Жанр: Классика
Рассказы
...д с одного безусого лица на другое и
ждал, что вот-вот в одном из этих серошинельных узнает брата Федора.
На площади, около общественного сарая, где раньше ссыпался станичный
хлеб, пленных остановили. Увидал Митька, как на крыльцо правления вышел
отец, левой рукою теребя темляк на шашке, гаркнул:
- Шапки долой!..
Медленно-медленно сняли красногвардейцы шапки, стали, свесив лохматые
головы, изредка перешептывались. Опять знакомый грозный голос:
- В ряды стройся!.. Да живо, красная сволочь!
Шуршат, переступая, босые ноги. Серая шеренга измученных лиц до крыльца
правления протянулась.
- По порядку рассчитайсь!..
Осипшие голоса. Заученный поворот голов. А у Митьки в горле судороги,
жалость к этим как будто чужим людям, жалость до жгучей боли, до тошного
удушья, и в первый раз за всю жизнь ненависть едкая к отцу, к его
самодовольной улыбке, к рыжей щетинистой бороде.
- В сарай - шагом-арш!..
Пошли по одному в раззявленное черное хайло дверей. Последнего,
низкорослого, шатающегося, ударил Митькин отец ножнами шашки по голове,
обвязанной кровавой тряпкой; пробежал тот, спотыкаясь и раскачиваясь, шагов
пять и тяжело упал вниз лицом на жесткую, утоптанную ногами землю. На
площади хохот, гуд голосов, глаза, сузившиеся от смеха, бабьи рты,
захлебнувшиеся слюнявым смешком, а Митька вскрикнул надорванно и глухо, лицо
закрыл похолодевшими ладонями и, натыкаясь на людей, побежал по улице.
Мать возится у печки, кончает стряпаться. Подошел Митька боком, сказал,
глядя в сторону:
- Маманька... испеки пышек... я бы отнес энтим, какие в сарае сидят...
пленным.
У матери на глазах мокрая пленка.
- Отнеси, сынок, может - и наш Федя страдает где... И у пленных матери
есть, тоже небось вочами подушки не высыхают.
- А как батя узнает?
- Не приведи бог! Ты, Митенька, вечером отнеси. Какие казаки стерегут,
отдай им и скажи, чтоб передали...
Солнце, как нарочно, замедляет шаг и ползет над станицей, равнодушное к
Митькиному нетерпению и невозмутимое. Насилу дождался, пока спустится
темнота, прошел на площадь, ящерицей скользнул между проволочной огорожей и
к дверям, а сам рукой придерживает за пазухой узелок с харчами.
- Кто идет? Стой! Стрелять буду!..
- Это я... харчи пленным принес.
- Кто такой? Проваливай, пока приклада не пробовал! Черт тебя носит по
ночам! Дня тебе мало харч носить?
- Погоди, Прохорыч, никак, это комендантов парнишка?
- Ты Анисима Петровича сынок?
- Да...
- Тебя кто же с харчами прислал? Отец?
- Не-е-ет... Я сам.
К Митьке подошли двое казаков. Старший, бородатый, ухватил Митьку за
ухо.
- Тебя кто, пащенок, научил харчи пленным таскать? Ты того не могешь
понять, что они нам есть самые вредные враги? А ежели я про эти дела
батяньке твоему доложу? Он как за это тебя примолит?
- Брось, Прохорыч! Жалко тебе чужого хлеба? В два горла жрать все равно
не будешь, возьми харчишки, передадим!
- А ежели Анисим Петрович про то узнает? Тебе рассусоливать хорошо, ты
один, а у меня семейство. За подобные дела на фронт пошлют, да к тому же и
розог всыплют...
- Да ну тебя к черту, расплакался!.. Эй, парнишонок, ты куда же
удираешь? Тащи свои харчи, передам, что ли.
Передал Митька молодому в руки узелок; нагнувшись, шепнул тот ему:
- По средам и пятницам я дежурю... Приноси.
Каждую среду и пятницу вечерами приходил Митька на площадь; стараясь не
зацепиться за колючую проволоку, лез через огорожу, передавал часовому
узелок и возвращался домой, пригибаясь у плетней и оглядываясь.
