской и неумолимой жестокостью... в высшей степени отвратительное,
и что это позор для нашей страны.
- Хорошо сказано, старина! - одобрительно заметил допрашивающий. - Я рад
вашим благонамеренным взглядам. Вы обязаны мне благодарственной чашей за все,
чему я вас научил. Нет, дружок, ты выпьешь со мной свое собственное Канарское -
кислому элю совсем не место в столь верноподданном желудке. А теперь ваша
очередь, молодой человек; что вы думаете об интересующем меня деле?
- Я бы не обинуясь ответил на это, - сказал Генри, - если бы знал, на
основании каких полномочий вы устроили этот допрос?
- Сохрани и помилуй нас Боже! - заволновалась старая домоправительница. -
Говорить такие вещи солдату, когда всему свету известно, что с любым мужчиной, и
с любой женщиной, и со скотиною, и со всем остальным они поступают как им
захочется!
Старый Милнвуд с не меньшим ужасом воспринял дерзость племянника:
- Опомнитесь, сударь, и соблаговолите отвечать джентльмену как полагается.
Или вы намерены оскорблять королевскую власть в лице сержанта лейб-гвардии?
- Молчать! - вскричал Босуэл, ударяя кулаком по столу. - Молчать и слушать
меня. Вы спрашиваете, располагаю ли я полномочиями, чтобы учинять вам допрос,
сэр, - сказал он, обращаясь к Генри. - Моя кокарда и мой палаш - вот мои
полномочия, и притом несравненно более веские, нежели те, которыми старый Нол
снабжал некогда круглоголовых; впрочем, если вы горите желанием узнать об этом
подробнее, вам не возбраняется заглянуть в приказ, изданный Тайным советом и
поручающий офицерам и солдатам его величества производить обыски, а также
допрашивать и задерживать подозрительных лиц. Вот на каком основании я повторно
обращаю к вам тот же вопрос: что вы думаете об убийстве архиепископа Шарпа? Это
пробный камень новейшего образца, и на нем мы испытываем металл, из которого
отлиты наши люди.
Генри, обдумав положение, успел прийти к выводу, что было бы неразумно
подвергать риску благополучие всего дома, оказывая сопротивление тиранической
власти, доверенной таким решительным и грубым рукам. Поэтому он внимательно
прочел сообщение об убийстве примаса и спокойно ответил:
- Скажу не колеблясь, что исполнители этого злодейского преступления
содеяли безрассудное и вредное дело, о котором я сожалею тем более, что предвижу
в качестве последствий его гонения на многих ни в чем не повинных людей, столь
же непричастных к нему и столь же далеких от его одобрения, как далек от этого,
скажем, я.
Пока Генри произносил эти слова, Босуэл, не сводивший с него своего
острого взгляда, припомнил наконец, где он видел те же черты лица.
- Так вот оно что! Капитан Попки! Старый приятель! Да ведь нам с вами
довелось уже как-то встретиться, и вы, помнится, были в весьма подозрительном
обществе.
- Однажды я вас действительно видел, - ответил Генри, - это было в
трактире, в городке ***.
- А с кем вы покинули этот трактир, мой мальчик? Не с Джоном ли Белфуром
Берли, одним из убийц архиепископа?
- Да, я покинул трактир с названным вами лицом, - ответил Генри, - я счел
бы недостойным отрицать это, но тогда я не знал, что Белфур - убийца примаса,
как не знал и того, что свершилось это ужасное преступление.
- Боже спаси и помилуй меня! Я разорен! Разорен окончательно и
бесповоротно! Он пустил меня по миру! - принялся причитать старый Милнвуд. -
Язык этого молодца будет звенеть без умолку, пока его голова не скатится с плеч!
Он добьется своего: они отнимут все, что у меня есть, вплоть до серого плаща,
прикрывающего мне спину!
- Но вы знали, что Берли, - продолжал Босуэл, обращаясь к Генри и оставляя
без внимания горестные восклицания его дяди, - вы знали, что Берли - объявленный
вне закона мятежник, а также преступник; вы знали о запрещении иметь дело с
подобными личностями, вы знали, что вам, как верноподданному, возбраняется
укрывать или снабжать чем бы то ни было этого изобличенного властями
государственного преступника, а также общаться с ним, сноситься устно, письменно
или через третьих лиц, возбраняется под угрозой строжайшего наказания доставлять
ему пищу, питье, кров, убежище или прочие средства к существованию, - обо всем
этом вы знали и тем не менее преступили закон.
