Жанр: Классика
Тысяча душ
...аставить
служить.
- Непременно служить! - подхватил князь. - И потом он литератор, а
подобные господа в черном теле очень ничтожны; но если их обставить
состоянием, так в наш образованный век, ей-богу, так же почтенно быть женой
писателя, как и генерала какого-нибудь.
- Конечно! - подтвердила Полина.
Князь очень хорошо видел, что дело с невестой было покончено; но ему
хотелось еще кой-чего достигнуть.
- Не знаю, как вы посудите, - начал он, - но я полагал бы, что, живя
теперь в Петербурге, в этом вашем довольно хорошем кругу знакомства, зачем
вам выдавать его за бедняка? Пускай явится человеком с состоянием. Можно
будет распустить под рукой слух, что это старая ваша любовь, на которую мать
была не согласна, потому что он нечиновен; но для сердца вашего, конечно, не
может существовать подобного препятствия: вы выходите за него, и прекрасно!
Сделать же вам это очень легко: презентуйте ему частичку вашего капитала и
так его этим оперите, что и - боже ты мой! - носу никто не подточит... Так
все и вести.
- Разумеется, это можно будет сделать, - отвечала Полина.
- Необходимо так, - подхватил князь. - Тем больше, что это совершенно
прекратит всякий повод к разного рода вопросам и догадкам: что и как и для
чего вы составляете подобную партию? Ответ очень простой: жених человек
молодой, умный, образованный, с состоянием - значит, ровня... а потом и в
отношении его, на случай, если б он объявил какие-нибудь претензии, можно
прямо будет сказать: "Милостивый государь, вы получили деньги и потому
можете молчать".
Полина сидела в задумчивости.
- Итак-с? - продолжал князь, протягивая ей руку.
Она подала ему свою.
- Что ж сказать этому господину, а? - спросил он с какой-то нежностью.
- Ах, господину... господину... - повторила Полина, - скажи, что
хочешь, - мне все равно!
- Значит: да - так?
- Ну, хоть да!
Князь сейчас же встал.
- Adieu, - проговорил он.
- Куда ж ты? Останься!
- Нет, нельзя, пора. Adieu.
- Adieu, - повторила Полина, и когда князь стал целовать у нее руку,
она не выдержала, обняла его и легла к нему головой на плечо. По щекам ее
текли в три ручья слезы.
- Страшно мне, друг мой, страшно! - произнесла она.
- А старый уговор помните: если замуж, так без слез? - говорил князь,
грозя пальцем и легохонько отодвигая ее от себя, а потом, заключив
скороговоркой: - Adieu, - убежал.
Часто потом и очень часто спрашивала себя Полина, каким образом она
могла так необдуманно и так скоро дать свое слово. Конечно, ей, как всякой
девушке, хотелось выйти замуж, и, конечно, привязанность к князю, о которой
она упоминала, была так в ней слаба, что она, особенно в последнее время,
заметив его корыстные виды, начала даже опасаться его; наконец, Калинович в
самом деле ей нравился, как человек умный и даже наружностью несколько
похожий на нее: такой же худой, бледный и белокурый; но в этом только и
заключались, по крайней мере на первых порах, все причины, заставившие ее
сделать столь важный шаг в жизни. "Судьба и судьба!" - отвечала она
обыкновенно себе, - та судьба, в борьбу с которой верил древний человек и
небессознательно завязывал на этом мотиве свои драмы.
В Петербурге князь завернул сначала к своему англичанину, которого
застал по обыкновению сильно выпившим, но с полным сохранением всех
умственных способностей.
- Ну что, сэр? - начал он. - Дело обделывается: чрез месяц мы будем
иметь с вами пятьдесят тысяч чистогану... Понимаете?
- Да, понимаю. Это хорошо, - отвечал англичанин.
