Жанр: Классика
Граф роберт парижский
...тал твой смертный час! - воскликнул граф, сознавая свое
превосходство над противником, менее ловким, чем он, и к тому же застигнутым
врасплох.
- Измена! Измена! - завопил страж, услышав незнакомый голос и поняв, что
на него напал кто-то чужой. - Эй, ты там, наверху! На помощь! На помощь!
Хирвард! Варяг! Англосакс, или как ты еще зовешься, дьявол тебя возьми!
Но тут железная рука графа Роберта сдавила ему горло и заглушила крики.
Противники рухнули на пол, тюремщик оказался внизу, и Роберт Парижский, силой
обстоятельств вынужденный действовать без промедления, вонзил кинжал в горло
несчастного.
В ту же секунду раздалось бряцание оружия, и по приставной лестнице
спустился старый наш знакомец Хирвард. Фонарь, скатившийся на землю, освещал
залитого кровью стража и чужеземца, охватившего его в смертельном объятии.
Хирвард поспешил на помощь товарищу и, напав на графа врасплох точно так же, как
за минуту до этого последний напал на стража, прижал франка к земле лицом вниз.
Граф Роберт слыл одним из сильнейших людей того воинственного времени, но
и варяг был не слабее; если бы Хирвард не получил несомненного пре" имущества,
подмяв противника под себя, трудно было бы предсказать исход этой схватки.
- Сдавайся, как у вас принято говорить, на милость победителя, -
воскликнул варяг, - иначе умрешь от моего кинжала!
- Французские графы не сдаются, да еще бродячим рабам вроде тебя, -
ответил Роберт, догадавшись, кто его противник.
И он отбросил варяга так неожиданно, так резко, так стремительно, что
почти вырвался из его рук; однако Хирвард, ценой огромного напряжения сил,
сохранил свое преимущество и уже занес над графом кинжал, чтобы навсегда
положить конец этому единоборству. Но тут раздался громкий, отрывистый, какой-то
нечеловечески-жуткий хохот. Кто-то, крепко схватив поднятую руку варяга,
одновременно стиснул ему шею и повалил его на спину, дав французскому графу
возможность вскочить на ноги.
- Умри, негодяй! - крикнул варяг, сам не зная, кому угрожает.
Орангутанг, который, очевидно, сохранил самые ужасные воспоминания о
человеческой доблести, тут же обратился в бегство и, взлетев вверх по лестнице,
предоставил своему покровителю и Хирварду самим решать, на чьей стороне
останется победа.
Обстоятельства, казалось, вынуждали их к отчаянной борьбе: оба были высоки
ростом, сильны и храбры, оба закованы в броню и вооружены только кинжалами -
роковым, убийственным орудием нападения. Они стояли друг против друга, и каждый
мысленно примерялся к другому, прежде чем решиться нанести удар, на который в
случае промаха мог последовать гибельный ответ. Пока длилась эта страшная пауза,
в опускной двери показался свет, и на противников "глянула дикая, испуганная
физиономия орангутанга: он низко опустил в люк вновь зажженный факел, стараясь
осветить им темницу.
- Дерись храбро, приятель, - сказал граф, - мы теперь не одни: этот
почтенный муж решил произвести себя в судьи нашего поединка.
Несмотря на грозившую ему опасность, варяг поднял голову; его так поразила
странная, перепуганная физиономия обезьяны, на которой был написан страх,
смешанный с любопытством, что он не удержался от смеха.
- Наш Сильвен из тех, кто готов освещать факелом бурную пляску, но ни за
что не согласится принять в ней участие.
- А есть ли вообще необходимость исполнять нам эту пляску? .
- Никакой, если мы оба этого не хотим. Думается мне, что у нас нет
оснований для того, чтобы драться в таком месте и при таком свидетеле. Ведь ты,
если не ошибаюсь, тот самый франк, которого бросили вчера вечером в помещение,
где почти рядом с кроватью был прикован тигр?