Генри молча слушал Босуэла.
- Где вы расстались с ним? На большой дороге или, чего доброго, укрыли его
в этом доме?
- В этом доме! - вскричал Милнвуд. - Да я бы свернул ему шею, если бы он
осмелился привести ко мне в дом государственного преступника.
- А он? Решится ли он утверждать, что не сделал этого? - спросил Босуэл.
- Поскольку мне вменяется это в вину, - ответил Генри, - вы не без
удовольствия услышите от меня признание, которым я изобличу себя.
- О мои милнвудские земли! О кровные мои земли! Двести лет вы находились
во владении Мортонов! - восклицал его дядюшка. - Где они, эти земли? Они были,
да сплыли, они рассыпаются в прах, и пахота, и угодья, и поля, и заливные луга у
реки!
- Нет, сэр, - сказал Генри, - вы не пострадаете из-за меня. Я один, -
продолжал он, повернувшись к Босуэлу, - я один, без каких-либо соучастников,
приютил этого человека на ночь, ибо Берли - старый боевой товарищ отца. Я сделал
это не только без ведома дяди, но, больше того, наперекор его прямым
приказаниям. Надеюсь, что, если этих слов достаточно для моего осуждения, их
достаточно и для доказательства невиновности дяди.
- Молодой человек, - сказал сержант более мягким тоном, - вы производите
приятное впечатление, и я вас жалею; да и ваш дядюшка - славный и весьма храбрый
старикан, который, я вижу, больше любит гостей, чем себя, так как, потчуя нас
отменным вином, сам довольствуется дрянным элем, - расскажите все, что вы знаете
относительно этого Берли, что сказал он вам на прощание, куда отправился и где
его можно искать; и, черт подери, я закрою глаза на ваше участие в этом деле,
насколько позволит мой долг. За голову этого окаянного вига дают тысячу мерков;
ах, если б только напасть на его след! Ну, не будем тянуть! Где вы расстались с
ним?
- Извините, но я не могу ответить на ваш вопрос, сударь, - сказал Мортон,
- те же обстоятельства, которые принудили меня предоставить ему ночлег, несмотря
на значительный риск для меня и моих друзей, требуют, чтобы я свято хранил его
тайну, в случае если бы он и в самом деле доверился мне.
- Значит, вы не желаете отвечать? - спросил Босуэл.
- Мне нечего вам ответить, - сказал Генри.
- Быть может, я смогу подсказать вам ответ, приложив кусочек зажженного
фитиля к вашим пальцам, - проговорил Босуэл.
- Ради всего святого, сударь, - взмолилась старая Элисон, обращаясь к
Милнвуду, - дайте им денег - они только этого и хотят! Они замучают мистера
Генри, а потом наступит и ваш черед!
Милнвуд в смятении и душевной горести разразился сетованиями и стонами;
наконец голосом человека, испускающего последний вздох, он воскликнул:
- Если ф... ф... фунтов двадцать покончат с этим тягостным делом...
- Хозяин, - вкрадчиво сказала Босуэлу Элисон, - даст двадцать фунтов
стерлингов...
- Двадцать шотландских фунтов, вы, старая сука! - завопил Милнвуд;
скаредность заставила его забыть о пуританской точности в выражениях и об
обычной вежливости в обращении к домоправительнице.
- Фунтов стерлингов, - продолжала настаивать Элисон, - если вы согласитесь
снисходительно отнестись к проступку нашего мальчика; ведь он упрямец, и вы
можете резать его на куски, и все же не вырвете у него ни одного слова; я
уверена, что если вы даже припалите ему его пальчики, то и от этого вам большого
прибытку не будет!
- Так, так, - сказал Босуэл, колеблясь, - право, не знаю, что делать;
большинство моих однополчан взяли бы деньги, а заодно прихватили бы с собой и
арестованного, но у меня есть совесть, и если ваш хозяин присоединяется к вашему
предложению и готов поручиться за своего племянника, если к тому же весь дом
даст присягу, я, право, не знаю...
