Жанр: Классика
Рассказы
... постукивает сердце у Анны. Нынче первый раз читает она по целому
слову. Сложит одну букву, другую, третью, и из непонятных прежде загогулин
образуется слово. Толкнула в бок соседку:
- Гляди, получается "хле-бо-роб".
Учитель стукнул по доске мелом.
- Тише! Про себя читайте! А-ну, дедушка-Артем, прочитай нам сегодняшний
урок!
Дед ладонями крепко прижал в столу букварь, откашлялся.
- На-ша... ка-ша...
Марфа не утерпела, фыркнула в кулак.
Дед злобно покосился на нее.
- На-ша... ка-ша... хо-ро-ша...- начал снова. Прочитал и руками
развел.- Скажи на милость, как оно выходит!
Переворачивая страницу, шепнул Марфе:
- Нет, бабонька, стар я становлюсь!.. Молодым был, бывало, три посада
цепом обмолочу и в ус не дую, а теперя, видишь, прочел и уморился. Одышка
душит, будто воз на гору вывез!
Втянулась Анна в работу. Понедельно работала то на кухне, то около
скотины. На гумне постукивала молотилка, суетились рабочие. Арсений,
присыпанный хлебными остьями и пылью, клал скирд; в полдень прибежал на
кухню, крикнул Анне:
- Ты поздоровше, Анна, иди подсоби на гумне, а тебя пущай заменит Марфа
Игнатовна.
Помогая Анне влезть на скирд, шлепнул ее по спине, засмеялся:
- Ну, толстуха, успевай принимать!..- и сажал на вилы вороха
обмолоченной духовитой соломы, напруживаясь, поднимал вверх, Анна принимала.
Сначала по колена, потом по пояс засыпал ее Арсений соломой; глянул, смеясь,
снизу вверх, крикнул:
- Даешь работу! Эй ты, там, на скирду!.. раззяву ловишь?..
В постоянной работе глохла, давностью затягивалась боль у Анны.
Перестала думать о том, как вернется первый муж и что будет дальше...
Короткой зарницей мелькнуло лето... Осень ссутулилась возле коллективских
ворот. Утрами, словно выпущенный табун жеребят, взбрыкивая, бежали детишки в
школу.
И вот днем осенним, морозным и паутинистым, спозаранку как-то, взошел
Александр - муж Анны - на крыльцо, от собак отмахиваясь веткой орешника.
Жестко постукивая каблуками, прошел по крыльцу, дверь отворил и стал у
притолоки, не здороваясь, высокий, черный, в шинели приношенной. Сказал
просто и коротко:
- Я пришел за тобой, Анна. Собирайся!
Анна забегала от сундука к кровати, негнущимися пальцами хватала то
одно, то другое; сдернула с вешалки платок зимний, тяжело присела, переводя
взгляд с Арсения на мужа, потом, с трудом ворочая губами, сказала:
- Не пойду!
- Не пойдешь?.. Посмотрим!..- Улыбнулся Александр криво, пожал плечами
и вышел. Осторожно и плотно притворил за собою дверь.
За осень, долгую и сумную, чаще хворала Анна, желтизной блекла, то ли
от хворости, то ли от думок. В субботу вечером подоила Анна с бабами коров,
телят загнала в закут, недосчиталась одного и пошла искать, через леваду в
степь, мимо ветряка, задремавшего в тумане. На старом, кинутом кладбище,
промеж крестов, обросших мхом, и затхлых, осевших могил, пасся рябенький
коллективский телок. Приглядываясь в густеющей темноте, погнала домой. До
канавы дошла и села, руки к груди прижимая. Услыхала рядом с вызванивающим
сердцем стук и возню... Тяжело поднялась и пошла, улыбаясь краешками губ
устало и выжидательно.
Оголился сад, под макушками тополей мечется ветер, скупо стелет под
ноги кумачовые листья. Дошла до беседки, увидала, как из тернов вышел кто-то
и стал, перегородив дорогу.
- Анна, ты?
По голосу узнала Александра. Подошел, горбатясь, руки растопыривая.
- Значит, забыла про то, как шесть лет вместе жили?.. Совесть-то всю в
солдатках порастрепала? Эх ты, хлюстанка!
