Жанр: Классика
Граф роберт парижский
...ла меня стараться быть такой, какой я
должна предстать грядущим поколениям; что же скажут они обо мне, эти грядущие
поколения, если им изобразят меня как бесчувственную дочь, которая простила
человека, замышлявшего убить ее отца, простила только потому, что он был ее
неверным мужем?
- Вот видишь, августейшая государыня! - воскликнул кесарь. - Как же мне не
отчаиваться! Нет, напрасно я не пролил свою кровь, чтобы смыть пятно
отцеубийства и неблагодарности! Я ведь объяснил, что невиновен в самом
непростительном из деяний, которые мне приписывают, в намерении отнять жизнь У
богоподобного императора! Я поклялся всем самым святым для человека, что хотел
лишь ненадолго отстранить Алексея от утомительного управления государством и
поместить его в такое место, где он мирно наслаждался бы довольством и покоем, в
то же время продолжая править страной и передавая через меня свою священную
волю... Ведь так уже бывало и прежде, бывало не раз!
- Как ты слеп! - возразила Анна. - Ты был так близок к престолу - и все же
составил себе такое ложное представление об Алексее Комнине... Как мог ты
подумать, что он согласился бы стать куклой, с помощью которой ты властвовал бы
над империей?
Ты забываешь, какая кровь течет в жилах Комнинов!
Мой отец встретил бы измену с оружием в руках, и только смерть твоего
благодетеля позволила бы насытиться твоему преступному честолюбию!
- Ты вольна так думать, Анна, - ответил кесарь. - Я не желаю более
защищать свою жизнь - она не имеет и не должна иметь для меня цены!
Призови стражу и вели умертвить злосчастного Вриенния, раз он стал
ненавистен некогда любившей его Анне Комнин. Не бойся, я не стану
сопротивляться, когда меня возьмут под стражу, твои глаза не увидят ни стычки,
ни убийства... Никифор Вриенний не кесарь больше: он кладет к стопам своей
повелительницы и супруги единственное жалкое оружие борьбы с той заслуженной
участью, какую она пожелает ему уготовить.
Он бросил к ногам царевны меч; Ирина же, рыдая или притворяясь, будто
рыдает, с горечью воскликнула:
- Мне случалось читать описание подобных сцен, но я никогда не думала, что
моя родная дочь сыграет главную роль в одной из них; неужели в ее душе, которую
все восторженно считали обителью Аполлона и муз, не найдется места для скромных,
но столь приятных женских добродетелей - милосердия и сострадания, которые
гнездятся в сердцах даже самых бедных поселянок? Неужели твои таланты и знания
не только придали тебе блеск, но и сделали тебя твердой, как сталь? Если так, в
тысячу раз лучше отречься от них и сохранить взамен кротость - лучшее украшение
женского сердца и домашнего очага.
Беспощадная женщина более чудовищна, чем та, которую сделали бесполой
другие страсти!
- Чего же ты хочешь от меня? - спросила Анца - Ты прекрасно знаешь: пока
существует этот дерзкий и жестокий человек, жизнь моего отца в опасности. Я
уверена, что он до сих пор питает свои предательские замыслы. Если он способен
так обманывать женщину, как обманул меня, он и впредь может вынашивать
вероломные планы и замышлять убийство своего благодетеля!
- Анна, ты ко мне несправедлива! - Вриенний вскочил и, прежде чем она
успела опомниться, запечатлел на ее губах поцелуй. - Клянусь этим последним
нашим поцелуем, если я и бывал подвержен безумию, в душе я никогда не изменял
той, что превосходит всех талантами, знаниями и красотой!
Царевна покачала головой, хотя сердце ее уже значительно смягчилось.
- Ах, Никифор! Так говорил ты некогда и, быть может, так думал! Но кто или
что будет мне теперь порукой в правдивости твоих слов?
- Твои таланты и твоя красота, - ответил Никифор.