Каждый день, как только над станицей золотисто-рябым пологом
растопыривалась ночь, из сарая выводили кучки пленных красногвардейцев и под
конвоем гнали в степь - к ярам, закутанным белесым туманом. До станицы
ветром доносило отзвук трескучего залпа и реденькие винтовочные выстрелы.
Когда пленных уводили больше двадцати человек, следом, поскрипывая колесами,
шуршала пулеметная тачанка. Номера дремали на широких козлах, кучер блестел
цигаркой и лениво шевелил вожжами, лошади переступали неохотно и
разнобоисто, а оголенный пулемет, без чехла, тускло блестел дырявой пастью,
словно зевал спросонок. Спустя полчаса где-то в ярах пулемет сухо и
отрывисто татакал, кучер полосовал кнутом взмыленных, храпящих лошадей,
номера тряслись, подпрыгивая на козлах, и тройка лихо останавливалась возле
комендантской, глазевшей на сонную улицу тремя освещенными окнами.
В среду вечером отец сказал Митьке:
- Ты все лодырничаешь? Веди-ка нынче в ночное Гнедого, да смотри - в
хлеба не пущай! Только потрави у меня чей-нибудь хлеб, я тебе всыплю
чертей!..
Обротал Митька Гнедого, матери успел шепнуть:
- Отнеси, маменька, харчи сама... Отдашь часовому.
Уехал вместе со станичными ребятами на отвод, за атаманскую землю.
Вернулся на другой день утром до восхода солнца. Отворил калитку, скинул с
Гнедого уздечку, хлопнул его по пузу, припухшему от зеленки, и пошел в хату.
В кухню вошел - на полу и на стенах кровь. Угол печки в чем-то
кровянисто-белом. Из горницы клокочущий хрип, мычанье... Переступил Митька
порог, а на полу мать лежит, вся кровью подплыла, лицо багрово-пухлое,
волосы на глаза свисают кровянистыми сосульками. Увидала Митьку, замычала,
задергалась, а сама слова не скажет. Мечется в распухшем рту посинелый язык,
глаза смеются дико и бессмысленно, из перекошенного рта розоватые пузырчатые
слюни...
- Ми... ми... тя... тя... тя... тя...
И смех глухой, стонущий...
Упал на колени Митька, руки материны целовал, глаза, залитые черной
кровью. Обнял голову, а на пальцах кровь и комочки белые слизистые... На
полу около валяется отцовский наган, рукоятка в крови...
Не помнит, как выбежал. Упал возле плетня, а соседка из своего двора
кричит:
- Ой, убегай, сердешный, куда глазынька твои глядят! Узнал отец, что
мать носила пленным харч, убил ее до смерти и на тебя грозился!
Месяц прошел с тех пор, как нанялся Митька в бахчевники. Жил в шалаше
на макушке горы. Видно оттуда молочно-белую ленту Дона, станицу, пристывшую
нод горою, и кладбище с бурыми пятнышками могил. Когда нанимался, шумели
казаки:
- Это Анисимов сын! Не надо нам таких-то! У него брат в Красногвардии и
мать, сука, пленных кормила. На осину его, а не в бахчевники!
- Он, господа старики, платы не просит. Говорит, за Христа ради буду
стеречь бахчи. Будет ваша милость - дадите кусок хлеба, а нет - и так
издохнет...
- Не дадим, нехай издыхает!..
Но атамана все же послушались. Наняли. Да и как же не нанять обществу
мирского батрака: никакой платы не просит и будет стеречь станичные бахчи
круглое лето за Христа ради. Прямая выгода...
Поспевали, пухли под солнцем желтые дыни и пятнистые полосатые арбузы.
Понуро ходил Митька по бахчам, пугал грачей криком и звонкоголосой
трещоткой. По утрам вылезал из шалаша, ложился около стенки на перепревший
бурьян, вслушивался, как за Доном бухали орудия, и долго затуманившимися
глазами глядел в ту сторону.