- Да, тот самый, - ответил граф.
- А где же зверь, с которым ты должен был сразиться?
- Лежит вон там, только теперь он уже не страшнее лани, на которую когдато
охотился. - И граф указал на мертвого тигра.
Осветив зверя уже описанным потайным фонарем, Хирвард стал рассматривать
его.
- И это дело твоих рук? - удивленно спросил он графа.
- Да, моих, - равнодушно ответил тот.
-: И ты убил стражника? Моего товарища?
- Во всяком случае, смертельно ранил.
- Не согласишься ли ты ненадолго заключить перемирие, чтобы я мог
осмотреть его раны?
- Разумеется; будь проклята та рука, что нанесет удар из-за угла честному
противнику.
Не требуя дальнейших ручательств и проникшись полным доверием к графу,
варяг осветил фонарем и принялся исследовать рану стража, первым явившегося на
поле боя; судя по одеянию умирающего тюремщика, он состоял в одном из тех
отрядов, которые назывались отрядами Бессмертных. Тюремщик был в агонии, но еще
мог говорить.
- Значит, ты все-таки пришел, варяг... И я погибаю теперь лишь из-за твоей
медлительности или из-за предательства... Молчи, не возражай! Чужеземец нанес
мне удар повыше ключицы... Если бы я еще пожил на свете или чаще встречал тебя,
я сделал бы то же самое, чтобы навсегда стереть воспоминание о некоем
происшествии у Золотых ворот... Я слишком хорошо владею кинжалом, чтобы не
знать, к чему приводит такой удар, нанесенный вдобавок сильной рукой... Да, мой
конец близок, я это чувствую... Воин отряда Бессмертных станет теперь, если
только священники не лгут, действительно бессмертным. Лук Себаста из Митилен
сломался раньше, чем опустел его колчан!
Алчный грек откинулся на руки Хирварда. Застонав в последний раз, он
расстался с жизнью. Варяг опустил тело наземь.
- Не знаю, что и делать, - сказал он. - Я, конечно, не обязан лишать жизни
храброго человека - даже если он враг моего народа - только за то, что он
прикончил безбожного злодея, втайне замышлявшего убить меня самого. Да и не
приличествует представителям двух народов драться в таком месте и при таком
освещении. Прекратим этот спор, благородный рыцарь, и отложим нашу встречу до
того времени, когда нам удастся освободить тебя из влахернской темницы и вернуть
друзьям и сподвижникам. Если я, безвестный варяг, окажу тебе в этом содействие,
надеюсь, ты согласишься потом встретиться со мною в честном бою и скрестить
оружие, по моему ли выбору или по твоему - мне это безразлично.
- Если как друг или как враг ты окажешь помощь также и моей жене - она
тоже заточена где-то в этом негостеприимном дворце, - будь уверен, что каковы бы
ни были твое звание, твоя родина и твое положение, Роберт Парижский протянет
тебе правую руку в знак дружбы, если ты захочешь, или поднимет ее против тебя в
честном, открытом бою; и это будет бой, свидетельствующий не о ненависти, а об
истинном уважении. Клянусь тебе в этом душой Карла Великого, моего предка, и
храмом моей покровительницы, пресвятой Владычицы сломанных копий...
- Довольно, - ответил Хирвард. - Я всего лишь бедный изгнанник, но обязан
помочь твоей супруге так же, как если бы был высокорожденным рыцарем.
Честное и доблестное деяние для нас еще более священно, когда оно связано
с участью беззащитной и страдающей женщины.
- Мне, разумеется, следовало бы молчать и не обременять твоего великодушия
новыми просьбами, но если судьба и была к тебе сурова, не дав появиться на свет
в благородной рыцарской семье, зато провидение наградило тебя доблестным
сердцем, которое - увы! - не так уж часто встречается у тех, кто составляет цвет
рыцарства. В этой темнице прозябает - я не смею сказать "живет" - слепой старик;
вот уже три года все, что происходит за стенами тюрьмы, покрыто для него завесой
мрака. Он питается хлебом и водой, ему не с кем перемолвиться словом, разве лишь
с угрюмым стражем, и если смерть может явиться в образе избавительницы, то
именно в этом образе она явится к незрячему старцу. Что ты ответишь мне?