Думала Анна, что вот сейчас повалит наземь, будет бить коваными
солдатскими ботинками, как в то время, когда жили вместе, но Александр
неожиданно стал на колени, в сырую пахучую грязь, глухо сказал, протягивая
вперед руки:
- Аннушка, пожалей!.. Я ли тебя не кохал? Я ли с тобой не нянчился,
будто с малым дитем?.. Помнишь, бывало, мать родную словом черным обижал,
когда зачинала она тебя ругать. Аль забыта наша любовь? А я шел из-за
границей, одну думку имел: тебя увидать... А ты... Эх!..
Тяжело привстал, выпрямился и пошел по тернам, не оглядываясь. На
повороте обернулся назад, крикнул хрипло:
- Н-но попомни мое слово!.. Не вернешься ко мне, не бросишь свово
хахаля - худого наделаю я!..
Постояла Анна. В середке змеей жалость греется к нему, вот к этому, с
каким шесть лет жила под одной крышей... С той поры и пошло. Чаще
задумывалась Анна, вспоминая прошлое, не хотела ворошить в памяти дни
разладов, когда бил ее муж смертным боем, а вспоминала только светлое,
радостью окропленное, и от этого сердце набухало теплотой к прошлому и к
Александру, а образ Арсения меркнул туманом, уходил куда-то назад...
Не узнавал Арсений в ней прежнюю Анну, нелюдимей с ним стала, назад
перегнувшись и выпятив живот, молчком ходила по комнатам, баб сторонилась, и
все чаще ловил на себе Арсений взгляд ее, ненавидящий и горький.
В полночь на степном гумне близ Авдюшкина лога сгорели три приклада
коллективского сена. После первых кочетов к Арсению в одних исподниках
прибежал из флигеля чеботарь Митроха, загремел в измалеванное морозом окно:
- Подымайсь!.. Сено горит... Поджог!
Не одеваясь, выскочил Арсений на крыльцо, глянул через чубатые вишняки
в степь и, зубов не разжимая, крепко выругался. За бугром, над полотнищем
голубого снега, сгибаясь под ветром, до самого месяца вскидывался багровый
столб. Дед Артем вывел из конюшни кобыленку, обротал ее, животом навалился
на острую хребтину, кряхтя перекинул ноги и охлюпкой поскакал к пожару.
Проезжая мимо крыльца, крикнул Арсению:
- По злобе это!.. Чалушка моя, скотинка... С голоду она теперь
погибнет!.. Завязывай хвосты кругом и выгоняй с базу!..
Зарею пошел Арсений на пожарище. Вокруг вороха дымной золы курилась
раздетая земля, доверчиво высматривали зеленые былки.
Присел Арсений на корточки, вгляделся: на запотевшей земле, на талом
снегу вылегли следы кованых английских ботинок, черными рябинами чернели
ямки, вдавленные шляпками гвоздей. Закурил Арсений, вглядываясь в стежку,
завязанную по степи путаными узлами, зашагал к Качаловке. Следы завивались
петлями, пропадали; оскользаясь, скребли ледок над буераком,и по людскому
следу, как по звериному, уверенно, молча, шел Арсений. У крайнего гумна, у
плетня Александрова, пропали следы... Крякнул Арсений, перекинул отцовскую
централку с плеча на плечо, направился по дороге к коллективу.
Бабка-повитуха шлепнула рукой по скользкому тельцу, обмывая в цибарке
руки, крикнула за перегородку:
- Слышь, Арсений, коммуненка баба родила!.. Поди крестить не будешь?..
Молча раздвинул Арсений ситцевый полог, из-под закровяненного одеяла
глянула посинелая Анна на него ненавидящими глазами, зашипела, глотая слезы:
- Уйди, нелюбый!.. Глазыньки мои на тебя не глядели бы!..
Отвернулась к стене и заплакала.
Лежала жизнь ровная, как набитый землею шлях, а теперь стынет в горле
соленый ком в горе сердце Арсения берет волчьей хваткой.
Дня через два в клуню пошел Арсений, домолачивать остатки проса.
Провозились с двигателем до темного, пока пустили-смерклось, за темным
ворохом тополей прижухла ночь.
- Арсений Андреевич, выдь на час!..