На гору мимо бахчей, мимо обрывистых меловых Яров гадючьим хвостом
извивается кочковатый летник. По нему сено возят летом станичные казаки, по
нему гоняют к ярам расстреливать пленных красногвардейцев. Ночами часто
просыпается Митька от хриплых криков и выстрелов внизу, за левадами, за
густою стеною верб, после выстрелов воют собаки, и по летнику громыхают
шаги, иногда стрекочет тачанка, тлеют огоньки папирос, говор сдержанный
доносится. Как-то ходил Митька туда, где путаным узлом вяжутся извилистые
яры, видал под откосом засохшую кровь, а внизу, на каменистом днище, где
вода размыла неглубокую могилу, чья-то босая нога торчала; подошва сухая,
сморщенная, и ветер степной, шарящий по ярам, вонь трупную ворошит. С тех
пор не ходил...
В этот день из станицы по летнику шли толпою раньше обыкновенного: по
бокам-казаки из конвойной команды, в средине они - красногвардейцы в
шинелях, накинутых внапашку. Солнце окуналось в сверкающую белизну Дона
медлительно, словно хотело поглядеть на то, что не делалось при дневном
свете. В левадах на верхушки верб черной тучей спускались грачи. Тишина
паутиной расплелась над бахчами. Из шалаша провожал Митька глазами до
поворота тех, что шли по летнику, и внезапно услышал крик, выстрелы, еще и
еще...
Выскочил Митька из шалаша на пригорок, увидел: по летнику к ярам бегут
красногвардейцы, а казаки, припав на колено, суетливо стреляют, двое, махая
шаш- ками, бегут следом.
Выстрелы звоном будоражат застывшую тишину.
Тук-так, так-так... Та-та-тах!
Вот один споткнулся, упал на руки, вскочил, опять бежит... Казак ближе,
ближе...
Вот, вот... Полукружьем блеснула шашка, упала на голову... рубит
лежачего...
У Митьки в глазах темнеет и зноем наливается рот.
В полночь к шалашу подскакали трое конных.
- Эй, бахчевник! Выдь на минутку!
Вышел Митька.
- Ты не видал вечером, куда побегли трое в солдатских шинелях?
- Не видал.
- Смотри не бреши. Строго ответишь за это!
- Не видал... не знаю...
- Ну, делать тут нечего. Надо по ярам до Филиновского леса ехать. Лес
оцепим, там их, гадов, и сцапаем...
- Трогай, Богачев...
До белой зари не спал Митька. На востоке погромыхивал гром, небо густо
залохматело свинцовыми тучами, молния слепила глаза. Находил дождь.
Перед рассветом услыхал Митька возле шалаша шорох и стон.
Прислушался, стараясь не ворохнуться. Ужас параличом сковал тело. Снова
шорох и протяжный стон.
- Кто тут?
- Человек добрый, выйди, ради бога!..
Вышел Митька, нетвердо ступая дрожащими ногами, и у задней стены шалаша
увидел запрокинувшегося навзничь человека.
- Кто такое?
- Не выдай... не дай пропасть... Я вчера из-под расстрела убег...
казаки ищут... у меня нога... прострелена...
Хочет Митька слово сказать, а горло душат судороги, опустился на
колени, подполз на четвереньках в ноги в солдатских обмотках обнял.
- Федя... Братунюшка! Родненький...
Нарубил и перетаскал в шалаш ворох засохших подсолнечных будыльев,
уложил Федора в углу, навалил бурьяну и подсолнухов, а сам пошел по бахчам.
До полудня гонял с зеленых курчавых полос настырных грачей, самого
тянуло пойти в шалаш, смотреть в родные братнины глаза, слушать еще и еще
рассказ о пережитых страданиях и радостях. Твердо было решено между ними:
как только смеркнется - завязать Федору покрепче раненую ногу и знакомыми
стежками лесными кружно пройти до Дона, переплыть на ту сторону, к тем, у
кого правда живет, кто бьется с казаками за землю и бедный народ. С утра до
полудня по летнику скакали из станицы казаки, раза два заворачивали к Митьке
напиться воды в шалаше. Уже перед вечером увидал Митька, как с песчаного
кургана, блестевшего белой лысиной, съехали человек восемь конных и шагом
пустили под гору усталых, спотыкающихся лошадей. Сел Митька возле шалаша,
провожал глазами сутулые фигуры верховых,- не поворачивая головы, сказал
Федору вполголоса:
- Лежи, не ворочайся, Федя! Один конный бегит по бахчам к шалашу.