Согласишься ли помочь этому бесконечно несчастному человеку, дабы он
воспользовался, быть может, единственным случаем обрести свободу?
- Клянусь святым Дунстаном, ты слишком уж верен своему обету защищать
несправедливо обиженных! Тебе самому угрожает смертельная опасность, а ты хочешь
еще увеличить ее, вступаясь за всех обездоленных, с которыми судьба сталкивает
тебя на твоем пути.
- Чем горячей мы будем заступаться за несчастных, - сказал Роберт
Парижский, - тем большего благоволения мы заслужим от наших милосердных святых и
от доброй Владычицы сломанных копий - ведь она с такой скорбью взирает на все
страдания и невзгоды людей, кроме тех, что приключились с ними на поле брани.
Прошу тебя, отважный англосакс, не томи меня, согласись исполнить мою просьбу.
На твоем лице написаны и чистосердечие и ум, и я с полным доверием отправляюсь с
тобой на розыски моей возлюбленной супруги; а как только мы освободим ее, она
станет нашим бесстрашным помощником при освобождении других.
- Будь по-твоему. Идем искать графиню Бренгильду. Если же, вызволив ее, мы
окажемся столь сильными, что сможем вернуть свободу слепому старцу, то не такой
я трусливый и жестокосердный человек, чтобы этому воспрепятствовать.
* Глава XVII
Не странно ль, что во мраке серных копей,
Где честолюбье, таясь, хранит
Запасы грозных молний, вдруг любовь
Взрыв производит факелом в тот миг,
Когда влюбленный сам того не ждет.
Неизвестный автор
Около двенадцати часов того же дня Агеласт встретился с начальником
варяжской стражи Ахиллом Татием среди тех самых развалин египетского храма, где,
как мы уже рассказывали, беседовал с философом Хирвард. Сошлись они в совершенно
раз личном расположении духа: Татий был мрачен, задумчив, уныл, а философ хранил
равнодушное спокойствие, снискавшее ему - заслуженно, пожалуй, - прозвище Слона.
- Ты заколебался, Ахилл Татий, - сказал философ, - заколебался после того,
как принял мужественное решение преодолеть все преграды на пути к величию! Ты
напоминаешь мне беспечного мальчишку, который сначала пустил воду на мельничное
колесо, а потом, когда оно завертелось, так испугался, что уже не посмел
воспользоваться мельницей.
- Ты несправедлив ко мне, Агеласт, очень несправедлив, - ответил аколит. -
Если уж на то пошло, я больше похож на моряка, который, отправляясь в плавание
и, быть может, навсегда покидая берег, невольно бросает на него горестный
взгляд.
- Возможно, ты прав, доблестный Татий, но, ты уж меня прости, об этом надо
было думать раньше.
Внук гунна Альгурпка должен был взвесить все "за" и "против", прежде чем
протянуть руку к короне своего господина.
- Тише, бога ради, тише, - озираясь, сказал Татий, - не забывай, что тайна
эта известна только нам двоим'. Если о ней узнает кесарь Никифор, что станется
тогда с нами и с нашим заговором?
- Тела наши, видимо, попадут на виселицу, - ответил Агеласт, - а души
расстанутся с ними, дабы постичь тайну, разгадку которой ты до сих пор принимал
на веру.
- Но если мы знаем, какая нам грозит опасность, разве нам не следует быть
особенно осторожными?
- Осторожными мужами - согласен, но не трусливыми детьми!
- И у каменных стен есть уши, - понизив голос, возразил главный
телохранитель. - Я читал, что у тирана Дионисия было такое ухо, с помощью
которого можно было подслушивать все тайные разговоры в сиракузской темнице.
