Жанр: Классика
Тысяча душ
... это только улыбкою, и затем между ними начался
разговор более намеками.
Калинович понял, что он уж лишний, и вышел.
Белавин не выходил у него из головы. "Какое право, - думал он, - имеют
эти господа с своей утопической нравственной высоты третировать таким
образом людей, которые пробиваются и работают в жизни?" Он с рождения, я
думаю, упал в батист и кружева. Хорошо при таких условиях развивать в голове
великолепные идеи и в то же время ничего не делать! Палец об палец он,
верно, не ударил, чтоб провести в жизни хоть одну свою сентенцию, а только,
как бескрылая чайка, преспокойно сидит на теплом песчаном бережку и с
грустью покачивает головой, когда у ней перед носом борются и разрушаются на
волнах корабли. Худ ли, хорош ли я, но во мне есть желание живой
деятельности; я не родился сидеть сложа руки. И неужели они не знают, что в
жизни, для того чтоб сделать хоть одно какое-нибудь доброе дело, надобно
совершить прежде тысячу подлостей? И наконец, на каком основании взял этот
человек на себя право взвешивать мои отношения с этой девочкой и швырять мне
с пренебрежением мои деньги, кровью и потом добытые для счастья этой же
самой женщины?"
Так укреплял себя герой мой житейской моралью; но таившееся в глубине
души сознание ясно говорило ему, что все это мелко и беспрестанно
разбивается перед правдой Белавина. Как бы то ни было, он решился заставить
его взять деньги назад и распорядиться ими, как желает, если принял в этом
деле такое участие. С такого рода придуманной фразой он пошел отыскивать
приятеля и нашел его уже сходящим с лестницы.
- Monsieur Белавин! - крикнул он, подбегая к перилам. - Возьмите
деньги. Ни вы мне возвращать, ни я их оставить у себя не имеем права.
- Полноте; оставьте уж у себя! - отозвался Белавин и хлопнул выходными
дверями.
Надобно было иметь нечеловеческое терпенье, чтоб снести подобный
щелчок. Первое намерение героя моего было пригласить тут же кого-нибудь из
молодых людей в секунданты и послать своему врагу вызов; но дело в том, что,
не будучи вовсе трусом, он в то же время дуэли считал решительно за
сумасшествие. Кроме того, что бы ни говорили, а направленное на вас дуло
пистолета не безделица - и все это из-за того, что не питает уважение к
вашей особе какой-то господин...
Покуда все эти благоразумные мысли смиряли чувства злобы в душе
Калиновича, около него раздался голос хозяйки:
- Monsieur Калинович, где вы? Досадный! Пойдемте; я вас представлю
вашему директору. Я сейчас уж говорила ему, - произнесла баронесса и взяла
его за руку.
Калинович последовал за ней.
- Я посажу вас в партию с ним - проиграйте ему: он это любит.
- Любит? - спросил Калинович насмешливым голосом.
- Любит; ужасно черная душа! - отвечала хозяйка.
- Monsieur Калинович, Александр Петрович! - произнесла она, подходя к
известному нам директору.
- Мы уж знакомы, - произнес тот, протягивая Калиновичу руку.
- Знакомы? - спросила баронесса у Калиновича.
- Я имел честь быть раз у его превосходительства, - отвечал тот.
- Стол ваш, господа, в гостиной, - заключила хозяйка и ушла.
Директор и Калинович, как встретившиеся в жизни два бойца, вымеряли
друг друга глазами.
- Вы женились? - произнес директор первый.
- Да, вот жена моя, - отвечал Калинович, показывая директору на
проходившую с другой дамой Полину, которая, при всей неправильности стана,
сумела поклониться свысока, а директор, в свою очередь, отдавая поклон,
заметно устремил взор на огромные брильянты Полины, чего Калинович при этом
знакомстве и желал.
- Пойдемте, однако, на наше ристалище! - проговорил директор, когда
дамы отошли.
- Пойдемте! - подхватил Калинович.
Перед ужином пробежал легкий говор, что он своему партнеру проиграл две
тысячи серебром, и, в оправдание моего героя, я должен сказать, что в этом
случае он не столько старался о том, сколько в самом деле был рассеян:
несносный образ насмешливо улыбавшегося Белавина, как привидение, стоял
перед ним.