- Хорошо-то хорошо, - произнес князь в раздумье, - но дело в том, -
продолжал он, чмокнув, - что тут я рискнул таким источником, из которого мог
бы черпать всю жизнь: а тут мирись на пятидесяти тысчонках! Как быть! Не
могу; такой уж характер: что заберется в голову, клином не вышибешь.
- Когда б вы были Лондон, вы б много дел имели: у вас много ум есть.
- Есть немножко. Однако вы, батюшка, извольте-ка ложиться спать да
хорошенько проспаться; завтра надобно начинать хлопотать о привилегии.
- Да, я буду много спать, - отозвался Пемброк.
- Спать, спать! - подтвердил князь.
Распорядившись таким образом с англичанином, он возвратился домой, где
сверх ожидания застал Калиновича, который был мрачен и бледен.
- Ну, что, Яков Васильич, - говорил князь, входя, - ваше дело в таком
положении, что и ожидать было невозможно. Полина почти согласна.
При этих словах Калинович еще более побледнел, так что князю это
бросилось в глаза.
- Что, однако, с вами? Вы ужасно нехороши... Не хуже ли вам?
- Нет, ничего, - отвечал Калинович, - женщина, о которой мы с вами
говорили... я не знаю... я не могу ее оставить! - проговорил он рыдающим
голосом и, схватив себя за голову, бросился на диван.
Тут уж князь побледнел.
- Полноте, мой милый! Что это? Как это можно? Любите, что ли, вы ее
очень? Это, что ли?
- Не знаю; я в одно время и люблю ее и ненавижу, и больше ничего не
знаю, - отвечал Калинович, как полоумный.
- Ни то, ни другое, - возразил князь, - ненавидеть вам ее не за что, да
и беспокоиться особенно тоже нечего. В наше время женщины, слава богу, не
умирают от любви.
- Нет, умирают! - воскликнул Калинович. - Вы не можете этого понимать.
Ваши княжны действительно не умрут, но в других сословиях, слава богу,
сохранилось еще это. Она уж раз хотела лишить себя жизни, потому только, что
я не писал к ней.
Князь слушал Калиновича, скрестив руки.
- Потому только, скажите, пожалуйста! Это уж очень чувствительно, -
проговорил он.
Калинович вышел из себя.
- Прошу вас, князь, не говорить таким образом. Цинизм ваш вообще
дурного тона, а тут он совершенно некстати. Говоря это, вы сами не
чувствуете, как становитесь низко, очень низко, - сказал он раздраженным
голосом.
Князь пожал плечами.
- Положим, - начал он, - что я становлюсь очень низко, понимая любовь
не по-вашему; на это, впрочем, дают мне некоторое право мои лета; но теперь
я просто буду говорить с вами, как говорят между собой честные люди. Что вы
делаете? Поймите вы хорошенько! Не дальше как сегодня вы приходите и
говорите, что девушка вам нравится, просите сделать ей предложение; вам дают
почти согласие, и вы на это объявляете, что любите другую, что не можете
оставить ее... Как хотите, ведь это поступки сумасшедшего человека; с вами
не только нельзя дела какого-нибудь иметь, с вами говорить невозможно. Это
черт знает что такое! - заключил князь с достоинством.
- Да, я почти сумасшедший! - произнес Калинович. - Но, боже мой! Боже
мой! Если б она только знала мои страдания, она бы мне простила. Понимаете
ли вы, что у меня тут на душе? Ад у меня тут! Пощадите меня! - говорил он,
колотя себя в грудь.
