Жанр: Классика
Критика
...к себе с
особенною силою наших молодых деятелей; почти вся масса ума и таланта,
порождаемая русскою почвою, с неудержимою порывистостью бросается в
литературу и находит в ее различных родах полное удовлетворение своему
стремлению к деятельности. Желание высказаться почти всегда бывает сильнее,
чем желание чему-нибудь научиться, и потому незрелость суждений, которую
"Русский вестник" клеймит позорным именем литературной бесчестности,
действительно бросается в глаза в самых замечательных произведениях нашей
критики и публицистики. Эта незрелость составляет существующий факт, но в
существовании этого факта не виноваты наши писатели. Все мы воспитывались в
душной среде, в узких понятиях, под влиянием мертвящих предрассудков; все
мы, становясь на свои ноги, принуждены были разрывать связь с нашим
прошедшим, переделывать сверху донизу весь строй наших понятий, выкуривать
из нашего мозга ту нелепую демонологию, которая заменяла нам в детстве
трезвые понятия о мире, о природе и человеке; вступая в борьбу с теми
элементами, которые, благодаря влиянию, родителей и педагогов, приросли к
нашей природе, отрывая с болью и с кровью детские верования, детские
привязанности, детские взгляды на жизнь, мы воодушевляемся и ожесточаемся в
одно и то же время; проникнутые сознательным, глубоким отвращением к тем
мрачным формам семейного быта, к тем суровым принципам лицемерной
нравственности, к тем обессмысленным обычаям, которые давили в детстве наше
естественное развитие и задерживали наш умственный рост, - мы с лихорадочным
нетерпением выжидаем случая, когда бы нам можно было выразить свое
негодование против всего того, что остановило развитие многих даровитых
личностей и что до сих пор продолжает забивать способности детей и юношей,
девушек и женщин наших. Когда мы беремся за перо, мы еще почти ничего не
знаем, но сторона отрицания оказывается уже вполне развитою. Нелепостей и
несообразностей насмотрелся на своем веку каждый ребенок; следовательно,
каждый молодой человек, принимающийся за перо, имеет все данные для того,
чтобы всею силою критики разбивать мир предания и рутины. Вместе с
материалами жизнь дает нам импульс к отрицанию; кто развился настолько,
чтобы понять неестественность своих ребяческих понятий, тот никак не
остановится на хладнокровном созерцании этих понятий; ум не терпит неволи;
когда он видит себя несвободным, он принимается разрушать свою клетку и не
оставляет своей работы до той минуты, пока не будет совершенно окончено дело
разрушения. Когда ум занят такого рода работою, тогда нет места для
спокойного приобретения знаний; находясь в такой поре развития, мы с
наслаждением хватаемся за сочинения, проникнутые полемическими тенденциями,
и оставляем в стороне многотомные исследования кабинетных ученых. За это
нельзя быть на нас в претензии. "Своя рубашка к телу ближе"; мы ищем того,
что соответствует настоящим потребностям нашего ума, что отвечает на
вопросы, встречающиеся нашей мысли на пути ее естественного развития. Когда
ребенок растет, у него иногда обнаруживаются странные аппетиты: он ест с
наслаждением мел, уголь, известку, глину, и эти вещества приносят ему больше
удовольствия и даже больше пользы, чем питательная говядина или крепкий
бульон; дело в том, что ему надо ввести в кровь именно те вещества, к
которым он чувствует странное влечение; на пути нашего умственного развития
мы часто бываем поставлены в такое же положение; если нашему уму надо
что-нибудь вроде известки или острой кислоты, тогда и не предлагайте нам ни
телятины, вроде ученых исследований гг. Буслаева, Устрялова и Соловьева, ни
миндального печения, вроде лирических стихов гг. Фета и Полонского. Та пища,
на которой живут наши писатели, отражается, конечно, и на том, что они
производят. Сами писатели Проникнуты полемическими тенденциями, и те же
тенденции проходят через их произведения. Мы не рассказываем публике о том,
что мы знаем; мы просто делимся с нею нашими симпатиями и антипатиями; мы
говорим ей: это мы любим, этого не любим, приводим с большею или меньшею
полнотой, с большею или меньшею ясностью объяснения и доводы; мы говорим о
том, что сами думаем и чувствуем, потому что полагаем, что вокруг нас живут
такие же люди, как и мы сами, и что каждый из них думает и чувствует про