Недели через две в приказах было отдано, что титулярный советник
Калинович определен чиновником особых поручений при ***. Начальство в этом
случае не ошиблось: из героя моего вышел блестящий следователь. Через год
произведен он был в коллежские асессоры, награжден вслед за тем орденом Анны
3-й степени, а года через два чином надворного советника. Заняв потом место
чиновника особых поручений пятого класса, он, в продолжение четырех лет,
получил коллежского советника, Владимира на шею и назначен был, наконец,
исправляющим должность M-го вице-губернатора.
¶ * ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ * §
¶I§
Калинович был назначен именно в ту губернию, в которой некогда был
ничтожным училищным смотрителем. Читателю, может быть, небезызвестно, что
всякая губерния у нас имеет свою собственную политику, не имеющую, конечно,
никакой связи с той, которая печатается в "Debats"{356}, в "Siecle"{356} и
"Times"{356}. Нам решительно все равно, кто царствует во Франции - Филипп
или Наполеон, английскую королеву хоть замуж выдавайте за турецкого султана,
только чтоб рекрутского набору не было. Но зато очень чувствительно и близко
нашему сердцу, кто нами заведывает, кто губернатор наш. Об этой политике,
выпив в трактире или погребке, толкуют секретари, столоначальники и прочая
мелкая приказная братия, толкуют с пеной у рта от душевного волнения, имея
на то полное нравственное право, потому что от этой политики у них шиворотки
трещат. Образованное дворянство тоже рассуждает об этой политике с гораздо
более душевным участием, чем о той, которую читает в газетах. Политика эта
условливает действия разных ведомств и по большей части направляет известным
образом нелицеприятное прокурорское око{355}.
Колебание и неустойчивость в этой политике хуже всего для так
называемых благонамеренных людей. Будь хоть зверь, да один, по крайней мере
можно, бывает, лад вызнать; и я с удовольствием могу сказать, что избранная
нами губерния в этом случае благоденствовала: пятнадцать уже лет управлял ею
генерал-лейтенант Базарьев. Губернии было хорошо, и ему было хорошо, хотя,
конечно, нет в жизни пути, а тем более пути губернаторского, без терния; а
потому и на долю генерал-лейтенанта тоже выпало несколько шипов. Были у него
довольно серьезные неприятности с губернским предводителем по случаю
манкировки визитов, которую дозволила себе сделать губернаторша,
действительно державшая себя, ко вреду мужа, какой-то царицей; но
губернатор, благодаря своей открытой и вполне губернаторской жизни, так умел
сойтись с дворянами, что те, собственно в угоду ему, прокатили на первой же
баллотировке губернского предводителя на вороных. Вздумал было потом
поершиться против него один из прокуроров и на личные предложения начальника
губернии стал давать по губернскому правлению протесты, но кончил тем, что,
для пользы службы, был переведен в другую, дальнюю губернию. Наконец,
последняя и самая серьезная битва губернатора была с бывшим
вице-губернатором, который вначале был очень удобен, как человек совершенно
бессловесный, бездарный и выведенный в люди потому только, что женился на
побочной внуке какого-то вельможи, но тут вдруг, точно белены объевшись,
начал, ни много ни мало, теснить откуп, крича и похваляясь везде, что он
уничтожит губернатора с его целовальниками, так что некоторые слабые умы
поколебались и почти готовы были верить ему, а несколько человек
неблагонамеренных протестантов как-то уж очень смело и весело подняли голову
- но ненадолго. Базарьев во все это время так себя держал, что будто бы даже
не знал ничего, и предоставил толстому Четверикову, откупщику целой
губернии, самому себя обстаивать, который повернул дело таким образом, что
через три же недели вице-губернатор был причислен к печальному сонму
"состоящих при министерстве", а губернатору в ближайший новый год дана была
следующая награда. Словом, как золото, очищающееся в горниле, выходил таким
образом старик из всех битв своих в новом блеске власти, и последняя победа
его явно уже доказала крепость его в Петербурге и окончательно утвердила к
нему любовь и уважение на месте. Видимо, что он был несломим; но в высшем
моменте развития каждой славы, как хотите, всегда есть что-то зловещее и
роковое... Вопрос о том, что какого сорта птица новый вице-губернатор,
как-то особенно болезненно и с каким-то опасением отозвался во многих умах.
Ответы, впрочем, последовали самые благоприятные.