- Это ухо и посейчас в Сиракузах. Или ты боишься, о мой простодушный друг,
что оно за одну ночь перенеслось сюда, как по верованию латинян, перенесся в
Лорето дом пресвятой девы?
- Нет, но в таком важном деле любая предосторожность уместна.
- Знай же, о самый осторожный из соискателей престола и самый
осмотрительный из военачальников, что кесарь, не допускающий, очевидно, даже
мысли о существовании других претендентов, кроме него самого, считает свое
избрание чем-то само собой разумеющимся - вопрос только в сроках. Поскольку же
все само собой разумеющееся не требует особого внимания, он предоставил защиту
своих интересов в этом предприятии тебе и мне, а сам отдался во власть
безрассудному сластолюбию. Знаешь, в кого он так влюбился? В нечто среднее между
мужчиной и женщиной: по чертам лица, стану и отчасти по одежде это существо
женского пола, но если судить по остальным подробностям одеяния, по всем
повадкам и обычаям, оно - клянусь в этом святым Георгием! - полное подобие
мужчины.
- Ты, верно, говоришь об амазонке, жене того сурового франка с железными
ручищами, который вчера вдребезги разбил кулаком золотого Соломонова льва? Да, в
лучшем случае эта любовная история кончится сломанными костями!
- Это более правдоподобно, чем перелет Дионисиева уха из Сиракуз сюда в
одну ночь! - сказал Агеласт. - Однако кесарь полагает, будто его воображаемая
красота сводит с ума всех гречанок, отсюда и его самонадеянность.
- Он настолько самонадеян, что ведет себя отнюдь не так, как подобает
кесарю, который к тому же рассчитывает стать императором.
- А тем временем я обещал ему устроить встречу с его Брадамантой. Как бы
только она не вознаградила кесаря за нежное прозвище Zoe kai psyche (Жизнь и
душа (греч.). (Прим, автора.)), разлучив его любвеобильную душу с его
несравненной особой!
- И за это, насколько я понимаю, ты получишь от него все полномочия, какие
необходимы нам для удачного завершения заговора? - спросил Ахилл Татий.
- Такого благоприятного случая, конечно, упускать нельзя, - ответил
Агеласт. - Этот приступ любви или безумия ослепил его; поэтому мы можем, не
привлекая внимания к заговору и не вызывая недоброжелательных толков, повести
дело так, как надобно нам. Правда, подобный поступок не совсем сообразуется с
моими годами и доброй славой, но, поскольку он будет способствовать превращению
достойного телохранителя в главу государства, я не считаю зазорным для себя
устроить нашему так называемому кесарю свидание с прекрасной дамой, которого он
так жаждет. Ну, а как у тебя подвигаются дела с варягами, - ведь они должны
стать исполнителями нашего плана?
- Далеко не так хорошо, как хотелось бы, но все же кое-кого я смог
убедить, и десятков шесть воинов держат мою сторону. Я не сомневаюсь, что, как
только кесарь будет устранен, они потребуют избрания Ахилла Татия!
- А тот храбрец, который присутствовал при чтениях, твой Эдуард, как
окрестил его Алексей?
- Его согласием мне не удалось заручиться, и я очень об этом сожалею, ибо
соратники его высоко ценят и охотно пошли бы за ним. Сейчас я отправил его
дополнительным стражем к этому меднолобому графу Парижскому, которого он,
вероятно, убьет, - ведь они оба питают непреодолимую страсть к поединкам.
А если потом крестоносцы вздумают объявить нам из-за этого войну,
достаточно будет выдать им нашего варяга, объяснив, что он - единственный
виновник преступления, на которое его толкнула ненависть к графу... Скажи мне,
после того, как все будет подготовлено, как и когда мы расправимся с
императором?
- Об этом придется посоветоваться с кесарем, - ответил Агеласт. - Хотя
блаженство, на которое он надеется сегодня, не более вероятно, чем повышение в
сане, которого он ожидает завтра, и хотя думает он лишь о том, как бы добиться
успеха у графини, а не о том, чтобы воссесть на престол, все же нам, для
ускорения нашего предприятия, следует обращаться с ним как с главою заговора.