себя почти то же самое, что думаем и чувствуем мы. Мы разбросаны по кружкам;
надо ж нам подать друг другу голос, надо ж нам попробовать, нельзя ли нам
понять друг друга, нельзя ли найти себе симпатии, отклика; для этого надо
высказываться без утайки, без задней мысли; что в печи, то и на стол мечи,
что на душе, то и на языке; только правдивость и откровенность, только
искренность и задушевность способны вызвать сочувствие; кто пишет теперь по
живой, внутренней потребности, тот хлопочет почти исключительно о том, чтобы
высказать пред обществом свои стремления. Фактические подробности, которыми
наши писатели обставляют, свои идеи, не всегда удачно выбраны, часто
неверны, но тут не в фактах дело; важно то, что писатель хочет выразить
своим произведением, важна общая идея, тенденция, и если посмотреть с этой
точки зрения на статьи лучших представителей нашей журналистики, то они
окажутся безукоризненными и выдержат самую строгую критику.
Но редакция "Русского вестника" постоянно, при оценке явлений
современной литературы, останавливается на их внешней стороне; она смотрит
на писателя не как на живого человека, увлеченного своею идеею или
возмущенного тою или другою стороною жизни, а как на фотографический станок,
передающий с бессознательною верностью контуры предмета, находящегося перед
ним. Она не переносится в положение писателя; она вся уходит в анализ
мелочей и подробностей, которым сам писатель не придает никакого значения.
Г. Грот поступает еще оригинальнее; задумав говорить о русской
журналистике, он высказывает об ней следующие замечания, которые самым
наглядным образом показывают нам, насколько г. Грот понимает интересы нашего
времени. Во-первых, он упрекает журнальную критику в том, что она
обнаруживает мало сочувствия к Карамзину и Жуковскому. Во-вторых, - в том,
что она измеряет годность человека только тем, принадлежит ли он к старому
или к молодому поколению. В-третьих, - в том, что "некоторые наши журналы и
газеты начали употреблять также в виде насмешки и даже брани слово
_ученый_". Вот вам, господа читатели, сумма мнений г. Грота о русской
журналистике. Мне кажется, г. Гроту было бы удобнее писать заметки о шрифте,
о бумаге, на которой печатаются наши журналы, о цвете их обертки, но только
уж никак не о журналистике. Писать о журналистике, не будучи в состоянии
отдать себе отчет в значении тех идей, которыми живут лучшие люди нашего
общества, это чересчур оригинально.
Но если оригинально в этом случае положение автора заметки, то,
конечно, еще гораздо оригинальнее поступок редакции, печатающей на страницах
своего журнала такую статью, которая прямо противоречит мнениям редакции и
обличает в авторе такую нетронутую глубину наивности.
Пропуская две статьи г. Лонгинова, отличающиеся полнотою
библиографических сведений и полным отсутствием руководящей идеи, пропуская
еще две статьи, из которых одна трактует о губернских памятных книжках, а
другая о карте Самарской губернии, я перехожу к мартовской книжке, и
встречаю ту статью о госпоже Толмачевой, {20} которая в свое время вызвала
против себя заслуженное негодование в обществе и в периодической литературе.
В этой статье редакция "Русского вестника" косвенно объявляет себя против
эмансипации женщины и спрашивает: чего недостает нашим женщинам? Утешает их
тем, что "у нас были знаменитые императрицы, на английском престоле
восседает теперь королева, на испанском - тоже", и советует, вместо того
чтобы эмансипировать женщину, - подчинить и мужчину известным ограничениям,
ради охранения доброй нравственности. Этих фактов совершенно достаточно,
чтобы дать понятие о букете этой статьи; о ней в свое время было говорено
довольно много, и потому я ограничусь только беглым указанием на это
произведение умеренного либерализма; в списке прошлогодних подвигов
"Русского вестника" необходимо было поместить и эту статью, потому что в ней
есть драгоценные выходки против эмансипаторов, против пустоголовых
прогрессистов, против отрицателей общественных приличий, против губителей
общественной нравственности. Добродетельный пафос, которым проникнуты многие
отрывки этой замечательной статьи, представляет редкое и тем более отрадное
явление в нашей легкомысленной литературе, посреди преобладания эгоизма,
скептицизма, материализма и разных других безнравственных идей и стремлений.