Всякого, как известно, начальника у нас сопровождают сзади и спереди
хвосты, известные под именем своих чиновников, в лице которых не свои
чиновники уже заранее зрят смерть. Нашему вице-губернатору предшествовал на
этот раз приглашенный им из департамента очень еще молодой человек, но уже с
геморроидальным цветом лица, одетый франтом, худощавый и вообще очень
похожий своим тоном и манерами на Калиновича, когда тот был молод, и, может
быть, такой же будущий вице-губернатор, но пока еще только, как говорили,
будущий секретарь губернского правления. Сам же молодой человек, заметно
неболтливый, как все петербуржцы, ни слова не намекал на это и занимался
исключительно наймом квартиры вице-губернатору, для которой выбрал в лучшей
части города, на набережной, огромный каменный дом и стал его отделывать.
- Богач, видно, новый вице-губернатор! - разнеслось по городу.
- Станет побирать, коли так размахивает! - решили другие в уме; но
привести все это в большую ясность рискнул первый губернский архитектор -
человек бы, кажется, с лица глупый и часть свою скверно знающий, но имевший
удивительную способность подделываться к начальникам еще спозаранку, когда
еще они были от него тысячи на полторы верст. Не стесняясь особенно
приличиями, он явился на постройку, отрекомендовал себя молодому человеку и
тут же начал:
- Для его высокородия изволите изготовлять помещение?
- Для его высокородия, - отвечал молодой человек, не выпуская изо рта
папироски.
- Мастеровые здесь чрезвычайно затруднительны и дороги, - продолжал
архитектор.
- Нет, ничего, - отвечал молодой человек нехотя и глядя на концы своих
глянцевитых сапог.
Архитектор сделал глубокомысленную мину.
- Посредством арестантской роты не угодно ли будет его высокородию
приказать произвести им работу? Начальник этой команды, капитан Тимков, мой
несколько подчиненный и прекраснейший человек. Он для многих значительных
лиц, из ближайшего начальства, берет это на себя, потому что это ничего ему
не стоит. Теперь на какую-нибудь работу требуется пятнадцать человек, он в
книге их с платой и запишет, а отпустит их сорок. Что их, разбойников,
жалеть! По закону даже следует их стараться занимать и утруждать. И если его
высокородию угодно будет, я сейчас же могу сделать это распоряжение.
- Нет, его высокородию это будет неугодно, - отвечал молодой человек с
явной уж насмешкой и, бросив на пол окурок папироски, ушел в другие комнаты.
Точно несолоно поевши, вышел архитектор на улицу.
- Скверно! - проговорил он и, сев на пролетку, поехал в свою комиссию.
- Сейчас с вице-губернаторской квартиры; присылали тоже, чтоб посмотрел
кое-что, - начал он.
- Ну что, батюшка? Какие слухи? - спросил штаб-офицер.
- А что слухи? По всему, что я видел и слышал, так человек должен быть
бесподобный и строгих правил, - отвечал архитектор.
- Отличнейший, говорят, человек! - прошепелявил депутат от дворянства
своим суконным языком, оставивший даже для этого "Северную пчелку", которую
читал с самого утра.
Хвалить на первых порах начальника составляет один из самых характерных
признаков чиновников, и только в этом случае они могут быть разделены на три
разряда: одни - это самые молодые и самые, надобно сказать, благородные,
которые хвалят так, сами не зная за что... потому только, что новый, а не
старый, который одной своей начальнической физиономией надоел им хуже
горькой редьки. Вторые - дипломаты, которые в душе вообще не любят
начальников, но хвалят потому, что все-таки лучше: неизвестно, кого еще
приблизит к себе, может быть, и меня - так чтоб после не пришлось менять
шкуры. Наконец, третий разряд, самый простодушный, подлость которых даже
бескорыстна и составляет какое-то лирическое движение их сердец. Они хвалят
потому только, что это начальник, которого они и в самом деле любят
искренно! Секретарь комиссии был именно такой человек. Слышав похвалу членов
новому вице-губернатору, он пришел даже в какое-то умиление и, не могши
утерпеть от полноты чувств, тотчас рассказал о том всей канцелярии, которая,
в свою очередь, разнесла это по деревянным домишкам, где жила и питалась, а
вечером по трактирам и погребкам, где выпивала. Из прочих канцелярий
чиновники также слышали что-то вроде того, и двое писцов губернского
правления, гонимые прежним вице-губернатором, пришли в такой восторг, что
тут же, в трактире, к удовольствию публики, принялись бороться - сначала
шутя, но, разгорячившись, разорвали друг у друга манишки, а потом
разодрались в кровь и были взяты в полицию. Даже старушонки-приказничихи
переговорили в церквах у заутрени с такими же старушонками о батюшке новом
вице-губернаторе, а которые помоложе - трезвонили о нем на рынке. "Хороший,
говорят, сударыня, человек! Очень хороший, и служащие у нас все рады тому!"