- А если тебе этого мало - твоя мать поручится за него, - добавила Ирина.
- И не думай, что ее ручательства ничего не стоят в этом деле. Она - твоя мать и
жена Алексея Комнина и как никто на свете жаждет, чтобы могущество и слава ее
супруга и дочери возрастали; она видит сейчас возможность проявить великодушие,
снова спаять воедино императорскую семью и построить правление государством на
такой основе, которая будет незыблемой, если только На свете существуют
честность и признательность!
- Значит, мы должны безоговорочно доверять этой честности и
признательности, раз таково твое желание, госпожа, - сказала Анна, - хотя я
настолько хорошо изучила науки и знаю свет, что прекрасно понимаю, сколь
опрометчиво такое доверие! Но если Даже мы обе и отпустим Никифору его
прегрешения, последнее слово все же останется за императором - только он может
простить и помиловать кесаря.
- Не бойся Алексея, - возразила ее мать, - он говорит твердо и уверенно,
но если ему не удастся тотчас же исполнить задуманное, на неизменность его
решения можно полагаться не больше, чем на льдинку во время оттепели!
- Значит, я должна выдать тайну, которую мне доверил отец? - спросила
Анна. - Выдать тому, кто еще так недавно был его заклятым врагом?
- Не называй это предательством, - сказала Ирина, - ибо в писании сказано:
не предай ближнего своего, тем паче родного отца и отца империи. Но в Евангелии
от святого Луки сказано также, что преданы будете и родителями, и братьями, и
свойственниками, и друзьями, а посему, конечно, и дочерьми; этим я хочу сказать,
что ты должна открыть нам ровно столько из тайн твоего отца, сколько нужно для
спасения жизни твоего супруга. Важность этого дела оправдывает то, что в другое
время можно было бы назвать проступком.
- Пусть будет так, госпожа. Хоть я, возможно, и слишком быстро дала
согласие избавить этого злодея от справедливого суда моего отца, но раз уж я на
это пошла, надо, очевидно, сделать все, мне доступное, чтобы спасти ему жизнь. Я
оставила отца внизу, у лестницы, прозванной колодцем Ахерона, в темнице, где
заключен слепец по имени Урсел.
- Пресвятая дева! - воскликнула императрица. - Ты назвала имя, которое уже
давно никто не смеет произносить вслух!
- Неужели император, опасаясь живых, решил воззвать к мертвым? - спросил
кесарь. - Ведь Урсел уже три года как умер.
- И тем не менее я говорю правду, - сказала Анна. - Отец только что
беседовал с каким-то несчастным узником, которого он называл именно этим именем.
- Тем хуже для меня, - сказал кесарь. - Урсел, разумеется, не забыл, с
каким рвением я ратовал против него и за государя; едва он выйдет на свободу,
как тотчас же начнет вынашивать планы мести. Против этого надобно принять меры,
даже если они умножат предстоящие трудности. Сядьте же, моя добрая, милосердная
мать, и ты, моя жена, у которой любовь к недостойному мужу оказалась сильнее
ревности и опрометчивой жажды мщения; сядьте и обсудим сообща, что мы можем
сделать, дабы, не нарушив долга по отношению к императору, беспрепятственно
привести в гавань наше разбитое судно!
Усадив со свойственной ему учтивостью обеих женщин, Никифор примостился
между ними; вскоре они уже с живостью обсуждали, какие меры следовало им принять
назавтра, в первую очередь заботясь о том, чтобы сохранить жизнь кесарю и в то
же время спасти Грецию от мятежа, который он же и замыслил. Вриенний отважился
намекнуть, что не худо было бы дать пока заговору развиваться по намеченному
плану, заверяя, будто он не позволит посягнуть на права Алексея во время
открытых схваток; но его влияние на императрицу и ее дочь не было так велико, .
чтобы они полностью доверились кесарю. Они просто запретили ему покидать дворец
или принимать какое-, либо участие в столкновении, которое должно было произойти
на следующий день.