Из-под вороха бурьяна глухо загудел голос Федора:
- А остальные ждут его или поскакали в станицу?
- Энти тронули рысью, скрываются под горою!.. Ну, лежи.
Привстав на стременах, покачивается казак, плетью помахивает, лошадь от
пота мокрая.
Шепнул Митька, бледнея:
- Федя... отец скачет!..
Рыжая отцовская борода потом взмокла, обгоревшее на солнце лицо -
иссиня-багрово. Осадил лошадь у самого шалаша, слез, к Митьке подошел
вплотную.
- Говори: где Федор?
Вонзил в побелевшее Митькино лицо кровью налитые глаза. От синего
казачьего мундира потом воняет и нафталином.
- Был он у тебя ночью?
- Нет.
- А это что за кровь возле шалаша?
Нагнулся отец к земле, пунцовая шея вывалилась из-под воротника жирными
складками.
- А ну, веди в шалаш!
Вошли - отец впереди, почерневший Митька сзади.
- Смотри, змееныш... Ежели укрываешь ты Федьку, то и его и тебя на
распыл пущу!..
- Нету... не знаю...
- Это что у тебя за бурьян в углу?
- Сплю на нем.
- Посмотрим.- Шагнул отец в угол, присел на корточки, медленно
расковырял чахлый шуршащий бурьянок и подсолнечные будылья.
Митька сзади. Перед глазами синий обтянутый на спине мундир колыхается
плавными кругами,
Через минуту изо рта отца хриплое:
- Ага-а-а-а... Это что?
Босая Федорова нога торчит промеж коричневых стеблей. Отец правой рукой
лапает на боку кобуру нагана. Качаясь, прыгнул Митька, цепко ухватил стоящий
у стенки топор, ухнул от внезапно нахлынувшего тошного удушья и, с силой
взмахнув топором, ударил отца в затылок...
x x x
Прикрыли похолодевшее тело бурьяном и ушли. Ярами, буреломом, густым
терновником шли, ползли, продирались. Верстах в восьми от станицы, там, где
Дон, круто заворачивая, упирается в седую гору, спустились к воде. Плыли на
косу; быстро сносило нахоподавшей за ночь водой. Федор, стоная, цеплялся за
Митькино плечо.
Доплыли. Долго лежали на влажном зернистом песке.
- Ну, пора, Федя! Эта половина, должно быть, неширокая.
Спустились к воде. Дон снова облизывает лица и шеи, отдохнувшие руки
уверенней кромсают воду.
Под ногами земля. Застывшая в темноте гущина леса. Торопливо зашагали.
Светало. Где-то совсем близко ахнуло орудие. На востоке чахло румяную каемку
протянул рассвет.
1925
Михаил Шолохов.
Батраки
OCR Гуцев В.Н.
У подножья крутолобой коричневой горы, в вербах, густо поднявшихся по
обеим сторонам речки, между садами, обнесенными старыми замшелыми плетнями,
жмутся, словно прячутся от докучливых взоров проезжих и прохожих, домики
поселка Даниловки.
В поселке сотня с лишним дворов. По главной улице вдоль речки
размашисто и редко поосели дворы зажиточных мужиков. Едешь по улице, и сразу
видно, что основательные хозяева живут: дома крыты жестью и черепицей,
карнизы с зубчатой затейливой резьбой, крашенные в голубое ставни
самодовольно поскрипывают под ветром, будто рассказывают о сытой и
беспечальной жизни хозяев. Ворота на этой улице - дощатые, надежные, плетни
новые, во дворах сутулятся амбары, и на проезжего, гремя цепями, давясь
злобным хрипеньем, брешут здоровенные собаки.
Другая улица, кривая и тесная, лежит на взгорье, обросла вербами,
словно течет под зеленой крышей деревьев, и ветер гоняет по ней волны пыли,
крутит кружевным облаком золу, просыпанную у плетней. На второй улице не
дома, а домишки. Неприкрытая нужда высматривает из каждого окна, из каждого
подворья, обнесенного реденьким, ветхим частоколом.
Лет пять назад пожар догола вылизал постройки на второй улице. Вместо
сгоревших деревянных домов слепили мужики саманные хатенки, кое-как
нообстроились, но с той поры нужда навовсе прижилась у погорельцев, глубже
глубокого пустила корни...