Вышел. Возле дощатой стены увидал Анну, закутанную в шаль.
- Ты чего, Нюра?
В голосе, чужом и хриплом, не узнал голоса жены:
- Христом-богом прошу... Пусти меня к мужу!.. Кличет меня... Говорит,
возьму с дитем... А ты, Арсений Андреевич, лихом не помни и не держи меня!..
Все одно - уйду, не люб ты мне больше!
- Допрежь выкорми дитя, посля иди, неволить не стану... А сына тебе не
отдам! Я за Советскую власть четыре года сражался, израненный весь, а муж
твой - кадет... от Врангеля пришел... Вырастет мой парнишка, батрачить на
него будет... Не хочу!..
Подошла Анна вплотную, жарко дохнула в лицо Арсению:
- Не дашь дитя?..
- Нет!..
- Не дашь?!
Злобою вспухло у Арсения сердце, в первый раз за все время житья с
Анной сжал кулак, ударить хотел промеж глаз, горевших ненавистью к нему, но
сдержался, сказал глухо:
- Гляди, Анна!..
С вечеру, после ужина, покормила Анна ребенка грудью и, накинув платок,
вышла во двор. Долго не возвращалась. Арсений, угнувшись над лавкой, чинил
хомут. Услышал, как скрипнула дверь. Не поворачивая головы, по шагам узнал
Анну. Прошла к люльке, переменила пеленки и молча легла спать. Лег и
Арсений. Не спал, ворочался, слышал отрывистое дыхание жены и неровные удары
сердца. В полночь уснул. Удушьем навалился сон... Не слыхал, как после
первых кочетов кошкою слезла с кровати Анна, не зажигая огня, оделась,
закутала в платок дитя и вышла, не скрипнув дверью.
Второй месяц живет Анна у Александра. Попервам - пугливая радость,
иногда лишь потаенными слезами просачивалась жалость по привольному житью в
коллективе. Потом злобное ворчание свекра:
- Потаскуху привел... Не воняло в нашей хате коммунячьим духом...
Дармоедку с нахаленком принял!.. Гнал бы по шеям!..
Александр был ласковым только в первые дни, а за днями, скрашенными
лаской, черной чередой пошли дни непосильной работы. Запряг Анну муж в
хозяйство, сам все чаще уходил на край поселка, к Лушке-самогонщице,
приходил оттуда пьяный, блевотиной расписывал стены и пол. До рассвета
просиживал, развалясь на лавке, со сдвинутой на затылок папахой, гундосил,
отрыгивая самогоном и самодовольно покручивая усы:
- Ты что собою представляешь, Анна? Одну необразованность, темноту.
Мы-то повидали свет, в заграницах побывали и знаем благородное обхождение!..
Понастоящему мне рази такую, как ты, в жены надо?.. Пардон-с... За меня бы
любая генеральская дочка пошла!.. Бывало, в офи... да что там и
рассуждать... Все одно ты не поймешь!.. Красные сволочи, побывали бы в
заграницах, вот там дивствительно люди!..
Засыпал тут же на лавке. Утром, проснувшись, сипло орал:
- Же-на!.. Сыми сапоги!.. Ты, подлая, должна меня уважать за то, что
кормлю тебя с твоим щененком!.. Чего ж ты хнычешь?.. Плетку выпрашиваешь?..
Гляди, а то я скоро!..
Талым и пасмурным февральским днем в оконце Александровой хаты
постучался квартальный.
- Хозяева дома?
- Заходи, дома.
Вошел, положил на сундук изгрызенный собаками костыль, достал из-за
пазухи замасленный лист и бережно разгладил его на столе.
- На собрание чтоб в момент шли!.. С вашим братом иначе никак
невозможно, вот, под роспись подгоняю... Распишись фамилием!..
Подошла Анна к столу, расписалась на листе квартального. Муж удивленно
взметнул бровями:
- Ты когда же грамоте выучилась?
- В коллективе.
Смолчал Александр, притворил за квартальным дверь, сказал строго:
- Я пойду послухаю брехни советские, а ты скотину убери, Анна. Да
просяную солому не тягай, догляжу - морду побью!.. Завычку какую взяла...
Зимы ишо два месяца, а ты половину прикладка потравила!