- Вы забываете, благородные дамы, что честь обязывает меня выйти завтра на
поединок с графом Парижским, - напомнил им кесарь.
- Право, не стоит тебе говорить о своей чести в моем присутствии,
Вриенний, - сказала Анна Комнин. - Хотя для западных рыцарей честь и является
своего рода Молохом, всепожирающим, кровожадным демоном, однако воины Востока,
весьма громогласно и шумно поклоняясь этой богине, куда менее неукоснительно
соблюдают ее правила на поле боя - это мне хорошо известно! Не думай, что я,
простив тебе такие оскорбления и обиды, соглашусь принять в уплату за них столь
фальшивую монету, как честь!
Твой ум можно будет по праву назвать неизобретательным, если тебе не
удастся найти предлог, который удовлетворил бы греков; нет, Вриенний, хорошо это
для тебя или плохо, на этот поединок ты не пойдешь: я не соглашусь на твою
встречу с графом или с графиней, будь то для боя или для любовной беседы. Одним
словом, считай, что ты пленник здесь до тех пор, пока не минует час, назначенный
для этой нелепой стычки.
Вполне возможно, что кесарь в глубине души не так уж огорчился столь прямо
выраженным решением своей жены по поводу поединка.
- Если ты вознамерилась взять мою честь в свои руки, - сказал он, - я
остаюсь у тебя в плену, тем более что не имею возможности противодействовать
твоей воле. Когда же я опять обрету свободу, я буду сам распоряжаться своей
доблестью и своим копьем.
- Пусть будет так, мой храбрый паладин, - спокойно ответила царевна. -
Надеюсь, что ни доблесть, ни копье не вовлекут тебя в схватку с кем-либо из этих
буйных парижан, будь то мужчина или женщина, и что мы сможем соразмерить высоты,
к которым стремится твоя отвага, с учением греческой философии и требованиями
нашей милосердной богоматери, а не их Владычицы сломанных копий.
В эту минуту властный стук в дверь прервал это совещание, напугав его
участников.
* Глава XXVII
Врач
Утешьтесь, госпожа Припадки буйства,
Как видите, прошли Но наводить
Его на мысль о виденном опасно.
Уйдите с ним и более ничем
Сегодня не тревожьте.
"Король Лир"
(Перевод Б. Пастернака)
С Алексеем Комнином мы расстались, когда он находился в глубине
подземелья; угасал его светильник, а узник, оставшийся на его попечении, был
подобен этому светильнику. Сперва Алексей прислушивался к удаляющимся шагам
дочери. Затем он начал проявлять нетерпение, мечтая, чтобы Анна поскорее
вернулась, хотя за это время она вряд ли успела подняться до верха мрачной
лестницы. Вначале император спокойно ждал помощи, за которой послал царевну, но
вскоре его стали одолевать смутные подозрения. Может ли это быть? Неужели его
жестокие слова заставили Анну изменить свои намерения? Неужели она покинет отца
на произвол судьбы в такое трудное для него время и ему уже нечего рассчитывать
на помощь, которую он просил прислать?
Несколько минут, потраченных царевной на любезничание с варягом Хирвардом,
показались императору часами; он вообразил, будто она пошла за сообщниками
кесаря, чтобы, воспользовавшись беззащитностью монарха, они напали на него и
привели в исполнение уже наполовину расстроенный замысел.
Это состояние мучительной неуверенности длилось у Алексея довольно долго,
но потом он все же немного успокоился, подумав, как, в сущности, мало вероятно,
чтобы его дочь, забыв о собственной выгоде, взяла сторону мужа, чье недостойное
поведение так глубоко ее оскорбило, и обрекла на гибель того, кто всегда был
снисходительным и любящим отцом. Его расположение духа заметно улучшилось; в это
время он услыхал, что кто-то медленно и с остановками спускается по лестнице;
наконец перед ним предстал облаченный в тяжелые доспехи, невозмутимый Хирвард;
за ним, задыхаясь и дрожа от холода и страха, шел искусный лекарь, раб Дубан.
