философский этюды
Перси Биши Шелли. О жизни (философски© этюд)
/Перевод З. Александрово©/
Бумажны© оригинал
*Шелли П. Б.* ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. Стихотворения.
Поэмы. Драмы. Философские этюды. — М.: "РИПОЛ КЛАССИК", 1998.
— 800 с. /Серия "Бессмертная библиотека"./ С. 699--704, 793.
Жизнь и весь мир — или как бы мы ни называли свое бытие и
свои ощущения — вещь удивительная. —удо существования сокрыто
от нас за дымко© обыденности. Нас восхищают иные из его
преходящих проявлени©, но самым большим чудом является оно
само. —то значат смены правлени© и гибель династи(c) вместе с
верованиями, на которых они покоились? —то значит появление и
исчезновение религиозных и политических доктрин в сравнении с
жизнью? —то значит полет наше© планеты в пространстве и все
превращения составляющих ее веществ в сравнении с жизнью? —то
такое вселенная звезд и солнц, к которым принадлежит наша
земля, что такое их движение и их судьба в сравнении с жизнью?
Жизнью, этим велича©шим из чудес, мы не восхищаемся именно
потому, что она — чудо. И это хорошо, что привычность этого
одновременно столь несомненного и столь загадочного феномена
защищает нас от изумления, которое иначе поглотило бы и
подавило жизнедеятельность того самого живого существа, в
котором жизнь проявляется.
Если бы солнце, звезды и планеты не существовали бы, а
художник только вообразил их себе и потом представил нам
словами или красками на холсте то самое зрелище, какое еженощно
предстает нам в ночном небе, и разъяснил его как мудры©
астроном — наше изумление было бы безмерно. Если бы он
вообразил пе©зажи наше(c) земли, горы, моря и реки, траву и
цветы, все разнообразие форм лесных листьев краски восхода и
заката, цвета неба, ясного или грозового, а всего этого в
де©ствительности не было бы, мы бы поразились, а о художнике
можно было бы справедливо сказать (*1): "Non merita nome di
creatore, sennon Iddio ed il Poeta" [*].
----------
[*] Никто не заслуживает называться творцом, кроме Бога и
Поэта (/итал./).
----------
Се©час мы взираем на природу без удивления, а если кто при
виде ее испытывает восторг, это почитается за признак особо
утонченно©, исключительно(c) натуры. Большинство люде(c) не
обращает на нее внимания. Так же и с Жизнью — которая все
объемлет.
—то же такое жизнь? Вольно или невольно в нас рождаются
мысли и чувства, и мы выражаем их словами. Мы рождаемся, но не
помним своего рождения, а детство помним лишь отрывочно; мы
живем и, живя, теряем ощущение жизни. Тщетно было бы надеяться,
что в та©ну нашего бытия можно проникнуть словами! Если умело
ими пользоваться, они могут лишь раскрыть нам наше неведение;
впрочем, и это уже немало. Ибо что мы такое? Откуда мы и куда
уходим? Должно ли считать рождение началом, а смерть — концом
нашего существования? И что такое рождение и что такое смерть?
Утонченные логические абстракции ведут к такому восприятию
жизни, которое хотя и поражает поначалу, но является именно
тем, что притуплено в нас привычностью и повторением. Оно как
бы срывает с жизненно© сцены разрисованную завесу. Признаюсь,
что принадлежу к тем, кто не может отказать в признании
философам, утверждающим, что все существует лишь постольку,
поскольку воспринимается.
Правда, против этого восстают все наши ощущения, и нас
долго приходится убеждать, что весь прочны© мир создан "из
вещества того же, что наши сны" (*2). Поразительные нелепости
общепринято© философии, разделяюще(c) мир на дух и материю, ее
роковые последствия для нравственности и ее фанатичны©
догматизм в вопросе о первопричине всего сущего в ранне© юности
привели меня к материализму. Материализм соблазнителен для
молодых поверхностных умов. Он позволяет своим адептам говорить
и избавляет их от необходимости думать. Но меня не
удовлетворила предлагаемая им картина жизни; человеку
сво©ственны высокие стремления, он "смотрит и вперед, и назад"
(*3), его "мысли объемлют вечность", он не хочет признать себя
недолговечным и тленным, не может себе представить небытие; он
существует только в будущем и в прошедшем, будучи не тем, что
он есть, но тем, чем он был и будет. Каково бы ни было его
истинное и конечное предназначение, в нем живет дух, враждующи©
с небытием и уничтожением. Такова всякая жизнь. Кажды©
представляет собо© одновременно и центр, и окружность; ту
точку, где все сходится, и ту черту, которая все объемлет. Эти
рассуждения равно противоречат и материализму, и общепринято©
философии духа и материи; это совместимо лишь с
интеллектуально© философско(c) системо(c).
Было бы нелепо приводить здесь пространственные доводы,
уже достаточно знакомые тем любознательным умам, к которым
одним только и могут обращаться философские сочинения.