Посапливая, застегивал полушубок, смотрел из-под лохматых черных бровей
скупым хозяйским взглядом... Анна помялась возле печки, боком подошла к
мужу.
- Саня... Может, в я бы пошла... на собрание?
- Ку-да-а?
- На собрание.
- Это зачем?!
- Послушать.
Медленно ползет по щекам Александра густая краска, дрожат концы губ, а
правая рука тянется к стенке, лапает плеть, висящую над кроватью.
- Ты что же, сука подзаборная, мужа на весь поселок осрамить хочешь?..
Ты когда же выкинешь из головы коммунические ухватки? - Скрипнул зубами и,
сжимая кулаки, шагнул к Анне.- Ты, у меня!.. Я тебя, распротак твою мать!..
Чтоб не пикнула!
- Санюшка!.. Бабы ить ходют на собрание!..
- Молчи... стервюга! Ты у меня моду свою не заводи! Ходят на собрание
таковские, у каких мужьев нету, какие хвосты по ветру трепают!.. Ишь что
выдумала: на собрание!..
Иглою кольнула обида Анну. Побледнела, сказала хриплым, дрогнувшим
голосом:
- Ты меня и за человека не считаешь?
- Кобыла не лошадь, баба не человек!
- А в коллективе...
- Ты со своим ублюдком лопаешь не коллективский хлеб, а мой!.. На моей
шее сидишь, меня и слухай! - крикнул Александр.
Но Анна, чувствуя, как бледнеют ее щеки, а кровь, убегая к сердцу,
зноем полощет жилы, выговорила сквозь стиснутые зубы:
- Ты сам меня уговаривал, жалеть сулил! Где же твои посулы?
- А вот где! - прохрипел Александр и, размахнувшись, ударил ее кулаком
в грудь.
Анна качнулась, вскрикнула, хотела поймать руку мужа, но тот, хрипло
матюкаясь, ухватил ее за волосы, ногою с силой ударил в живот. Грузно упала
Анна на пол, раскрытым ртом ловила воздух, задыхалась от жгучего удушья. И
уже равнодушно ощущала тупую боль побоев и словно сквозь редкую пленку
тумана видела над собою багровое, перекошенное лицо мужа.
- Вот, вот, на тебе!.. Не хочешь!.. Ага, шкуреха... Ты у меня запляшешь
на иные лады!.. Получай!.. Получай!..
С каждым ударом, падавшим на неподвижное, согнутое на полу тело жены,
сильнее злобою закипал Александр, бил размеренней, старался попасть ногою в
живот, грудь, в закрытое руками лицо. Бил до тех пор, пока не взмокла потом
рубаха и устали ноги, потом надел папаху, сплюнул и вышел во двор, крепко
хлопнув дверью.
На улице, возле ворот, постоял, подумал и через поваленные плетни
соседского огорода побрел к Лушкесамогонщице.
Анна пролежала на полу до вечера. Перед сумерками в горницу вошел
свекор, буркнул, трогая ее носком сапога:
- Ну, вставай!.. Знаем и без этого, что притворяться горазда... Чуть
тронул пальцем муж, она уж и вытянулась!.. Побеги в Совет, пожалуйся...
Вставай, что ли?.. Скотину-то кто за тебя убирать станет? Аль работника
нанять прикажешь? - Пошел в кухню, шаркая ногами по земляному полу.- Жрать
она за четверых управляется, а работать... Эх, совесть-то у людей!.. Ты ей
плюй в глаза - скажет: божья роса!..
Оделся свекор, пошел убирать скотину. В люльке завозился, заплакал
ребенок. Анна очнулась, привстала на колени, выплюнула из разбитого рта
песок, смоченный слюной и кровью, сказала, трудно шевеля губами:
- Головонька ты моя бедная...
За Качаловкой на бугре, расписанном плешивыми крутовинами талого снега,
вечер встречал ночь. По рыхлым ноздреватым сугробам шли в поселок зайцы
зоревать. В Качаловке реденькие желтенькие пятнышки огней. Ветер стелет по
улицам духовитую кизячную вонь.
Пришел Александр домой перед ужином. Упал на кровать, прохрипел:
- Анна!.. Са-по-ги...- и уснул, храпя, смачивая подушку клейкими
слюнями.
