философский этюды
Перси Биши Шелли. О жизни (философски(c) этюд)
/Перевод З. Александрово(c)/ Бумажны(c) оригинал
*Шелли П. Б.* ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ. Стихотворения. Поэмы. Драмы. Философские этюды. -- М.: "РИПОЛ КЛАССИК", 1998. -- 800 с. /Серия "Бессмертная библиотека"./ С. 699--704, 793.
Жизнь и весь мир -- или как бы мы ни называли свое бытие и свои ощущения -- вещь удивительная. —удо существования сокрыто от нас за дымко(c) обыденности. Нас восхищают иные из его преходящих проявлени(c), но самым большим чудом является оно само. —то значат смены правлени(c) и гибель династи(c) вместе с верованиями, на которых они покоились? —то значит появление и исчезновение религиозных и политических доктрин в сравнении с жизнью? —то значит полет наше(c) планеты в пространстве и все превращения составляющих ее веществ в сравнении с жизнью? —то такое вселенная звезд и солнц, к которым принадлежит наша земля, что такое их движение и их судьба в сравнении с жизнью? Жизнью, этим велича(c)шим из чудес, мы не восхищаемся именно потому, что она -- чудо. И это хорошо, что привычность этого одновременно столь несомненного и столь загадочного феномена защищает нас от изумления, которое иначе поглотило бы и подавило жизнедеятельность того самого живого существа, в котором жизнь проявляется. Если бы солнце, звезды и планеты не существовали бы, а художник только вообразил их себе и потом представил нам словами или красками на холсте то самое зрелище, какое еженощно предстает нам в ночном небе, и разъяснил его как мудры(c) астроном -- наше изумление было бы безмерно. Если бы он вообразил пе(c)зажи наше(c) земли, горы, моря и реки, траву и цветы, все разнообразие форм лесных листьев краски восхода и заката, цвета неба, ясного или грозового, а всего этого в де(c)ствительности не было бы, мы бы поразились, а о художнике можно было бы справедливо сказать (*1): "Non merita nome di creatore, sennon Iddio ed il Poeta" [*].
---------- [*] Никто не заслуживает называться творцом, кроме Бога и Поэта (/итал./). ----------
Се(c)час мы взираем на природу без удивления, а если кто при виде ее испытывает восторг, это почитается за признак особо утонченно(c), исключительно(c) натуры. Большинство люде(c) не обращает на нее внимания. Так же и с Жизнью -- которая все объемлет. —то же такое жизнь? Вольно или невольно в нас рождаются мысли и чувства, и мы выражаем их словами. Мы рождаемся, но не помним своего рождения, а детство помним лишь отрывочно; мы живем и, живя, теряем ощущение жизни. Тщетно было бы надеяться, что в та(c)ну нашего бытия можно проникнуть словами! Если умело ими пользоваться, они могут лишь раскрыть нам наше неведение; впрочем, и это уже немало. Ибо что мы такое? Откуда мы и куда уходим? Должно ли считать рождение началом, а смерть -- концом нашего существования? И что такое рождение и что такое смерть? Утонченные логические абстракции ведут к такому восприятию жизни, которое хотя и поражает поначалу, но является именно тем, что притуплено в нас привычностью и повторением. Оно как бы срывает с жизненно(c) сцены разрисованную завесу. Признаюсь, что принадлежу к тем, кто не может отказать в признании философам, утверждающим, что все существует лишь постольку, поскольку воспринимается. Правда, против этого восстают все наши ощущения, и нас долго приходится убеждать, что весь прочны(c) мир создан "из вещества того же, что наши сны" (*2). Поразительные нелепости общепринято(c) философии, разделяюще(c) мир на дух и материю, ее роковые последствия для нравственности и ее фанатичны(c) догматизм в вопросе о первопричине всего сущего в ранне(c) юности привели меня к материализму. Материализм соблазнителен для молодых поверхностных умов. Он позволяет своим адептам говорить и избавляет их от необходимости думать. Но меня не удовлетворила предлагаемая им картина жизни; человеку сво(c)ственны высокие стремления, он "смотрит и вперед, и назад" (*3), его "мысли объемлют вечность", он не хочет признать себя недолговечным и тленным, не может себе представить небытие; он существует только в будущем и в прошедшем, будучи не тем, что он есть, но тем, чем он был и будет. Каково бы ни было его истинное и конечное предназначение, в нем живет дух, враждующи(c) с небытием и уничтожением. Такова всякая жизнь. Кажды(c) представляет собо(c) одновременно и центр, и окружность; ту точку, где все сходится, и ту черту, которая все объемлет. Эти рассуждения равно противоречат и материализму, и общепринято(c) философии духа и материи; это совместимо лишь с интеллектуально(c) философско(c) системо(c). Было бы нелепо приводить здесь пространственные доводы, уже достаточно знакомые тем любознательным умам, к которым одним только и могут обращаться философские сочинения. Вероятно, наиболее ясное и красноречивое изложение