- говорили они своим знакомым. "Да как, сударыня, не радоваться?..
Помилуйте! Худой ли человек, или хороший!" - отвечали им на то, и так далее:
все интересовались, и все хвалили.
В более высшей среде общества распространилась не менее лестная молва о
Калиновиче, тем более вероятная, что вышла от самого почти губернатора. По
четвергам у него издавна были заведены маленькие вечера, на которые
собственно собирался его маленький двор, то есть самые близкие люди. В один
из них была, по обыкновению, председательша казенной палаты, чрезвычайно
милая и молодых еще лет дама. Сама губернаторша сравнительно с ней была
гораздо старее, но зато имела чрезвычайно величественную наружность и как бы
рождена была делать парадные выходы и сидеть в своей губернаторской
гостиной, где по задней стене сделано было даже возвышение, на которое
иногда она взбиралась, чтоб быть еще представительней, напоминая собой в
этом случае худощавых театральных герцогинь в бархатных платьях, которых
выводят в операх и балетах с толстыми икрами герцоги и сажают на золотое
кресло, чтоб посмотреть и полюбоваться на танцующую толпу. Обе дамы терпеть
не могли друг друга, и дружба их была чисто дипломатическая; но, чтоб
заявить простоту своих отношений, они обе работали.
Из мужчин был предводитель, которого мы когда-то встретили у князя и
который в последнее время, воспылавши нестерпимым желанием получить Анну с
короною на шею, сильно заискивал в губернаторе и торчал у него обыкновенно с
утра до ночи, когда только его пускали. Подальше прочих сидел совсем свой
человек, правитель канцелярии, господин, начинавший уже разъедаться, но все
еще не привыкший сидеть не съежившись в губернаторских апартаментах. Он,
между прочим, имел обязанность при каждом мановении головы хозяйки
вскакивать и выходить на цыпочках в залу, чтоб приказать людям подавать чай
или мороженое. Жена его, молоденькая и краснощекая дама, сидела тоже с
работою, но губернаторша не обращала на нее никакого внимания; зато очень
умильно взглядывал на нее сам губернатор - замечательно еще бодрый старик, в
сюртуке нараспашку, с болтающимися густыми эполетами и вообще в такой мере
благообразный, что когда он стоял в соборе за обедней в белых штанах и
ботфортах, то многие из очень милых дам заверяли, что в него решительно
можно еще влюбиться. Молоденькая правительша канцелярии, говорят, лучше всех
понимала эту возможность. Между всеми этими лицами нельзя сказать, чтоб
беседа была одушевленная. Дамы, как известно, в генеральских чинах, - не
пансионерки, не разболтаются. Предводитель был все-таки немного навытяжке;
сам же губернатор, только что утвердивший целую кипу журналов губернского
правления, был какой-то усталый.
- Не хотите ли сигары? - отнесся он к предводителю.
- Дам не беспокоит ли это? - спросил тот, принимая из рук губернатора
сигару.
- Пожалуйста! Он меня уж приучил, - разрешила хозяйка.
- Сигары недурны, - произнес губернатор.
- Отличнейшие! - подхватил предводитель, намахивая себе рукой струю
дыма на нос и не без зависти думая сам собой: "Хорошо курить такие, как
откупщик тебе тысячами презентует!"
Часов в десять приехал инженерный поручик Ховский, очень любимый
губернаторшей за то, что мастерски играл на фортепьяно; он дал, наконец,
несколько интересную тему для разговора.
- Сейчас, ваше превосходительство, я с пристани. Вещи
вице-губернаторские привезли, - обратился он прямо к губернатору.
- А! - произнес тот.