- Все очень хорошо понимаю, - возразил князь, - и скажу вам, что все
зло лежит в вашем глупом университетском воспитании, где набивают голову
разного рода великолепными, чувствительными идейками, которые никогда и
нигде в жизни неприложимы. Немцы по крайней мере только студентами бесятся,
но как выйдут, так и делаются, чем надо; а у нас на всю жизнь портят
человека. Любой гвардейский юнкер в вашем положении минуты бы не задумался,
потому что оно плевка не стоит; а вы, человек умный, образованный, не хотите
хоть сколько-нибудь возвыситься над собой, чтоб спокойно оглядеть, как и
что... Это мальчишество, наконец!.. Вы в связи с девочкой, которая там любит
вас; вы ее тоже любите, в чем я, впрочем, сомневаюсь... но прекрасно! Вам
выходит другая партия, блестящая, которая какому-нибудь камергеру здешнему
составила бы карьеру. В партии этой, кроме состояния, как вы сами говорите,
девушка прекрасная, которая, по особенному вашему счастью, сохранила к вам
привязанность в такой степени, что с первых же минут, как вы сделаетесь ее
женихом, она хочет вам подарить сто тысяч, для того только, чтоб не дать вам
почувствовать этой маленькой неловкости, что вот-де вы бедняк и женитесь на
таком богатстве. Одна эта деликатность, я не знаю, как высоко должна поднять
эту женщину в ваших глазах! Сто тысяч, а? - продолжал князь, более и более
разгорячаясь. - Это, кажется, капиталец такого рода, из-за которого от какой
хотите любви можно отступиться. Если уж, наконец, действительно
привязанность ваша к этой девочке в самом деле так серьезна - черт ее
возьми! - дать ей каких-нибудь тысяч пятнадцать серебром, и уж, конечно, вы
этим гораздо лучше устроите ее будущность, чем живя с ней и ведя ее к одной
только вопиющей бедности. Сама-то любовь заставляет вас так поступить!
- Этой женщине миллион меня не заменит, - проговорил Калинович.
- Да, вначале, может быть, поплачет и даже полученные деньги от вас,
вероятно, швырнет с пренебрежением; но, подумав, запрет их в шкатулку, и
если она точно девушка умная, то, конечно, поймет, что вы гораздо большую
приносите жертву ей, гораздо больше доказываете любви, отторгаясь от нее,
чем если б стали всю жизнь разыгрывать перед ней чувствительного и верного
любовника - поверьте, что так!.. Ну и потом, когда пройдет этот первый пыл,
что ей мешает преспокойным манером здесь же выйти замуж за какого-нибудь его
высокоблагородие, столоначальника, народить с ним детей, для вящего здоровья
которых они будут летом нанимать на какой-нибудь Безбородке дачу и душевно
благословлять вас, как истинного своего благодетеля.
- А если она не доживет до этой блаженной поры и немножко пораньше
умрет? - возразил Калинович.
- Опять - умрет! - повторил с усмешкою князь. - В романах я
действительно читал об этаких случаях, но в жизни, признаюсь, не встречал.
Полноте, мой милый! Мы, наконец, такую дребедень начинаем говорить, что даже
совестно и скучно становится. Волишки у вас, милостивый государь, нет,
характера - вот в чем дело!
Калинович сидел, погруженный сам в себя.
- Если еще раз я увижу ее, кончено! Я не в состоянии буду ничего
предпринять... Наконец, этот Белавин... - проговорил он.
Князь усмехнулся и, покачнувшись всем телом, откинулся на задок кресла.
- Боже ты мой, царь милостивый! Верх ребячества невообразимого! -
воскликнул он. - Ну, не видайтесь, пожалуй! Действительно, что тут
накупаться на эти бабьи аханья и стоны; оставайтесь у меня, ночуйте, а
завтра напишите записку: так и так, мой друг, я жив и здоров, но уезжаю по
очень экстренному делу, которое устроит наше благополучие. А потом, когда
женитесь, пошлите деньги - и делу конец: ларчик, кажется, просто открывался!
Я, признаюсь, Яков Васильич, гораздо больше думал о вашем уме и характере...
- Кто в вашу переделку, князь, попадет, всякий сломается, - произнес
Калинович.
- Не ломают вас, а выпрямляют! - возразил князь. - Впрочем, во всяком
случае я очень глупо делаю, что так много говорю, и это последнее мое слово:
как хотите, так и делайте! - заключил он с досадою и, взяв со стола бумаги,
стал ими заниматься.