- Добро пожаловать, мой славный Эдуард! Добро пожаловать, Дубан! Даже
бремя лет бессильно перед твоим врачебным искусством! - воскликнул император.
- Ты слишком добр, государь, - начал было Дубан, однако сильный приступ
кашля прервал его речь; то было следствие преклонного возраста, слабого
сложения, пронизывающей сырости темницы и трудного спуска по длинной и крутой
лестнице.
- Ты не привык посещать больных в таких неприветливых местах, - сказал
Алексей. - И все же государственная необходимость вынуждает нас держать в этих
мрачных, сырых подземельях многих людей, которые не только по имени, но и на
деле являются нашими любезными подданными.
Лекарь продолжал кашлять, быть может для того, чтобы как-нибудь уклониться
от утвердительного ответа, и, таким образом, не покривить душой; хотя эти слова
были сказаны человеком, который, несомненно, знал, что говорит, все же они мало
походили на правду.
- Да, друг Дубан, - продолжал император, - сюда, в этот ящик из прочной,
непроницаемой стали, мы сочли нужным заключить грозного Урсела, прославившегося
на весь мир военным искусством, политической мудростью, личной храбростью и
другими благородными качествами; нам пришлось временно скрыть их во мраке
неизвестности, чтобы в подходящий момент - а он как раз сейчас наступил -
вернуть их миру в полном блеске. Проверь же его пульс, Дубан, и отнесись к нему
как к человеку, который долго жил в суровом заточении, лишенный всех земных
благ, а теперь внезапно обретает возможность наслаждаться жизнью и всем, что
делает ее для нас с голь драгоценной.
- Я приложу все усилия, государь, - отвечал Дубан, - но ты должен принять
во внимание, что мы имеем дело со слабым, истощенным существом. Здоровье этого
человека совсем подорвано, и он может в любую минуту угаснуть, как бледное,
трепещущее пламя твоего светильника; жизнь в нашем несчастном больном едва
теплится вроде этого ненадежного огонька.
- Надо позвать сюда кого-нибудь из немых дворцовых рабов, мой славный
Дубан, ведь они часто помогали тебе в подобных случаях... Или нет, постой!
Эдуард, ты попроворнее, чем он; сходи за рабами, пусть захватят носилки,
чтобы перенести больного, а ты, Дубан, присмотришь за ним. Вы отнесете его
тотчас же в удобное помещение - только чтобы все это делалось в строжайшей
тайне; пусть он насладится ванной, словом - прими все меры, чтобы восстановить
его утраченные силы; если только это возможно, он должен присутствовать завтра
на поединке.
- Вряд ли у него хватит на это сил после всего, что с ним было, - сказал
Дубан. - Судя по его неровному пульсу, с ним очень дурно обращались, - Тому
виной тюремщик, бесчеловечный негодяй. - возразил император. - Он понес бы
заслуженное наказание, если бы небо уже не покарало его, да еще столь необычным
образом: Сильвен, лесной человек, задушил вчера стража, когда тот хотел
расправиться с узником. Да, милый Дубан, один из воинов отряда так называемых
Бессмертных чуть не уничтожил этот цвет нашей надежды, который мы вынуждены были
на время скрыть от посторонних глаз.
Грубый молот разбил бы на куски несравненный бриллиант, если б судьба не
предупредила это страшное несчастье!