Мое же мнение, доблестный Татий, таково: завтра Алексей будет в последний раз
держать бразды правления.
- Дай мне знать обо всем как можно скорее, чтобы я вовремя предупредил
наших сообщников: они приведут к дворцу восставших горожан и Бессмертных,
которые заодно с нами... И, главное, мне нужно отослать на дальние сторожевые
посты тех варягов, которым я не доверяю.
- Можешь положиться на меня: как только я поговорю с Никифором Вриеннием,
ты сразу получишь самые точные сведения и указания. Позволь задать тебе один
лишь вопрос: что мы будем делать с женой кесаря?
- Отправим ее в такое место, где мне уже никогда не придется слушать ее
исторические сочинения. Если бы не эти ежевечерние муки с ее проклятыми
чтениями, я был бы настолько великодушен, что сам занялся бы ее судьбой и научил
отличать настоящего императора от этого Вриенния, который так много мнит о себе.
На этом они расстались, причем и взгляд главного телохранителя и его
осанка стали куда более величественными, чем в начале беседы.
Агеласт посмотрел ему вслед с презрительной усмешкой.
- Этот жалкий глупец не видит пылающего факела, который не преминет его
испепелить. Ничтожный человек, он не научился ни действовать, ни думать, ни
дерзать; даже нищие его мысли - если можно назвать их мыслями, настолько они
нищи, - плод чужого ума! И он надеется провести пылкого, надменного, гордого
Никифора Вриенния! Если это ему и удастся, то лишь с помощью чужой
изворотливости и, уж конечно, чужой отвага. И Анна Комнин, это воплощение
остроумия и таланта, не соединит свою судьбу с таким тупым чурбаном, как этот
полуварвар. Нет, она получит в супруги истинного грека, овладевшего всеми
науками, которые процветали во времена величия Рима и славы Греции. Монарший
престол становится особенно притягательным, если его можно разделить с женщиной,
чьи знания позволят ей надлежащим образом уважать и ценить ученость императора.
Горделиво выпрямившись, он сделал несколько шагов, но затем, словно ощутив
угрызения совести, добавил вполголоса:
- Но если Анне суждено стать императрицей, тогда Алексей должен умереть -
надеяться на его согласие нельзя... Ну что ж... Какое значение имеет смерть
обыкновенного человека, если она возводит на престол философа и летописца? И
разве властители империи интересовались когда-нибудь, при каких обстоятельствах
и от чьей руки пали их предшественники? .. Диоген! Эй, Диоген!
Раб явился не сразу, и Агеласт, завороженный видениями своего будущего
величия, успел прибавить еще несколько слов:
- Пустяки! Раз уж мне все равно придется, как утверждают священники,
держать ответ перед богом за многие мои деяния, добавим к их числу и это...
Можно расправиться с императором самыми различными способами, а самому
остаться при этом в тени.
Даже если внимательный взор и разглядит на наших руках пролитую нами
кровь, все равно чела нашего она не запятнает!
Тут вошел Диоген.
- Перевезли французскую графиню? - спросил философ.
Раб кивнул головой.
- Как она отнеслась к переезду?
- Довольно благосклонно, когда узнала, что это было сделано по твоему
распоряжению, господин.
Сперва она пришла в ярость из-за того, что ее разлучили с мужем и
задержали во дворце, и учинила расправу над дворцовыми рабами - говорят, будто
нескольких она даже зарубила. Но надо полагать, что они просто насмерть
перепугались. Она тотчас узнала меня, а когда я передал ей предложение укрыться
в твоем жилище и жить там, пока тебе не удастся освободить ее супруга, она тут
же согласилась, и я перевез ее в потайной домик в садах Венеры.