Около часа продолжалось молчание.
- Князь! Спасите меня от самого себя! - проговорил, наконец, Калинович
умоляющим голосом. Он был даже жалок в эти минуты.
- Но, милый мой, что ж с вами делать? - произнес князь с участием.
- Делайте, что хотите, - я ваш! - ответил Калинович.
- "Ты наш, ты наш! Клянися на мече!" - не помню, говорится в какой-то
драме; а так как в наше время мечей нет, мы поклянемся лучше на гербовой
бумаге, и потому угодно вам выслушать меня или нет? - проговорил князь.
- Сделайте одолжение, - отвечал Калинович.
- Одолжение, во-первых, состоит в том, что поелику вы, милостивый
государь, последним поступком вашим - не помню тоже в какой пьесе говорится
- наложили на себя печать недоверия и очень может быть, что в одно
прекрасное утро вам вдруг вздумается возвратиться к прежней идиллической
вашей любви, то не угодно ли будет напредь сего выдать мне вексель в
условленных пятидесяти тысячах, который бы ассюрировал меня в дальнейших
моих действиях? Для вас в этом нет никакой опасности, потому что у вас нет
копейки за душой, а мне сажать вас в яму, с платою кормовых, тоже никакого
нет ни расчета, ни удовольствия... Когда же вы будете иметь через меня
деньги, значит - и отдать их должны. Так ведь это?
В продолжение всего этого монолога Калинович смотрел на князя в упор.
- Мы, однако, князь, ужасные с вами мошенники!.. - проговорил он.
- Есть немного! - подхватил тот. - Но что ж делать! Ничего!
Калинович злобно усмехнулся.
- Конечно, уж с разбойниками надобно быть разбойником, - произнес он и,
оставшись у князя ночевать, собрал все свое присутствие духа, чтоб казаться
спокойным.
¶XII§
На другой день все стало мало-помалу обделываться. Калинович, как бы
совершенно утратив личную волю, написал под диктовку князя к Настеньке
записку, хоть и загадочного, но довольно утешительного содержания. Нанята
была в аристократической Итальянской квартира с двумя отделениями: одно для
князя, другое для жениха, которого он, между прочим, ссудил маленькой
суммой, тысячи в две серебром, и вместе с тем - больше, конечно, для памяти
- взял с него вексель в пятьдесят две тысячи. Дня через два, наконец,
Калинович поехал вместе с князем к невесте. Свидание это было довольно
странное.
- Здравствуйте, Калинович! - сказала, встречая их, Полина голосом,
исполненным какого-то значения.
Тот ей ничего не ответил. Все утро потом посвящено было осматриванию
маленького дачного хозяйства, в котором главную роль играл скотный двор с
тремя тучными черкасскими коровами. В конюшне тоже стояли два серые жеребца,
на которых мы встретили князя на Невском. Полина велела подать хлеба и
начала смело, из своих рук, кормить сердитых животных. Кроме того, по
маленькому двору ходили куры, которых молодая хозяйка завела, желая сделать
у себя совсем деревню. Во все это Калиновича посвящали очень подробно, как
полухозяина, и только уж после обеда, когда люди вообще бывают более склонны
к задушевным беседам, князь успел навести разговор на главный предмет.
- Кузина, Яков Васильич, вероятно, желает, чтоб вы сами подтвердили то,
что я ему передал, - сказал он.
Полина потупилась и сконфузилась.
- Я готова, - проговорила она.
- Следует, следует-с! - подхватил князь и сначала как бы подошел к
балкону, а тут и совсем скрылся.
Оставшись вдвоем, жених и невеста довольно долгое время молчали.
- Нравлюсь ли я вам, Калинович, скажите вы мне? Я знаю, что я не
молода, не хороша... - начала Полина.