- Да, да, сударь! Разумеется, сударь! - вскричала миссис Уилсон. - Любую
присягу, любую клятву, какую вам будет угодно! - И, повернувшись к хозяину, она
зашептала: - Идите, сударь, поторапливайтесь, несите поскорей деньги, или у нас
на глазах они сожгут дотла дом. Побуждаемый жестокой необходимостью, старый
Милнвуд окинул горестным взглядом свою советчицу и пошел, как фигурка в
голландских часах, выпускать на свободу своих заключенных в темнице ангелов.
Между тем сержант Босуэл принялся приводить к присяге остальных обитателей
усадьбы Милнвуд, проделывая это, само собой, с почти такой же торжественностью,
как это производят сейчас в таможнях его величества.
- Ваше имя, женщина?
- Элисон Уилсон, сударь.
- Вы, Элисон Уилсон, торжественно клянетесь, подтверждаете и заявляете,
что считаете противозаконным для верноподданного вступать под предлогом
церковной реформы или под каким-либо иным в какие бы то ни было лиги и
ковенанты...
В это мгновение церемонию присяги нарушил спор между Кадди и его матерью,
которые долго шептались и вдруг стали изъясняться во всеуслышание.
- Помолчите вы, матушка, помолчите! Они не прочь кончить миром. Помолчите
же наконец, и они отлично поладят друг с другом.
- Не стану молчать, Кадди, - ответила Моз. - Я подыму свой голос и не буду
таить его; я изобличу человека, погрязшего во грехе, даже если он облачен в
одежду алого цвета, и мистер Генри будет вырван словом моим из тенет птицелова.
- Ну, понеслась, - сказал Кадди, - пусть удержит ее, кто сможет, я уже
вижу, как она трясется за спиною драгуна по дороге в Толбутскую тюрьму; и я уже
чувствую, как связаны мои ноги под брюхом у лошади. Горе мне с нею! Ей только
приоткрыть рот, а там - дело конченое! Все мы пропащие люди, и конница и пехота!
- Неужто вы думаете, что сюда можно явиться... - заторопилась Моз; ее
высохшая рука тряслась в такт с подбородком, ее морщинистое лицо пылало отвагой
религиозного исступления; упоминание о присяге освободило ее от сдержанности,
навязанной ей собственным благоразумием и увещаниями Кадди. - Неужто вы думаете,
что сюда можно явиться с вашими убивающими душу живую, святотатственными,
растлевающими совесть проклятиями, и клятвами, и присягами, и уловками, со
своими тенетами, и ловушками, и силками? Но воистину всуе расставлены сети на
глазах птицы.
- Так вот оно что, моя милая! - сказал сержант. - Поглядите-ка, вот где,
оказывается, всем вигам виг! Старуха обрела и слух, и язык, и теперь уже мы
глохнем от ее крика. Эй, ты, успокойся! Не забывай, старая дура, с кем говоришь.
- С кем говорю! Увы, милостивые государи, вся скорбная наша страна слишком
хорошо знает, кто вы такие. Злобные приверженцы прелатов, гнилые опоры
безнадежного и безбожного дела, кровожадные хищные звери, бремя, тяготящее
землю...
- Клянусь спасением души! - воскликнул Босуэл, охваченный столь же
искренним изумлением, как какой-нибудь дворовый барбос, когда на него
наскакивает куропатка, защищающая своих птенцов. - Ей-богу, никогда я еще не
слыхивал таких красочных выражений! Не могли бы вы добавить еще что-нибудь в
этом роде?
- Добавить еще что-нибудь в этом роде? - подхватила Моз и, откашлявшись,
продолжала: - О, я буду ратовать против вас еще и еще. Филистимляне вы и идумеи,
леопарды вы и лисицы, ночные волки, что не гложут костей до утра, нечестивые
псы, что умышляют на избранных, бешеные коровы и яростные быки из страны, что
зовется Васан, коварные змеи, и сродни вы по имени и по природе своей большому
красному дракону. (Откровение святого Иоанна, глава двенадцатая, стих третий и
четвертый.)
Тут старая женщина остановилась - не потому, разумеется, что ей нечего
было добавить, но чтобы перевести дух.
- К черту старую ведьму! - воскликнул один из драгун. - Заткни ей рот
кляпом, и прихватим ее с собой в штаб-квартиру.