- Превосходно, мой верный Диоген! - воскликнул философ. - Ты подобен тем
восточным духам, которые покорны словам заклятия: стоит мне только выразить
желание, как оно уже исполнено!
Низко поклонившись, раб удалился.
"Но понимаешь ли ты, раб, - подумал Агеласт, - что слишком много знать -
опасно? Если меня в чем-нибудь заподозрят, я окажусь во власти Диогена, ибо ему
известны почти все мои тайны..."
Его размышления прервал троекратный стук по одной из стоявших снаружи
статуй; статуи эти были прозваны поющими, потому что стоило к ним прикоснуться,
как они начинали звенеть.
- Это стучит кто-то из наших друзей; кому же, однако, вздумалось прийти
так поздно?
Он коснулся посохом статуи Изиды, и в храм вошел кесарь Никифор Вриенний в
греческой одежде, красиво уложенные складки которой говорили о желании ее
владельца выгодно подчеркнуть свою внешность.
Лицо Агеласта приняло выражение суровой сдержанности.
- Надеюсь, "государь, - обратился он к кесарю, - ты пришел известить меня
о том, что, поразмыслив, решил не встречаться сейчас с французской графиней и
отложить беседу с ней до той поры, когда наш заговор будет успешно завершен хотя
бы в главной своей части?
- Нет, философ, - ответил кесарь, - мое решение, однажды принятое, уже не
зависит от воли обстоятельств. Я благополучно завершил немало трудных дел и,
поверь мне, готов к новым деяниям. Благосклонность Венеры - награда за подвиги
Марса; и я лишь тогда поклонюсь богу войны, служение которому сопряжено с такими
трудами и опасностями, когда заранее буду уверен, что меня увенчают веткой мирта
- символом расположения его прекрасной возлюбленной.
- Прости меня за дерзость, государь, - возразил Агеласт, - но подумал ли
ты о том, что самым опрометчивым образом подвергаешь опасности не только
империю, но и свою жизнь, а вместе с ней и мою и жизнь всех тех, кто
присоединился к нашему смелому замыслу? И ради чего ты идешь на такой риск?
Ради весьма непрочной благосклонности полуженщины-полудьяволицы, которая в
обоих своих обличьях может погубить наш план: примет она твое поклонение или,
оскорбясь, отвергнет, для нас то и другое одинаково губительно. Если она пойдет
навстречу твоим желаниям, то потом захочет удержать своего возлюбленного подле
себя, дабы избавить его от участия в опасном заговоре; а если она, как полагают,
любит своего мужа и верна обету, данному перед алтарем, нетрудно представить
себе, какую ненависть ты вызовешь в ней домогательствами, которые она уже сурово
отвергла однажды.
- Оставь, старик! Ты впадаешь в детство; при всех твоих познаниях ты забыл
изучить то, что наиболее достойно изучения - прекрасную половину рода
человеческого. Подумай, какое впечатление должен. произвести на женщину
влюбленный, если звание у него не простое, наружность не отталкивающая и к тому
же он может жестоко отомстить ей за отказ! .
Полно, Агеласт, перестань каркать и предвещать беду, точно ворон на
горелом дубе. Произнеси лучше пышную речь - а ты это умеешь - на тему о том, что
робкому влюбленному никогда не удавалось завладеть прекрасной дамой и что
престола достоин лишь тот, кто умеет вплетать мирты Венеры в лавровый венок
Марса. Открой-ка мне потайной ход, который соединяет эти удивительные развалины
с теми рощами, что подобны рощам Кипра или Наксоса.
- Пусть будет так, как тебе угодно! - с подчеркнуто глубоким вздохом
сказал философ.
- Эй, Диоген! Поди сюда! - громко позвал кесарь. - Уж если тебя призывают
на помощь, значит богиня коварства где-то близко...Ступай, открой потайной ход.
Да, мой верный негр, богиня коварства недалеко, и стоит стукнуть камнем, как она
ответит на зов.