Калинович больше пробормотал ей в ответ, что какое же другое чувство
может заставить его поступать таким образом.
- А Годневу вы любили? - спросила Полина.
- Да, я ее любил, - отвечал Калинович.
- Очень?
- Очень.
- Точно ли вы оставляете ее?
Калинович усиленно вдохнул в себя целую струю воздуха.
- Она изменила мне, - проговорил он.
- Не может быть! Нет!.. Какая оке эта она!.. Я не думала этого... Нет,
это, верно, неправда.
- Изменила, - повторил Калинович с какой-то гримасой.
- И вам трудно об этом говорить, я вижу.
- Да, нелегко.
- Ну и не станем, - сказала Полина и задумалась.
- Послушайте, однако, - начала она, - я сама хочу быть с вами
откровенна и сказать вам, что я тоже любила когда-то и думала вполне
принадлежать одному человеку. Может быть, это была с моей стороны ужасная
ошибка, которой, впрочем, теперь опасаться нечего! Человек этот, по крайней
мере для меня, умер; но я его очень любила.
Калинович молчал.
- Вы не будете за это на меня сердиться? - продолжала Полина.
- По какому оке праву? - проговорил он, наконец.
- По праву мужа, - отвечала с улыбкой Полина.
- Что ж? - отвечал Калинович, тоже с полуулыбкой.
- Не сердитесь... Я вас, кажется, буду очень любить! - подхватила
Полина и протянула ему руку, до которой он еще в первый раз дотронулся без
перчатки; она была потная и холодная. Нервный трепет пробежал по телу
Калиновича, а тут еще, как нарочно, Полина наклонилась к нему, и он
почувствовал, что даже дыхание ее было дыханием болезненной женщины. Приезд
баронессы, наконец, прекратил эту пытку. Как радужная бабочка, в цветном
платье, впорхнула она, сопровождаемая князем, и проговорила:
- Bonjour!
- Bonjour! - сказала Полина и сейчас же представила ей Калиновича как
жениха своего.
- Ah, je vous felicite*, - проговорила баронесса.
______________
* Ах, поздравляю вас (франц.).
- Et vous aussi, monsieur*, - прибавила она, протягивая Калиновичу
через стол руку, которую тот пожимая, подумал:
______________
* И вас также, сударь (франц.).
"Вот кабы этакой ручкой приходилось владеть, так, пожалуй бы, и
Настеньку можно было забыть!"
Баронесса, конечно, сейчас же вызвала разговор о модах и по случаю
предстоявшей свадьбы вошла в мельчайшие подробности: она предназначила, как
и у кого делать приданое, кто должен драпировать, меблировать спальню и
прочие комнаты, обнаружа при этом столько вкуса и практического знания, что
князь только удивлялся, восхищался и поддакивал ей. Калинович тоже делал
вид, как будто бы все это занимает его, хоть на сердце были невыносимые
тоска и мука.
В дальнейшем ходе событий жених и невеста стали, по заведенному
порядку, видаться каждый день, и свидания эти повлекли почти ожидаемые
последствия. Кто не знает, с какой силой влюбляются пожилые, некрасивые и по
преимуществу умные девушки в избранный предмет своей страсти, который дает
им на то какой бы ни было повод или право? Причина тому очень простая: они
не избалованы вниманием мужчин, но по своему уму, по своему развитию (жаждут
любви; им потребно это чувство, и когда подобная звезда восходит на их
горизонте, они, как круглые бедняки, страстно и боязливо хватаются за свою
последнюю лепту. С Полиной, каковы бы ни были ее прежние чувства к князю,
но, в настоящем случае, повторилось то же самое: с каждым, кажется, часом
начала она влюбляться в Калиновича все больше и больше. Бывши скупа и
расчетлива не меньше матери, она, не ожидая напоминаний князя, подарила
жениху разом билет в полтораста тысяч серебром. Калинович поцеловал у ней
при этом руку и был как будто бы поласковей с нею; но деньги, видно, не
прибавили ему ни счастия, ни спокойствия, так что он опять не выдержал этой
нравственной ломки и в одно милое, с дождем и ветром, петербургское утро
проснулся совсем шафранный: с ним сделалась желчная горячка!