- Превосходные! - продолжал поручик, обращаясь уже более к дамам. -
Мебель обита пунцовым бархатом, с черными цветами - вещь, кажется, очень
обыкновенная, но в работе это дивно как хорошо! Потом эти канделябры, люстры
и, наконец, огромнейшие картины фламандской школы! Я посмотрел на некоторые,
и, конечно, судить трудно, но, должно быть, оригиналы - чудо, что такое!
- Какое ж тут чудо? У кого же этого нет? - заметила вскользь
председательша, никак не хотевшая допустить мысли, чтоб у кого-нибудь могла
быть гостиная лучше ее.
Предводитель между тем как бы сам с собой улыбался.
- Не знаю, ваше превосходительство, - начал он нерешительным тоном, -
какие вы имеете сведения, а я, признаться сказать, ехавши сюда, заезжал к
князю Ивану. Новый вице-губернатор в родстве с ним по жене - ну, и он ужасно
его хвалит: "Одно уж это, говорит, человек с таким состоянием... умный,
знающий... человек с характером, настойчивый..." Не знаю, может быть, по
родству и прибавляет.
- Ни слова! Нисколько! - подтвердил губернатор. - Это забелка - лучший
человек в министерстве, какого именно я просил, потому что пора же мне иметь
помощника, какого я желаю.
- Уж именно, ваше превосходительство, потому что вы только и желаете
того, чтоб как было к лучшему, - произнес предводитель.
- Чтоб как к лучшему - только! - подтвердил губернатор.
При разговоре этом правитель канцелярии обратился воем телом своим в
слух, и когда предводитель перед началом карточной партии остановился у
стола, он подошел к нему.
- О вице-губернаторе с его превосходительством изволили говорить? -
спросил он.
- Да, старик ваш доволен, - отвечал тот.
- Как не быть довольну, помилуйте! - подхватил с умильною физиономией
правитель. - У его превосходительства теперь по одной канцелярии тысячи
бумаг, а теперь они по крайней мере по губернскому правлению будут покойны,
зная, какой там человек сидит - помилуйте! А хоть бы и то: значит, уважаются
представления - какого сами выбрали себе человека, такого и дали. Это очень
важно-с.
- Как же не важно! Сила, значит, - заметил предводитель.
- Сила большая-с; слава богу, можно нам служить усердно и покойно! -
подхватил правитель канцелярии, зажмуривая глаза.
Сыграв маленькую пульку у губернатора, предводитель уехал к другому
предводителю, у которого в нумере четвертые сутки происходила страшная резня
в банк. Вокруг стола, осыпанного рваными и ломаными картами, сидело
несколько человек игроков. Лица у всех почти были перепачканы мелом,
искажены сдержанными страданиями и радостями, изнурены бессонницею,
попойкою. Кто был в сюртуке, кто в халате, кто в рубашке; однако и тут
переговорили о новом вице-губернаторе.
- Откуда вы? - спросил хозяин, в пух продувшийся и, несмотря на это,
самым сибаритским образом развалившийся на диване.
- От губернатора, - отвечал предводитель с вольнодумной улыбкой. - О
новом вице-губернаторе все говорили.
- Ну, что, батюшка? Что такое? - спросил советник губернского
правления.
- Да что! Старик ваш хвалит, доволен! - отвечал предводитель.
- Это уж не Калиновича ли? - спросил банкомет, совершенно черный
господин и, как видно, вполне желчного и мизантропического характера.
- Да, Калиновича... Что же? - спросил в свою очередь предводитель
несколько обиженным тоном.
Банкомет улыбнулся.
- Он вам задает: хвалят! Он при мне ревизовал нашу губернию, так так
сердечных пробрал, что до новых веников не забудут.
- Ну, уж вы, скептик! - произнес сибарит-хозяин, кутаясь в свой
парижского покроя халат.
- Даст он вам, скептик! И рожа-то у канальи, как у аспида, по
пословице: гнет дуги - не парит, сломает - не тужит.
Словам банкомета никто, однако, не поверил, и добрая молва о Калиновиче
продолжала распространяться.
¶II§
Недели через три восьмерик почтовых лошадей, запряженных в дормез
английской работы, марш-марш летел по тракту к губернскому городу. Это ехал
новый вице-губернатор. На шее у него, о чем он некогда так заносчиво мечтал,
действительно виднелся теперь владимирский крест.