В пожаре пропал весь сельскохозяйственный инвентарь. В первую весну
как-то обработали землю, но неурожай раздавил надежды, сгорбатил мужичьи
спины, по ветру пустил думки о том, что как-нибудь удастся поправиться,
выкарабкаться из беды. С того времени пошли погорельцы по миру горе мыкать:
ходили "христарадничали", уходили на Кубань, на легкие хлеба; но родная
земля властно тянула к себе: возвращались в Даниловку и, ломая шапки, вновь
шли к зажиточным мужикам:
- Возьми в работники, хозяин... За кусок буду стараться...
Утром, чуть свет, к Науму Бойцову пришел попа Александра работник. Наум
запрягал в повозку выпрошенную у соседа лошадь и не слыхал шагов
подходившего работника. Думая о чем-то своем, дрогнул от неожиданно громкого
приветствия:
- Здорово, дядя Наум!
Наум оглянулся и, затянув супонь, дотронулся свободной левой рукой до
шапки.
- Здорово. Зачем пожаловал?
Работник, обрадованный тем, что вырвался от хозяйства, присел на
опрокинутую убогую борону и, натягивая на ладонь рукав рубахи, вытер со лба
пот.
- Дело к тебе имеем,- не спеша начал он, как видно собираясь долго и
обстоятельно поговорить.
- Какое там дело? - хлопоча над лопнувшей вожжой, спросил Наум.
- Оно видишь, какое дело, я попу свому давно говорю: "Вы, батюшка, коли
хотите жеребчика подрезать, так вы..."
- Ты не мусоль! - отрезал Наум.- Жеребца надо подрезать, что ль? Так и
говори, а то мне некогда - зараз на поле еду.
- Ну да, жеребца,- недовольно закончил работник.
- Скажи: сейчас приду.
Работник нехотя встал, отряхнул со штанов прилипшую свеженькую
стружечку и, глядя себе под ноги, равнодушно сказал:
- Хвалят тебя в округе: коновал, мол, хороший... Оно и точно, а сам
собою человек ты неласковый... Никакого с тобой приятного разговору нельзя
иметь. Грубый ты и обрывистый человек!..
- Ну, брат, извиняй, таким мать родила!
- Я что ж... Конешно, обидно, однако я могу с кем хошь поговорить.
- Во-во, потолкуй ишо с кем-нибудь,- улыбаясь глазами, сказал Наум и не
спеша, прямо и тяжко ставя на землю широкие босые ступни, пошел в хату.
Работник поднял с земли свеженькую, откуда-то принесенную ветром
стружечку, свернул ее в трубку, вздохнул и пошел по улице, кособочась и
по-бабьи вихляя задом. Шел он так, как будто против воли ветром его несло.
Наум вошел в хату и снял с гвоздя вязку толстой бечевы. Развязывая
узел, он повернулся лицом к печке и улыбнулся жене, возившейся со стряпней.
- Я говорил тебе, что откеда-нибудь да капнет! Попу Александру
понадобилось жеребчика подрезать, работника присылал. Меньше чем полпуда
размольной не возьму!..
- Присылал, что ли?.. - обрадованно переспросила жена.
- Только что ушел.
- Вот и хлеб!.. А я-то горевала: пахать поедешь, а пирога и краюшки
нету.
Наум улыбнулся, и от улыбки рыжий клин бороды сполз куда-то в сторону,
оскалились почерневшие плотные зубы. Улыбка молодила его и делала суровое
лицо приветливым.
- Собирайсь и ты, Федор, помогешь. А кобыла пущай постоит, не
распрягай,- сказал сыну.
Федор, шестнадцатилетний парень, до чудного похожий на отца лицом и
ширококостой плечистой фигурой, засуетился, подпоясал рваную рубаху новым
ремнем и пошел за отцом, так же твердо попирая землю босыми ногами и так же
сутулясь на ходу и помахивая сильными не по возрасту руками.
Возле своего двора встретил их поп Александр. На сухих, обтянутых щеках
его виднелась кровь, лоб завязан чистым полотенцем. Под повязкой серыми
мышатами шныряли раскосые глаза.