Негр вопросительно посмотрел на своего господина, и тот взглядом
подтвердил приказ кесаря. По-" дойдя к полуразрушенной стене, покрытой вьющимися
растениями, Диоген осторожно отвел в сторону зеленые побеги. Открылась потайная
дверца, неровно заложенная сверху донизу большими квадратными камнями. Раб вынул
их и аккуратно сложил рядом с дверью, как бы намереваясь установить их потом
обратно.
- Оставайся здесь и охраняй дверь, - приказал ему Агеласт, - не впускай
никого, кроме тех, что подадут тебе условный знак, иначе поплатишься жизнью.
Оставлять эту дверь незаложенной в такое время дня опасно.
Диоген подобострастно приложил руку сначала к мечу, затем к голове, словно
давая клятву в верности до гроба - так рабы изъявляли обычно свою покорность
велениям господина. Затем он зажег небольшой светильник, вынул ключ и, открыв
внутреннюю деревянную дверь, собрался было войти в нее.
- Постой, друг Диоген, - остановил его кесарь. - Тебе не нужен светильник
- ты ведь не собираешься искать здесь честного человека, а если и собираешься,
то поиски твои будут тщетны. Прикрой дверь растениями и, как тебе уже приказал
твой господин, не отходи от нее до нашего возвращения, чтобы прохожие не
полюбопытствовали, куда эта дверь ведет.
Отступив, раб вручил светильник кесарю, и Агеласт, ведомый лучом света,
двинулся вслед за Никифором Вриеннием по длинному, узкому, сводчатому проходу,
щедро снабженному отдушинами и далеко не столь запущенному, как это можно было
предположить, глядя на него снаружи.
- Я не войду с тобой ни в сады, ни в домик Beнеры, - сказал Агеласт, -
потому что слишком стар, чтобы поклоняться ей. Ты и без меня отлично знаешь
дорогу, августейший кесарь, ибо ходил по ней уже много раз и, если не ошибаюсь,
прогулки эти были тебе весьма приятны.
- Тем более я буду признателен верному Агеласту, - возразил кесарь, -
который готов пренебречь бременем преклонных лет, чтобы услужить юному пылу
своих друзей!
* Глава XVIII
Вернемся теперь во влахернскую темницу, где волей случая был заключен
временный союз между храбрым варягом и графом Робертом Парижским, обладавшими
большим сходством характеров, чем каждый из них согласился бы признать. Варяг
отличался теми естественными, непритворными добродетелями, какими сама природа
одаривает отважных людей, не знающих страха и всю жизнь стремящихся навстречу
опасности. Что касается графа, то наряду с храбростью, великодушием и страстью к
приключениям - качествами, присущими настоящему воину, - он еще обладал
добродетелями, отчасти существующими в действительности, отчасти вымышленными,
которыми дух рыцарства наделял в его стране людей высокого звания. Одного можно
было уподобить алмазу в том виде, в каком его добыли в россыпях, еще не
отшлифованному и не оправленному; другой напоминал отделанный ювелиром
драгоценный камень; искусно отграненный и вставленный в богатую оправу, камень
этот, может быть, и утратил частицу своей первоначальной прелести, но зато стал,
с точки зрения знатока, более ярким и блистательным, чем в то время, когда он,
выражаясь языком гранильщиков, находился en brut (В сыром, необработанном виде
(франц.).). В одном случае ценность была искусственно увеличенной, в другом -
более естественной и подлинной. Таким образом, обстоятельства породили временное
содружество двух людей, чьи натуры были так близки по самой своей сути, что их
разделяло лишь воспитание, привившее, однако, обоим стойкие предубеждения,
которые легко могли породить между ними вражду. Варяг повел разговор с графом в
тоне столь бесцеремонном, что он смахивал на грубость, и хотя Хирвард говорил
так в простоте душевной, его новоиспеченный соратник вполне мог бы почувствовать
себя задетым. Особенно оскорбительным в манерах варяга представлялось
унаследованное им от предков-саксов дер
...Закладка в соц.сетях