Анна дождалась, пока угомонился свекор на печке, схватила ребенка и
выбежала во двор. Постояла, прислушиваясь к торопливому выстукиванию сердца.
Над Качаловкой шагала ночь. С крыш капало, курился сложенный в кучи навоз.
Снег под ногами сырой и хлюпкий. Прижимая к груди ребенка, спотыкаясь,
зашагала Анна по проулку к качаловскому пруду, синевшему грязной голубизною
льда. Возле пруда несжатый камыш скрежещет под ветром и надменно кивает Анне
лохматыми головками.
Подошла к проруби. Черную воду затянуло незастаревшим ледком, около
проруби сметенные в кучу осколки льда и примерзший бычий помет.
Крепче прижимая к груди ребенка, глянула Анна в черную раззявленную
пасть воды, стала на колени, но вдруг - неожиданно и глухо под пеленками и
одеялом - заплакал ребенок. Стыд горячей волною плеснудся Анне в лицо.
Вскочила и, не оглядываясь, побежала к коллективу. Вот они, тесаные
пожелтевшие за зиму ворота, знакомый родной гул пыхтящего в сарае динамо...
Качаясь, взбежала по крыльцу, скрипнули двери коридора, сердце
наперебой с ногами отстукивает шагиудары. Третья дверь налево. Постучала.
Тишина. Постучала сильнее. Кто-то идет к двери. Отворил. Глянула мутнеющими
глазами Анна, увидала пожелтевшего, худого Арсения и обессиленно
прислонилась к косяку.
Арсений на руках донес ее до кровати, распеленал и положил ребенка в
осиротевшую за два месяца люльку, сбегал на кухню за кипяченым молоком и,
целуя пухлые ножонки сына и мокрое от слез лицо Анны, говорил:
- Я поэтому и не шел к тебе... Знал, что ты вернешься в коллектив, и
вернешься скоро!..
Михаил Шолохов.
Алешкино сердце
OCR Гуцев В.Н.
Два лета подряд засуха дочерна вылизывала мужицкие поля. Два лета
подряд жестокий восточный ветер дул с киргизских степей, трепал порыжелые
космы хлебов и сушил устремленные на высохшую степь глаза мужиков и скупые,
колючие мужицкие слезы. Следом шагал голод. Алешка представлял себе его
большущим безглазым человеком: идет он бездорожно, шарит руками по поселкам,
хуторам, станицам, душит людей и вот-вот черствыми пальцами насмерть стиснет
Алешкино сердце.
У Алешки большой, обвислый живот, ноги пухлые... Тронет пальцем
голубовато-багровую икру, сначала образуется белая ямка, а потом
медленно-медленно над ямкой волдыриками пухнет кожа, и то место, где тронул
пальцем, долго наливается землянистой кровью.
Уши Алешки, нос, скулы, подбородок туго, до отказа, обтянуты кожей, а
кожа - как сохлая вишневая кора. Глаза упали так глубоко внутрь, что кажутся
пустыми впадинами. Алешке четырнадцать лет. Не видит хлеба Алешка пятый
месяц. Алешка пухнет с голоду.
Ранним утром, когда цветущие сибирьки рассыпают у плетней медвяный и
приторный запах, когда пчелы нетрезво качаются на их желтых цветках, а утро,
сполоснутое росою, звенит прозрачной тишиной, Алешка, раскачиваясь от ветра,
добрел до канавы, стоная, долго перелазил через нее и сел возле плетня,
припотевшего от росы. От радости сладко кружилась Алешкина голова, тосковало
под ложечкой. Потому кружилась радостно голова, что рядом с Алешкиными
голубыми и неподвижными ногами лежал еще теплый трупик жеребенка.
На сносях была соседская кобыла. Недоглядели хозяева, и на прогоне
пузатую кобылу пырнул под живот крутыми рогами хуторской бугай,- скинула
кобыла. Тепленький, парной от крови, лежит у плетня жеребенок; рядом Алешка
сидит, упираясь в землю суставчатыми ладонями, и смеется, смеется.
Попробовал Алешка всего поднять, не под силу. Вернулся домой, взял нож.