- Приступу нет! - поздоровавшись, сказал он.- Вот зверь, прямо
бесноватый!..- Голос у него был густой, басовитый, несоразмерный с
низкорослой, щупленькой фигурой.- Хотел обротать, так он меня кусанул
зубами, как пес! Клок кожи на лбу содрал, истинный бог!..
Смешливый Федор побагровел, надулся, удерживаясь от смеха, но отец
строго взглянул на него и пошел в калитку.
- Он где у вас?
- В конюшне.
- Принесите ишо одну бечеву, батюшка.
- С ним надо умеючи...- нерешительно сказал поп.
- Как-нибудь усмирим. Не с такими управлялся!..- немного хвастливо
ответил Наум и ловко свернул в конце бечевы замысловатую петлю.
Федор, поп и работник стали возле двери, а Наум на левую руку намотал
бечеву, в правой зажал корот кий сырой дубовый кол.
- Гляди, дядя Наум, он тебя обожгет! - усмехнулся работник.
Наум, не отвечая, откинул болт и, жмурясь от темноты, хлынувшей из
конюшни, шагнул через порог.
Минуты две слышалась возня. Федор с шибко бьющимся сердцем ждал крика:
"Идите держать!.. Живо!.." - как вдруг что-то грохнуло, всхрапнул жере- бец,
глухой вязкий стук, стон... По деревянному настилу коротко проговорили
копыта, дверь хрястнула, словно ее рвануло бурей, и из темноты, дико задрав
голову, прыгнул жеребец. В два скачка обогнул навозную кучу, на секунду
стал, тяжело вздымая потные бока, разметал хвост и, перемахнув через забор,
скрылся, взбаламучивая по дороге прозрачную пыль.
Из конюшни, качаясь, вышел Наум. Руками он зажимал рот, на левой еще
моталась оборванная бечева... Шагов двадцать, быстрых в путано пьяных,
сделал он по двору, наткнулся на забор грудью и упал навзничь, поджимая к
животу ноги. Федор с криком бросил бечеву и подбежал к нему.
- Батя!.. Чего ты?!
Страшным хрипящим шепотом, давясь словами, Наум выкрикивал:
- В груди... меня... вдарил... Сломил кость... Пропадаю!.. В груди...
под сердце!..- выдохнул он со свистом и, выворачивая от безумной боли
помутневшие глаза, заплакал, икая и давясь кровью.
Его подняли и перенесли под навес. По двору, там, где его несли,
красной мережкой разостлался кровяной след. Наум, выгибаясь дугой, хрипел и
рвал на себе рубаху. При каждом выдохе страшно низко вваливалась
размозженная грудь и потом угловато тряслась и покачивалась.
Минут через десять ему стало лучше, кровь перестала хлобыстать через
рот, лишь розовой слюной пенились губы. Перепуганный поп принес графин самогонки,
заставил Наума силком выпить три стакана и, заикаясь, зашептал:
- Я заплачу тебе... заплачу... а сейчас уходи... сынок тебя доведет. А
ну - какой грех, тогда я в ответе? Иди, Наум, ради Христа, иди!.. В кругу
семьи и помрешь... Пожалуйста, уходи. Я за тебя отвечать не намерен.
- Помру... жене... заплати...- свиристел сквозь приступы удушья Наум.
- Будь покоен... Приобщу тебя, за дарами зайду в церковь... Федор,
помоги отцу подняться!..
Наум, поддерживаемый попом, быстро спустил ноги и глухо крикнул:
- Ой, не могу-у-у!.. Ой-ей-ей!.. Смерть! По-мира-ю-у!..- вдруг закричал
он пронзительно и дико.
Федор, безобразно кривя лицо, заплакал; работник, в стороне копал ногою
песок и глупо улыбался...
Тяжело хлебая раскрытым ртом воздух, Наум встал. Всей тяжестью
наваливаясь на плечо Федора, он пошел, косо перебирая ногами.
- Домой... батюшки велит... пойдем...- коротко сказал он.