Впереди экипажа его, едва унося ноги, скакал, в разбитом тарантасе,
исправник, придерживая свою треугольную шляпу, чтоб она не слетела, и все
еще стараясь молодцевато опереться на свою тоненькую шпажонку. Сам начальник
губернии выслал его навстречу, чтоб принять своего помощника с большим
уважением. Но весь этот почет и эффект слишком, кажется, мало занимали и
тешили моего героя - и далеко уж это был не тот фанфарон-мальчик, каким мы
встретили его в первый раз, при вступлении его на службу. Понурив свою
рановременно начавшую седеть голову, сидел он в коляске. По впалым и
желтоватым щекам его проходили глубокие морщины, и только взгляд серых глаз
сделался как-то еще устойчивее и тверже.
Сидевшая с ним рядом Полина тоже постарела и была худа, как мумия. Во
всю последнюю станцию Калинович ни слова не проговорил с женой и вообще не
обращал на нее никакого внимания. У подъезда квартиры, когда он стал
выходить из экипажа, соскочивший с своего тарантаса исправник хотел было
поддержать его под руку.
- Перестаньте! - проговорил Калинович, немного покраснев, и потом, как
бы желая смягчить это, прибавил: - Очень вам благодарен; только напрасно вы
беспокоились: вероятно, у вас и без того много занятий.
Проговоря это, он отвернулся и увидел полицеймейстера, красноносого
подполковника и величайшего мастера своего дела. Приложив руку под козырек и
ступив шага два вперед, он представил рапорт о благосостоянии города, что по
закону, впрочем, не требовалось; но полицеймейстер счел за лучшее
переслужить.
- Сегодня или завтрашний день изволите представляться его
превосходительству? - спросил он, раболепно следуя за Калиновичем.
- Нет-с, ни сегодня, ни завтра: я еще устал, - отвечал тот.
На лице полицеймейстера отразилось некоторое удивление, которое он,
впрочем, как следует хорошему подчиненному, постарался скрыть, и
раскланялся. В тот же день сделали было набег члены губернского правления,
чтоб явиться новому начальнику, но не были приняты. Дня через четыре,
наконец, произошло первое представление вице-губернатора. Первоначально при
этом проскакал с своим казаком полицеймейстер доложить губернатору, что
новый вице-губернатор едет представляться. Правитель канцелярии,
дожидавшийся доклада в приемной, несколько призастегнулся. Адъютант,
читавший военные приказы, отложил их в сторону. Дежурный чиновник причесался
перед зеркалом.
Калинович подъехал на паре небольших, но кровных жеребцов в фаэтоне,
как игрушечка. Сбросив в приемной свой бобровый плащ, вице-губернатор
очутился в том тонко-изящном и статном мундире, какие умеют шить только
петербургские портные. Потом, с приемами и тоном петербургского чиновника,
раскланявшись всем очень вежливо, он быстро прошел в кабинет, где, с
почтительным склонением головы подчиненного, представился губернатору.
- Очень рад, любезнейший Яков Васильич, познакомиться с вами, -
встретил его тот несколько обязательным тоном, но в то же время сейчас
любезно предложил ему стул и сам сел.
- Что в Петербурге, скажите вы мне, так же шумно, деятельно? - начал
он.
- Как и всегда, - отвечал Калинович.
- Славный город, славный! - продолжал губернатор с некоторым
глубокомыслием. - Видели вы, однако, ваших товарищей-членов? - прибавил он.
- Они были у меня, ваше превосходительство, но я чувствовал себя с
дороги не так здоровым и не мог их принять.
- О, да! Это все равно, и вы, значит, позволите мне представить их вам
сегодня.
Калинович поблагодарил его кивком головы.
- Вы, может быть, захотите даже обревизовать губернское правление, чтоб
потом быть тверже в вашем контроле?
- Я только хотел просить, ваше превосходительство, об этом, - отвечал
Калинович.
- Сделайте милость! Я вас сам прошу о том же. Я не из таких
губернаторов, что если я пятнадцать лет тут управляю, так, значит, все
хорошо и прекрасно: напротив: я человек, и чем вы больше мне откроете, тем
более я буду благодарен... Многое, вероятно, упущено; во многом есть
медленность... и я буду просить вас об одном только, как ближайшего моего
помощника, чтоб как-нибудь нам общими силами постараться все это исправить и
поправить. Я так много наслышан о вас из Петербурга, что почти заранее
уверен в успехе нашем.
...Закладка в соц.сетях