Пока дошел до плетня, а на том месте, где жеребенок лежал, собаки
склубились, дерутся и тянут по пыльной земле розоватое мясо. Из Алешкиного
перекошенного рта: "А-а-а..." Спотыкаясь, размахивая ножом, побежал на
собак. Собрал в кучу все до последней тоненькой кишочки, половинами
перетаскал домой.
К вечеру, объевшись волокнистого мяса, умерла Алешкина сестренка -
младшая, черноглазая.
Мать на земляном полу долго лежала вниз лицом, потом встала,
повернулась к Алешке, шевеля пепельными губами:
- Бери за ноги...
Взяли. Алешка - за ноги, мать - за курчавую головку, отнесли за сад в
канаву, слегка прикидали землей.
На другой день соседский парнишка повстречал Алешку, ползущего по
проулку, сказал, ковыряя в носу и глядя в сторону:
- Леш, а у нас кобыла жеребенка скинула, и собаки его слопали!..
Алешка, прислонясь к воротам, молчал.
- А Нюратку вашу из канавы тоже отрыли собаки и середку у ей выжрали...
Алешка повернулся и пошел молча и не оглядываясь.
Парнишка, чикиляя на одной ноге, кричал ему вслед:
- Маманька наша бает, какие без попа и не на кладбище закопанные, этих
черти будут в аду драть!.. Слышь, Лешка?
x x x
Неделя прошла. У Алешки гноились десны. По утрам, когда от тошного
голода грыз он смолистую кору караича, зубы во рту у него качались, плясали,
а горло тискали судороги.
Мать, лежавшая третьи сутки не вставая, шелестела Алешке:
- Леня... пошел бы... молочаю в саду надергал...
Ноги у Алешки - как былки, оглядел их подозрительно и лег на спину, от
боли, резавшей губы, длинно растягивал слова:
- Я, маманька, не дойду... Меня ветер валяет...
На этот же день Полька, старшая сестра Алешки, доглядела, когда богатая
соседка, Макарчиха по прозвищу, ушла за речку полоть огород, проводила
глазами желтый платок, мелькавший по садам, и через окно влезла к ней в
хату. Подставив скамью, забралась в печку, из чугуна через край пила постные
щи, пальцами вылавливала картошку. Убитая едой, уснула, как лежала,- голова
в печке, а ноги на скамье. К обеду вернулась Макарчиха - баба ядреная и
злая. Увидела Польку, взвизгнула, одной рукой вцепилась в спутанные
волосенки, а другой - зажав в кулаке железный утюг, молча била ее по голове,
лицу, по гулкой иссохшей груди.
Из своего двора видал Алешка, как Макарчиха, озираясь, стянула Польку с
крыльца за ноги. Подол Полькиной юбчонки задрался выше головы, а волосы
мели по двору пыль и стлали по земле кровянистую стежку.
Сквозь решетчатый переплет плетня глядел, не мор- гая, Алешка, как
Макарчиха кинула Польку в давниш- ний обвалившийся колодец и торопливо
прикинула землей.
x x x
Ночью в саду пахнет земляной сыростью, крапивным цветом и дурманным
запахом собачьей бесилы. Вдоль обветшалой огорожи лопухи караулят дорожку
бессменно. Ночью вышел Алешка в сад, долго глядел на Макарчихин двор, на
слюдяные оконца, на лунные брызги, окропившие лохматую листву садов, и тихо
побрел к воротам Макарчихиного двора. Под амбаром загремел цепью и забрехал
привязанный кобель.
- Цыц!.. Серко... Серко...- Стягивая губы, Алешка посвистал
заискивающе, и кобель смолк.
В калитку не пошел Алешка, перелез через плетень и ощупью, ползком
добрался до погреба, накрытого бурьяном и ветками. Прислушиваясь, звякнул
цепкой. Не заперт погреб. Крышку приподнял, ежась спустился по лестнице.
Не видал Алешка, как из стряпки выскочила Макарчиха. Подбирая рубаху,
прыжками добежала до повозки, стоявшей посреди двора, выдернула шкворень и -
к погребу. Свесила вниз распатлаченную голову, а Алешка закрыл помутневшие
глаза и, прислушиваясь к ударам тарахтящего сердца, не передыхая пил из кувшина
молоко.