Полина перепугалась, сейчас же переехала в город и непременно хотела
сама ухаживать за больным, постоянно стараясь развлекать его своими ласками.
Сделавшись от болезни еще нервней и раздражительней, Калинович,
наконец, почувствовал к невесте то страшное физиологическое отвращение,
которое скрывать не было уже никаких человеческих сил, и чем бы все это
кончилось, - неизвестно! К счастию, лечивший его доктор, узнав отношения лиц
и поняв, кажется, отчего болен пациент, нашел нужным, для успеха лечения,
чтоб невеста не тревожила больного и оставляла его больше в покое, больше
одного. Он передал это князю, который, в свою очередь, тоже хорошо понимая
настоящую сущность, начал употреблять всевозможные уловки, чтоб задержать
Полину у ней на квартире, беспрестанно возил ее по магазинам, и когда она
непременно хотела быть у Калиновича, то ни на одну секунду не оставлял ее с
ним вдвоем, чтоб не дать возможности выражаться и развиваться ее нежности.
Свадебные хлопоты стали приходить к концу. Калинович худой, как скелет,
сидел по обыкновению на своей кровати. Человек доложил ему, что пришел
генеральшин Григорий Васильев.
- Пусти! - сказал Калинович.
Вошел знакомый нам старик-повар, еще более оплешивевший, в старомодном,
вишневого цвета, с высоким воротником, сюртуке, в светло вычищенных сапожках
и серебряным перстнем на правой руке.
- Что тебе надобно? - спросил Калинович.
- Так как, выходит, являюсь господину и барину моему, на все дни живота
моего нескончаемому... - отвечал Григорий Васильев, свернув несколько голову
набок и становясь навытяжку.
Калинович посмотрел на него.
- Собственно, как старому генералу, за которого теперь все наши помыслы
и сердец наших излияния перед престолом всевышнего изливаться должны за
успокоение их высокочувствительной души, и больше ничего... так я и
понимаю!..
Калинович догадался, что старик был сильно выпивши, и, желая от него
скорее отделаться, подал было ему три рубля серебром, но Григорий Васильев
отступил несколько шагов назад.
- Не за тем, Яков Васильич, являюсь, - возразил он с усмешкою, - но что
собственно вчерашнего числа госпожа наша Полина Александровна, через князя,
изволила мне отдать приказ, что, так как теперича оне изволят за вас замуж
выходить и разные по этому случаю будут обеды и балы, и я, по своей старости
и негодности, исполнить того не могу, а потому сейчас должен сбираться и
ехать в деревню... Как все это я понимать могу? В какую сторону? - заключил
старик и принял вопросительную позу.
Калинович, однако, ничего не отвечал ему.
- Не дела моего исполнить не могу - это только напрасные обиды их
против меня, - продолжал Григорий Васильев, - а что я человек, может быть,
опасный - это может быть... - присовокупил он с многозначительной миной.
- Чем же ты человек опасный? - спросил наконец Калинович, которого
начинала несколько забавлять эта болтовня.
- Коли приказанье будет, я доклад смелый могу держать, - отвечал старик
с какой-то гордостью. - Григорий Васильев не такой человек, чтоб его можно
было залакомить или закупить, что коли по головке погладить, так он и лапки
распустит: никогда этого быть не может. У Григорья Васильева, - продолжал он
умиленным тоном и указывая на потолок, - был один господин - генерал... он
теперь на небе, а вы, выходит, преемник его; так я и понимаю!
- Конечно, - подтвердил Калинович.