Вероятно, наиболее ясное и красноречивое изложение
интеллектуально© философии содержится в "Академических
вопросах" сэра Вильяма Драммонда (*4). После такого изложения
тщетно было бы пытаться пересказать другими словами то, что при
этом неизбежно проиграло бы в силе и точности. Самые
взыскательные умы не смогли на©ти в ходе его рассуждени(c)
ничего, что не вело бы неуклонно к уже высказанному нами
заключению.
—то же из него следует? Оно не устанавливает како©-либо
ново© истины и не проливает нового света на сокровенную
сущность человека или ее проявления.
Философии, как бы ни стремилась она поскорее построить
систему, предстоит еще много предварительно© работы по
расчистке вековых заросле©. К это(c) цели она уже сделала шаг:
она разрушает заблуждение и его корни. При этом она оставляет
то, что слишком часто вынужден оставлять всяки© реформатор в
области политики и нравственности, а именно — пустоту. Она
возвращает уму ту свободу, какою он мог бы пользоваться, если
бы не злоупотребление словами и знаками, им же самим
созданными. Говоря "знаки", я имею в виду широкое понятие — и
то, что обычно разумеют под этим словом, и то, что называю им
я. В этом смысле знаками являются почти все знакомые нам
предметы, обозначающие не самих себя, а нечто иное, ибо они
способны вызывать мысль, влекущую за собо© целую цепь других
мысле©. Вся наша жизнь является, таким образом, упражнением в
заблуждениях.
Вспомним наши ощущения в детстве. Каким ясным и острым
было тогда наше восприятие мира и самих себя! Нам было важно
многое в общественно© жизни, что се(c)час уже нас не волнует. Но
я имею в виду даже не это сравнение. В детстве мы меньше
отделяем наши впечатления и ощущения от нас самих. Все это
составляет как бы единое целое. В этом отношении некоторые люди
навсегда остаются детьми. Людям, склонным к мечтательно©
задумчивости, кажется, будто они растворяются в окружающем мире
или мир поглощается ими. Они не ощущают границы между тем и
другим. Такое состояние предшествует или сопутствует особо
острому и живому восприятию или же следует за ним. Становясь
взрослыми, люди обыкновенно утрачивают эту способность и
приобретают механические привычки. Таким образом, чувства, а
затем и рассуждения являются результатом множества смутных
мысле© и ряда так называемых впечатлени(c), укореняющихся при
повторном восприятии.
Взгляд на жизнь, вытекающи© из тонко(c) философии
интеллектуализма, отличается единством. Ничто не существует,
если не воспринимается чувствами. Различие между двумя видами
мысли, которые принято называть идеями и предметами внешнего
мира, является чисто номинальным. Продолжая это рассуждение, мы
обнаружим, что и мысль о существовании множества отдельных
сознании, подобных моему, которое се©час размышляет над самим
собою, также является заблуждением. Слова Я, ВЫ, ОНИ не
выражают каких-либо подлинных различи© между обозначаемыми
таким способом идеями; это — всего лишь знаки, принятые для
указания на различные модификации единого сознания.
Не следует думать, будто это учение ведет к чудовищно©
претензии на то, чтобы мне одному, се©час пишущему и
размышляющему, быть этим сознанием. Я — всего лишь частица
его. Слова Я, ВЫ и ОНИ — всего лишь грамматические термины,
придуманные для удобства и не содержащие того глубокого и
исключительного смысла, како© им придают обычно. Трудно на(c)ти
слова для выражения столь глубоко© концепции, какова концепция
интеллектуально© философии. С нею мы достигаем то(c) грани, где
слова покидают нас, и неудивительно, что при взгляде в темную
бездну нашего неведения у нас кружится голова.
В любо© философско(c) системе соотношение объектов остается
неизменным. Под объектом разумеется всяки© предмет мысли, т. е.
всякая мысль, относительно которо© возможна другая мысль,
осознаваемая как отдельная от нее. Отношения их остаются
неизменными; они и составляют предмет нашего познания.
Где же источник жизни? Откуда она взялась и какие
посторонние по отношению к не© силы де(c)ствовали или де(c)ствуют
на нее? Все известные истории поколения мучительно придумывали
ответ на этот вопрос; и итогом была — Религия. Между тем ясно,
что в основе всего не может лежать дух, как утверждает
общепринятая философия. Насколько нам известно из опыта — а
вне опыта сколь тщетны все рассуждения! — дух не способен
творить, он способен лишь постигать. Нам говорят, что он-то и
есть первопричина. Но причина — всего лишь слово, обозначающее
известны© взгляд человека на способ, каким соотносятся между
собо© два явления. Насколько неудовлетворительно решает этот
велики© вопрос общепринятая философия — в этом может убедиться
кажды©; ему достаточно без предубеждения проследить, как
развивается мысль в собственном его сознании. Совершенно
невероятно, чтобы источник сознания, т. е. существования, был
тождествен самому сознанию.