- Ах ты, хвитинов в твою дыхало? Ты что же это делаешь, сукин сын?..
Разом отяжелевший кувшин скользнул из захолодавших Алешкиных пальцев и
разлетелся вдребезги, стукнувшись о край лестницы.
Комом упала Макарчиха в погреб...
x x x
Легко подняла Алешку за плечи, молча, с плотно сжатыми губами, вышла на
проулок, прошла под плетнем до речки и бросила вялое тело на ил, около воды.
На другой день - праздник троица. У Макарчихи пол усыпан чабрецом и
богородицыной травкой. С утра выдоила корову, прогнала ее в табун, шальку
достала праздничную, цветастую, в разводах, покрылась и пошла к Алешкиной
матери. Двери в сенцы распахнуты, из неметеной горницы духом падальным
несет. Вошла. Алешкина мать на кровати лежит, ноги поджала, и рукою от света
прикрыты глаза. На закоптелый образ перекрестилась Макарчиха истово.
- Здорово живешь, Анисимовна!
Тишина. У Анисимовны рот раззявлен криво, мухи пятнают щеки и глухо
жужжат во рту. Макарчиха шагнула к кровати.
- Долго пануешь, милая... А я, признаться, зашла узнать, не будешь ли
ты продавать свою хату? Сама знаешь - девка у меня на выданье, хотела зятя
принять... Да ты спишь, что ли?
Тронула руку - и обожглась колючим холодком. Ахнула, кинулась от
мертвой бежать, а в дверях Алешка стоит - белей мела. За косяк дверной
цепляется, в крови весь, в иле речном.
- А я живой, тетя... не убивай меня... я не буду!
x x x
Перед сумерками через улицы, увешанные кудрявыми коврами пыли, через
площадь, мимо отерханной церковной ограды, тенью шел Алешка. Возле школы,
под нахмуренными акациями, повстречал попа. Шел из церкви тот, сгорбатившись
нес в мешке пироги и солонину. Алешка, кривя губы, прохрипел:
- Христа ради...
- Бог подаст!..- И зашагал мимо, сутулясь, путаясь в полах подрясника.
Возле речки в кирпичных сараях и амбарах - хлеб. Во дворе дом, жестью
крытый. Заготовительная контора Донпродкома э 32. Под навесом сарая -
полевая кухня, две патронные двуколки, а у амбаров - шаги и нечищеные жала
штыков. Охрана.
Выждал Алешка, пока повернется спиною часовой, и юркнул под амбар
(доглядел еще поутру, что из щелей струею желтой сочится хлеб). Брал в
пригоршню жесткое зерно, жевал жадно. Опамятовался от голоса сзади:
- Это кто тут?
- Я...
- Кто ты?
- Алешка...
- Ну, вылазь!..
Поднялся на ноги Алешка, глаза зажмурил, ждал удара, ладонями закрывая
лицо. Стояли долго... Потом голос добродушно буркнул:
- Пойдем ко мне, Алешка! У меня есть пшеница пареная.
Успел доглядеть Алешка на горбатом носу очкя тусклые и улыбку, совсем
не сердитую. Очкастый зашагал, отмеряя длинными ногами, как ходулями, а
Алешка за ним поспешил, спотыкаясь и падая на руки. В заготконторе вторая
дверь по коридору направо с надписью:
"Помещается политком Синицын!"
Вошли. Очкастый зажег жирник, сел на табурет, широко разбросав ноги, а
Алешке под нос потихонечку сунул горшок с пареной пшеницей и в полбутылке
подсолнечное масло. Глядел, как двигались Алешкины скулы и на щеках его
вспухали и бегали желваки. Потом встал и взял горшок. Алешка уцепился
бородавчатыми пальцами за края. Всхлипнул, тряся головой.
- Жалко тебе, жадюга?!
- Не жалко, дурья твоя голова, а облопаешься, издохнешь!
x x x
На другой день во двор заготконторы с рассветом пришел Алешка. Сидел на
поломанных порожках, ляская зубами, и до восхода солнца ждал, пока скрипнет
дверь с надписью "Помещается политком Синицын!" и на пороге покажется
очкастый.
Солнце перевалило через кирпичные сараи, когда встал очкастый. В
...Закладка в соц.сетях