- И ежели вы теперича, - продолжал старик еще с большим одушевлением, -
в настоящем звании преемник его чинов, крестов и правил, вы прямо скажете:
"Гришка! Поди ты, братец, возьми в своей кухне самое скверное помело и
выгони ты этого самого князя вон из моего дома!" А я исполнить то должен, и
больше ничего!
Последние слова уж заметно заинтересовали Калиновича.
- Что ж тебе так не нравится князь? - спросил он.
- Князь!.. - воскликнул старик со слезами на глазах. - Так я его
понимаю: зеленеет теперь поле рожью, стеблями она, матушка, высокая, колосом
тучная, васильки цветут, ветерок ими играет, запах от них разносит, сердце
мужичка радуется; но пробежал конь степной, все это стоптал да смял, волок
волоком сделал: то и князь в нашем деле, - так я его понимаю.
- Что ж, разорил что ли он? - спросил Калинович.
- Тьфу для нас его разоренье было бы! - отвечал Григорий Васильев. -
Слава богу, после генерала осталось добра много: достало бы на лапти не
одному этакому беспардонному князю, а и десятку таких; конечно, что
удивлялись, зная, сколь госпожа наша на деньгу женщина крепкая, твердая, а
для него ничего не жалела. Потеряв тогда супруга, мы полагали, что оне либо
рассудка, либо жизни лишатся; а как опара-то начала всходить, так и показала
тоже свое: въявь уж видели, что и в этаком высоком звании женщины не теряют
своих слабостей. Когда приехала вдовицей в деревню, мелкой дробью рассыпался
перед ними этот человек. Портреты генерала, чтоб не терзали они очей ее,
словно дрова, велел в печке пережечь и, как змей-искуситель, с тех же пор
залег им в сердце и до конца их жизни там жил и командовал. Бывало, мину к
кому из людей неприятную отнесет, смотришь, генеральша и делает с тем
человеком свое распоряжение... Все должны были угождать, трепетать и
раболепствовать князю!
Калинович начинал хмуриться.
- Что ж у них, интрига, что ли, была? - спросил он.
Григорий Васильев пожал плечами.
- Горничные девицы, коли не врут, балтывали... - проговорил он, горько
усмехнувшись. - И все бы это, сударь, мы ему простили, по пословице: "Вдова
- мирской человек"; но, батюшка, Яков Васильич!.. Нам барышни нашей тут
жалко!.. - воскликнул он, прижимая руку к сердцу. - Как бы теперь старый
генерал наш знал да ведал, что они тут дочери его единородной не поберегли и
не полелеяли ее молодости и цветучести... Батюшка! Генерал спросит у них
ответа на страшном суде, и больше того ничего не могу говорить!
- Отчего ж не говорить? - спросил мрачно Калинович и потупляя глаза.
- Говорить! - повторил старик с горькою усмешкою. - Как нам говорить,
когда руки наши связаны, ноги спутаны, язык подрезан? А что коли собственно,
как вы теперь заместо старого нашего генерала званье получаете, и ежели
теперь от вас слово будет: "Гришка! Открой мне свою душу!" - и Гришка
откроет. "Гришка! Не покрывай ни моей жены, ни дочери!" - и Гришка не
покроет! Одно слово, больше не надо.
- Конечно, говори, тем больше, когда начал, - повторил Калинович еще
более серьезным тоном.
- Говори! - повторил опять с горькою усмешкою и качая головой Григорий
Васильев. - Говорить, батюшка, Яков Васильич, надобно по-божески: то, что
барышня, может, больше маменьки своей имела склонность к этому князю. Я
лакей - не больше того... и могу спросить одно: татарин этот человек али
христианин? Как оне очей своих не проглядели, глядючи в ту сторону, откуда
он еще только обещанье сделает приехать... Батюшка, господин наш новый! А
коли бы теперь вам доложить, какие у них из этого с маменькой неудовольствия
были, так только одна царица небесная все это видела, понимала и судила...
Мы, приближенная прислуга,
...Закладка в соц.сетях