Шел, спотыкаясь и путаясь, но крепко закусил губы, ни одного стона не
уронил за дорогу, лишь брови дрожали на мокром от слез лице его. Не доходя
саженей сорока до дому, он с силой вырвался из рук Федора, крикнул и шагнул
к плетню. Федор подхватил его под мышки и сразу почувствовал, как отяжелело,
опускаясь, отцово тело и что он уже не в силах его держать. Из-под
полуопущенных век свешенной набок головы глядели на него недвижные глаза
отца с мертвой строгостью...
Подбежали люди. Кто-то потрогал руки Наума, кто-то сказал не то со
страхом, не то с удивлением:
- Помер!.. Вот те и на!..
После похорон отца на третий или на четвертый день мать спросила у
Федора:
- Ну, Федя, как же мы с тобой будем жить?
Федор сам не знал, как надо жить и что делать после отцовой смерти.
Был хозяин - налаженно и прочно шла жизнь, шла, как повозка с тяжелым
грузом. Иной раз было трудно изворачиваться, но Наум как-то умел устроиться
так, что семья даже в голодный год особого голода не испытывала, а в
остальное время было вовсе спокойно и хорошо: если не было достатков, как у
мужиков-богатеев с первой улицы, то не было и той нужды, какую испытывали
соседи Наума, жившие рядом с ним по второй улице. А теперь, после того как
хозяйство лишилось заправилы, не только Федор растерялся, но и мать. Кое-как
вспахали полдесятины под пшеницу, засевал Прохор, сосед, но всходы вышли
незавидные - редкие и чахлые.
- Иди, сынок, нанимайся к добрым людям в работники, а я пойду по
миру...- сказала как-то мать. Может, через год, через два наскитаемся,
деньжонок на лошадь соберем, а тогда уж своим хозяйством заживем... Ты
как?..
- Выгадывать нечего,- хмуро отозвался Федор,- крути не крути, а в люди
идтить придется...
Вечером того же дня стоял Федор у крыльца Захарова дома (первый богатей
в соседнем Хреновском поселке), мял в руках отцов, заношенный до блеска,
картуз, говорил, с трудом вырывая из горла прилипавшие слова:
- Работать буду по совести... работы не боюсь. Жалованье - какое
положите.
Сам Захар Денисович, мужик малосильный, согнутый какой-то нутряной
болезнью, сидел на порожках крыльца и в упор, не мигая, разглядывал Федора
водянистыми, расплывчатыми глазами.
- Работник мне нужен - это верно. Одно вот: молод ты, паренек, нет в
тебе мужеской силы, и за мужика ты не сработаешь, это точно. А какую цену ты
с меня положишь?
- Какую дадите.
- Ну, все ж таки?
Федор вспотел, тряхнул картуз и, смущенный, поднял глаза.
- Кладите, чтоб и вам и мне было не обидно.
- Полтина в месяц, вот моя цена. Харчи мои, одежка-обувка твоя. А? - Он
вопросительно уставился на Федора.- Согласен?
Федор зажмурил глаза, подсчитывал, быстро шевеля пальцами свободной
руки: "В месяц - полтиниик, в два - рупь... За год - шесть рублев..." Вспомнил,
что на рынке за самую немудрящую лошаденку запрашивали восемьдесят
рублей, и ужаснулся, высчитав, что за эти деньги надо будет работать
тринадцать лет!..
- Ты чего губами шлепаешь? Ты говори: согласен или нет? - морщась от
поднявшегося в груди колотья, скрипел Захар Денисович.
- Что ж, дяденька... почти задарма...
- Как задарма? А кормежка, во что она мне влезет? Рассуди сам...- Захар
Денисович закашлялся и махнул рукой.
Федор, твердо помня советы матери, решил не наниматься меньше, чем за
рубль в месяц, а Захар Денисович, закатывая в кашле глаза, обрывками думал:
"Этого полудурня никак нельзя упустить. Клад. Собой здоровый, он у меня за
быка будет ворочать. Такой меделян черту рога сломит, не то что... Знающий
себе цену рабочий на летнюю пору не наймется и за пятерик, а этого за
рублевку можно нанять..."
- Ну, какая твоя крайняя цена?
- Мне бы хучь рупь в месяц...
- Рупь? Эка загнул!.. Да ты в уме, парень? Не-е-ет, брат, это
дороговато!..
Федор повернулся
...Закладка в соц.сетях