- Постыдись, Эндрю, - отозвался Босуэл, - ты забываешь, что наша старушка
принадлежит к прекрасному полу и всего-навсего дала волю своему язычку. Но
погодите, дорогая моя, ни один васанский бык и ни один красный дракон не будет
столь терпелив, как я, и не сетуйте, если вас передадут в руки констебля, а он
вас усадит в подобающее вам кресло. А пока что я должен препроводить молодого
человека к нам в штаб-квартиру. Я не могу доложить моему офицеру, что оставил
его в доме, где мне пришлось столкнуться лишь с изменой и фанатизмом.
- Смотрите, матушка, что вы наделали, - зашептал Кадди, - филистимляне,
как вы их окрестили, собираются взять с собой мистера Генри, и все ваша дурацкая
болтовня, черт бы ее побрал.
- Придержи язык, трус, - огрызнулась Моз, - и не суйся со своими упреками!
Если ты и эти ленивые объедалы, что расселись здесь, пуча глаза, как корова,
раздувшаяся от клевера, приметесь ратовать руками за то, за что я ратовала
языком, им не утащить в тюрьму этого драгоценного юношу.
Пока происходил этот диалог, солдаты успели окружить своего пленника. Но
тут вошел Милнвуд; встревоженный тем, что увидел, он поспешил, хотя и не без
тяжких вздохов, протянуть Босуэлу кошелек с золотом, которое он обязался внести
как выкуп за племянника. Сержант взял кошелек с видом полного равнодушия,
взвесил его в руке, подбросил вверх и поймал на лету, затем покачал головой и
сказал:
- В этом гнездышке с желтыми птенчиками много веселых и беззаботных ночей,
но, черт побери, мне не хочется рисковать ради них - уж слишком громко
разглагольствовала тут эта старуха, и к тому же перед столькими свидетелями.
Послушайте, старина, я обязан доставить вашего племянника в штаб-квартиру, а
потому не могу, по совести, взять сверх того, что полагается за хорошее
обращение с арестованным.
Развязав кошелек, он дал солдатам по золотому, взяв себе три.
- Теперь, - сказал он, - вы можете утешаться сознанием, что ваш
родственник, юный Капитан Попки, в хороших руках и что с ним будут учтивы и
обходительны. Остаток денег я вам возвращаю.
Милнвуд жадно протянул руку.
- Только вы, конечно, осведомлены, - продолжал Босуэл, играя по-прежнему
кошельком, - что всякий землевладелец отвечает за добропорядочность и
верноподданническое поведение своих домочадцев и слуг, а также что мои товарищи
и подчиненные отнюдь не обязаны умалчивать о превосходной проповеди, которую мы
выслушали от этой старой и закоснелой пуританки в клетчатом пледе; и я вас
заранее предупреждаю, что, если кто-нибудь донесет о случившемся, Тайный совет
наложит на вас изрядный денежный штраф.
- Мой добрый сержант, мой дорогой и уважаемый капитан, - воскликнул вконец
перепуганный скряга, - я ручаюсь, что в моем доме нет никого, кто мог бы нанести
вам оскорбление!
- Ошибаетесь, - отозвался Босуэл, - сейчас вы услышите, как она примется
ратовать, - она сама называет так свои разглагольствования. Ну, приятель, -
бросил он Кадди, - отойди-ка в сторонку, и пусть твоя мамаша выскажется от всего
сердца. Я вижу, она снова поджала губы и снова заряжена, как перед своим первым
залпом.
- Милостивый лорд, благородный сэр, - сказал Кадди, - язык старой бабы -
да ведь это пустое дело, чтобы поднимать из-за него столько шуму. Ни мой
покойный отец, ни я никогда не прислушивались к болтовне моей матери.
- Погоди, дружок, ты и сам хорош, - оборвал Кадди Босуэл, - честное слово,
ты не так прост, как хотел бы казаться. Ну, старая, вы слышите, ваш хозяин не
хочет верить, что вы способны так блистательно ратовать.
Моз нуждалась, пожалуй, лишь в этом ударе шпорой, чтобы понестись, закусив
удила.
- Горе отступникам и любострастным корыстолюбцам, - возгласила она, -
которые грязнят и обрекают гибели свою совесть, склоняясь перед нечестивыми
требованиями и пр
...Закладка в соц.сетях