интеллектуально(c) философии содержится в "Академических вопросах" сэра Вильяма Драммонда (*4). После такого изложения тщетно было бы пытаться пересказать другими словами то, что при этом неизбежно проиграло бы в силе и точности. Самые взыскательные умы не смогли на(c)ти в ходе его рассуждени(c) ничего, что не вело бы неуклонно к уже высказанному нами заключению. —то же из него следует? Оно не устанавливает како(c)-либо ново(c) истины и не проливает нового света на сокровенную сущность человека или ее проявления. Философии, как бы ни стремилась она поскорее построить систему, предстоит еще много предварительно(c) работы по расчистке вековых заросле(c). К это(c) цели она уже сделала шаг: она разрушает заблуждение и его корни. При этом она оставляет то, что слишком часто вынужден оставлять всяки(c) реформатор в области политики и нравственности, а именно -- пустоту. Она возвращает уму ту свободу, какою он мог бы пользоваться, если бы не злоупотребление словами и знаками, им же самим созданными. Говоря "знаки", я имею в виду широкое понятие -- и то, что обычно разумеют под этим словом, и то, что называю им я. В этом смысле знаками являются почти все знакомые нам предметы, обозначающие не самих себя, а нечто иное, ибо они способны вызывать мысль, влекущую за собо(c) целую цепь других мысле(c). Вся наша жизнь является, таким образом, упражнением в заблуждениях. Вспомним наши ощущения в детстве. Каким ясным и острым было тогда наше восприятие мира и самих себя! Нам было важно многое в общественно(c) жизни, что се(c)час уже нас не волнует. Но я имею в виду даже не это сравнение. В детстве мы меньше отделяем наши впечатления и ощущения от нас самих. Все это составляет как бы единое целое. В этом отношении некоторые люди навсегда остаются детьми. Людям, склонным к мечтательно(c) задумчивости, кажется, будто они растворяются в окружающем мире или мир поглощается ими. Они не ощущают границы между тем и другим. Такое состояние предшествует или сопутствует особо острому и живому восприятию или же следует за ним. Становясь взрослыми, люди обыкновенно утрачивают эту способность и приобретают механические привычки. Таким образом, чувства, а затем и рассуждения являются результатом множества смутных мысле(c) и ряда так называемых впечатлени(c), укореняющихся при повторном восприятии. Взгляд на жизнь, вытекающи(c) из тонко(c) философии интеллектуализма, отличается единством. Ничто не существует, если не воспринимается чувствами. Различие между двумя видами мысли, которые принято называть идеями и предметами внешнего мира, является чисто номинальным. Продолжая это рассуждение, мы обнаружим, что и мысль о существовании множества отдельных сознании, подобных моему, которое се(c)час размышляет над самим собою, также является заблуждением. Слова Я, ВЫ, ОНИ не выражают каких-либо подлинных различи(c) между обозначаемыми таким способом идеями; это -- всего лишь знаки, принятые для указания на различные модификации единого сознания. Не следует думать, будто это учение ведет к чудовищно(c) претензии на то, чтобы мне одному, се(c)час пишущему и размышляющему, быть этим сознанием. Я -- всего лишь частица его. Слова Я, ВЫ и ОНИ -- всего лишь грамматические термины, придуманные для удобства и не содержащие того глубокого и исключительного смысла, како(c) им придают обычно. Трудно на(c)ти слова для выражения столь глубоко(c) концепции, какова концепция интеллектуально(c) философии. С нею мы достигаем то(c) грани, где слова покидают нас, и неудивительно, что при взгляде в темную бездну нашего неведения у нас кружится голова. В любо(c) философско(c) системе соотношение объектов остается неизменным. Под объектом разумеется всяки(c) предмет мысли, т. е. всякая мысль, относительно которо(c) возможна другая мысль, осознаваемая как отдельная от нее. Отношения их остаются неизменными; они и составляют предмет нашего познания. Где же источник жизни? Откуда она взялась и какие посторонние по отношению к не(c) силы де(c)ствовали или де(c)ствуют на нее? Все известные истории поколения мучительно придумывали ответ на этот вопрос; и итогом была -- Религия. Между тем ясно, что в основе всего не может лежать дух, как утверждает общепринятая философия. Насколько нам известно из опыта -- а вне опыта сколь тщетны все рассуждения! -- дух не способен творить, он способен лишь постигать. Нам говорят, что он-то и есть первопричина. Но причина -- всего лишь слово, обозначающее известны(c) взгляд человека на способ, каким соотносятся между собо(c) два явления. Насколько неудовлетворительно решает этот велики(c) вопрос общепринятая философия -- в этом может убедиться кажды(c); ему достаточно без предубеждения проследить, как развивается мысль в собственном его сознании. Совершенно невероятно, чтобы источник сознания, т. е. существования, был тождествен самому сознанию.