Пришли вызванные на помощь рабы, и врач, казалось, больше привыкший
действовать, чем говорить, распорядился приготовить ванну с целебными травами,
объявив, что больного нельзя тревожить до завтрашнего утра, пока солнце не
поднимется высоко над горизонтом. Урсела посадили в приготовленную по указанию
Дубана ванну, однако он так и не пришел в себя. Затем его перенесли в уютную
спальню; огромное окно ее выходило на одну из дворцовых террас, откуда
открывался вид на расстилавшийся внизу город. Но все эти манипуляции
производились над человеком, который совершенно отупел от страданий и утратил
способность к обычным ощущениям, присущим живому существу; лишь после того, как
растирание одеревенелых конечностей вернуло больному чувствительность, лекарь
возымел надежду, что туман, окутавший мозг несчастного, рассеется.
Дубан охотно исполнил приказания императора и просидел около Урсела до
рассвета, всеми средствами врачебного искусства оказывая поддержку природе.
Из помогавших ему немых рабов, которые привыкли исполнять приказы,
порожденные не столько милосердием императора, сколько его гневом, Дубан выбрал
одного, менее сурового на вид, чем остальные, и, по велению Алексея, объяснил
ему, что дело, которым ему придется заняться, следует хранить в строжайшей
тайне; давно ожесточившегося раба очень удивило, что заботы о больном надлежит
скрывать еще усерднее, чем пытки и кровавые убийства.
Больной безучастно относился к этим" молчаливым проявлениям внимания;
нельзя сказать, чтобы он совсем не замечал их, но цель их была ему непонятна.
После успокаивающей ванны и необыкновенно приятной замены той охапки
жесткой, заплесневелой соломы, на которой он валялся годами, ложем из мягчайшего
пуха, Урселу дали выпить болеутоляющее снадобье с небольшой примесью опия. Тем
самым был вызван целительный сон, естественно восстанавливающий наши силы, и
узник погрузился в давно неизведанное им сладостное забытье; оно охватило и мозг
его и тело, напряженные черты разгладились, судороги и боли перестали терзать
его; и он принял покойное и удобное положение.
Заря уже окрасила горизонт, и утренний ветерок наполнил свежестью и
прохладой просторные покои Влахернского дворца, когда легкий стук в дверь
разбудил Дубана - его больной спокойно спал, и лекарь позволил себе немного
отдохнуть. Дверь открылась, на пороге появился человек в одежде дворцового
прислужника; накладная борода, длинная и седая, скрывала лицо императора.
- Как твой больной, Дубан? - спросил Алексей. - Для Греческой империи
очень важно, чтобы он чувствовал себя не очень слабым сегодня.
- Все идет хорошо, государь, отменно хорошо; если его сейчас не
беспокоить, ручаюсь всем своим ничтожным искусством, что, с помощью средств
врачевания, природа восторжествует над сыростью и затхлостью зловонной темницы.
Только будь осторожен, государь, не торопись, не заставляй Урсела присутствовать
на поединке до того, как он приведет в порядок свои расстроенные мысли и вернет
силу рассудку и мышцам.
- Постараюсь обуздать свое нетерпение, - ответил император, - или, вернее,
ты будешь обуздывать меня, Дубан. Как ты думаешь, он проснулся?
- Вероятно; но он не открывает глаз и, как мне кажется, противится
естественному побуждению встать и оглядеться вокруг.
- Заговори с ним, - приказал император, - и скажи нам, о чем он думает.
- Это, конечно, опасно, но я не смею противиться твоей воле. Урсел! -
произнес лекарь, подойдя к постели слепого. - Урсел! Урсел! - громче повторил
он.
- Т-сс! Т-сс! - пробормотал больной. - Не нарушай блаженных видений, не
напоминай несчастнейшему из смертных, что он должен испить до дна чашу горестей,
которую судьба заставила его пригубить.
- Еще, еще, - шепнул Дубану император, - попробуй еще раз; мне важно
знать, в какой мере он владеет разумом или в какой степени его утратил!
- Но мне не хотелось бы проявлять неуместную и пагубную поспешность,
государь: ведь он может по моей вине полностью потерять рассудок и либо опять
впасть в безумие, либо оцепенеть, и на сей раз надолго.
- Этого, я, конечно, не требую, - сказал император. - Я обращаюсь к тебе
как христианин к христианину и хочу, чтобы мне повиновались лишь в соответствии
с божескими и человеческими законами!
Сделав столь торжественное заявление, он умолк, но уже через несколько
минут снова стал требовать от Дубана, чтобы тот продолжил свои расспросы.
- Если ты считаешь, государь, что я не в состоянии сам решать, как надобно
лечить больного, - сказал Дубан, возгордившись доверием, которое ему вынуждены
были оказать, - бери всю ответственность и все хлопоты на себя.
- И возьму, конечно! - ответил император. - Можно ли считаться с
опасениями лекарей, когда на чашу весов положены судьба государства и жизнь
монарха! Встань, благородный Урсел! Прислушайся к голосу, который был тебе
некогда хорошо знаком; этот голос снова призывает тебя к славе и власти!
Оглянись вокруг, посмотри, с какой радостной улыбкой приветствует мир твое
возвращение из темницы к кормилу государства!
- О коварный дьявол! - воскликнул Урсел. - На какие низкие уловки ты
идешь, чтобы умножить горести несчастного! Знай, искуситель, что тебе не удалось
обмануть меня утешительными видениями минувшей ночи - ванной, ложем, всей твоей
райской обителью. Нет, скорее тебе удастся рассмешить святого Антонияпустынника,
чем заставить мои уста растянуться в улыбке, подобающей лишь тому,
кто предан земным утехам!
- И все-таки встань, глупец, - настаивал император. - Твои чувства сами
подтвердят существование окружающих тебя благ; а если ты будешь упорствовать в
своем неверии, подожди немного, и я приведу с собой существо несравненной
прелести, - стоит вернуть тебе зрение хотя бы для того, чтобы ты мог бросить на
эту женщину один-единственный взгляд!
С этими словами он вышел из комнаты.
- Предатель, закоренелый обманщик, не веди сюда никого! - взмолился Урсел.
- Не пытайся с помощью призрачной, неземной красоты продлить иллюзию, которая на
время позолотила стены моей темницы - для того, вероятно, чтобы погасить во мне
последнюю искру рассудка, а затем сменить земной ад на заточение в самом пекле!
"Он, конечно, в какой-то степени повредился в рассудке, - подумал лекарь.
- Это часто случается после длительного одиночного заключения. Неужели
императору удастся добиться какой-то разумной услуги от человека, так долго
пробывшего в этой ужасной темнице? " - Стало быть, ты считаешь, - продолжал он
вслух, обращаясь к больному, - что твое вчерашнее освобождение, ванна, все
освежающие средства были лишь обманчивым сновидением, а не действительностью?
- Как же может быть иначе? - ответил Урсел.
- Ты боишься, что если, вняв нашим просьбам, ты поднимешься с ложа, то тем
самым уступишь напрасному искушению и проснешься потом еще более несчастным, чем
прежде?
- Разумеется, - подтвердил больной.
- Что же ты тогда думаешь об императоре, по чьему приказу ты перенес такие
тяжкие лишения?
Дубан, возможно, пожалел об этом вопросе, ибо в ту минуту, как он его
задал, дверь открылась и в комнату вошел император, ведя под руку свою дочь,
одетую просто, но с надлежащим великолепием. Она успела за это время переодеться
в белое одеяние, наподобие траурного; главным украшением его была цепь, усеянная
бесценными алмазами, которой были перевиты и связаны ее длинные черные косы,
доходившие до пояса. Отец застал ее, насмерть испуганную, в обществе кесаря и
матери; громовым голосом он одновременно приказал варягам взять под стражу
Вриенния, как подозреваемого в измене преступника, а царевне - сопровождать его
в спальню Урсела, где она теперь и стояла, полная решимости до последней
возможности оказывать поддержку гибнущему мужу, не пытаясь, однако, просить или
протестовать до тех пор, пока ей не станет ясно, насколько тверда и неколебима
позиция, которую занял ее отец. Впрочем, как бы поспешно ни были составлены
планы Алексея, которые так же быстро могли быть расстроены каким-нибудь
неожиданным событием, трудно было надеяться, что он согласится сделать то, о чем
мечтали обе женщины, то есть простить виновного Никифора Вриенния.
К своему удивлению, а может быть, и неудовольствию, император обнаружил,
что больной вместе с лекарем занят обсуждением его собственной особы.
- Не думай, что, хоть я и заточен в этой темнице и со мной обращаются
хуже, чем с последним отщепенцем, - отвечал лекарю Урсел, - хоть я к тому же
лишен зрения, этого драгоценного дара небес, и терплю все страдания по воле
жестокосердого Алексея, не думай, повторяю, что я считаю его своим врагом;
напротив, благодаря ему бедный ослепленный узник научился искать свободы, куда
менее ограниченной, чем та, которая существует в нашем жалком мире, и обнимать
взором большие горизонты, чем те, что виднеются с высочайших гор по эту сторону
могилы. Так неужели я буду причислять императора к своим врагам? Того, кто
открыл мне тщету всего земного, ничтожество земных наслаждений и подарил чистую
надежду на лучший мир взамен всех бедствий сей юдоли? Нет, конечно!
Когда Урсел начал свою речь, император несколько смутился, "но, услыхав,
что она неожиданно закончилась благоприятно для него - так по крайней мере ему
было удобно считать, - он принял позу скромного человека, выслушивающего похвалы
и вместе с тем изумленного этими похвалами, которыми его щедро награждает
великодушный противник.
- Друг мой, - громко сказал император, - как верно ты понял мои намерения;
действительно, те познания, которые такие люди, как ты, могут извлекать из своих
несчастий, и были целью, когда нам пришлось заточить тебя в темницу и,
вследствие неблагоприятных обстоятельств, продержать там гораздо дольше, чем
хотелось... Позволь мне обнять великодушного человека, который так справедливо
толкует побуждения не во всем правого, но верного Друга.
Больной приподнялся на ложе.
- Постой! Я, кажется, начинаю что-то понимать.
Да, - пробормотал он, - это тот самый предательский голос, который сначала
приветствовал меня как друга, а затем свирепо приказал лишить меня зрения!
Удвой свою жестокость, Комнин, усугуби, если можешь, муки моего заточения,
но раз уж я не вижу твоего фальшивого, бесчеловечного лица, избавь мен", молю, и
от звука твоего голоса, более ненавистного мне, чем жабы и змеи, чем все, что
есть в природе гнусного и отвратительного!
Он говорил так страстно, что все усилия императора прервать его были
напрасны; и сам Алексей, и Дубан, и царевна услышали в его речи гораздо больше
неприкрытого, неподдельного негодования, чем они ожидали.
- Подними голову, безрассудный человек, - приказал император, - и обуздай
свой язык, не то это дорого тебе обойдется. Посмотри, какую награду я тебе
приготовил: она искупит все зло, которое твое безумие приписывает мне!
До сего времени узник упорно не открывал глаз, считая неясное воспоминание
о мелькнувших вчера перед ним бликах света плодом расстроенного воображения,
если только они не были созданы чарами какого-то духа-искусителя. Но теперь,
когда он ясно увидел осанистую фигуру императора и тонкий стан его прелестной
дочери в мягком блеске утренней зари, он воскликнул слабым голосом:
- Я вижу, вижу!
И, снова упав на подушки, лишился чувств, чем сразу заставил Дубана
пустить в ход все его укрепляющие снадобья.
- Какое удивительное исцеление? - восклицал лекарь. - Как мне хотелось бы
обладать таким чудодейственным средством!
- Глупец! - сказал император. - Неужели ты не понимаешь, сколь просто
вернуть человеку то, чего он никогда не лишался! - И, понизив голо
...Закладка в соц.сетях