Не угодно ли вам, например, полюбоваться следующими строками. Ведь это
просто оазис среди песчаной пустыни.
"Общественные приличия! Но что дает нам право ставить себя выше их?
Можно ли допустить, чтоб общественные приличия нарушались во имя пошлых
фраз, выражений ничтожества и пустоты? Что должно сказать при виде этого
ничтожества, которое, под прикрытием громких слов: прогресса, просвещения,
свободы, топорщится со свистом в голове стать выше целого общества, выше
убеждений целого мира, клеймя их названием предрассудков? Общественные
приличия имеют всегда какое-нибудь основание; вырабатываясь из жизни, они
содержат в себе ее разум, и для того, чтобы судить о них, надо прежде
понимать их" (стр. 36).
Не знаешь, чему больше удивляться, читая это неподражаемое место: силе
ли пафоса, овладевшего автором, фразистости ли его произведения или же,
наконец, тому изумительному отсутствию связи, которое мы видим между
отдельными словами и предложениями. Можно сказать наверное, что если бы
какая-нибудь модная барыня взялась защищать светские приличия против
нападков разгулявшейся журналистики, то она сделала бы это дело гораздо
успешнее, чем редакция "Русского вестника". Она бы твердо стала на хорошо
знакомую ей практическую почву и не пыталась бы оправдывать общественные
приличия с высшей, философской точки зрения. Такого рода диалектический
прием имеет всю прелесть новизны в нашей литературе, и честь его изобретения
принадлежит бесспорно редакции "Русского вестника". Вот еще одно место:
"Вы хотите возвыситься над общественными приличиями: остерегитесь,
чтобы не упасть не только ниже их, но и ниже обнаженных отправлений скотской
жизни. Вы домогаетесь благодати выше долга; но помните, благодатные люди,
что она не исключает долга, а, возвышаясь над ним, дает только больше, чем
может дать он. Вы лезете в гении, но не думайте, что для достижения этой
чести надобно только отказаться от здравого смысла" (стр. 37).
Кого хочет поразить этими словами "Русский вестник", кого называет он
благодатными людьми, кто лезет в гении и какое отношение вся эта тирада
имеет к женщине, - этого я решительно не понимаю. Сомневаюсь даже в том,
чтобы это было понятно самому автору статьи. Не мало курьезных цитат можно
было бы привести из этой апологии Камня Виногорова, но мне предстоит еще
пересмотреть много драгоценностей, и потому я поспешно иду дальше.
Остановлюсь на минуту на статье г. Лонгинова о стихотворениях А. С.
Хомякова. В этой статье начинает проявляться тот сладкий оптимизм, который
составляет одно из преобладающих свойств критики "Русского вестника". Журнал
этот относится чрезвычайно мягко и ласкательно ко всему тому, что не
находится в связи с свистящею журналистикою. Все хорошо в нашей жизни, по
мнению "Русского вестника", и только безмозглые отрицатели своими
нестройными криками нарушают общую гармонию этой изящной жизни. Хомяков не
принадлежал к безмозглым отрицателям, следовательно, его можно возвеличить,
и действительно, г. Лонгинов величает его так усердно, что статья его
делается похожею на панегирик. Те стихотворения, которые он приводит в
подтверждение своих хвалебных отзывов, могут быть очень возвышенны по своему
духовному полету, но мотивы этих стихотворений покажутся современному
читателю чересчур античными и затронут в нем это живое чувство так же мало,
как мало затронут это живое чувство самые лучшие места из "Мессиады"
Клопштока. Сомневаюсь например, чтобы на кого-нибудь могло подействовать
следующее произведение, выписанное в статье г. Лонгинова:
Подвиг есть и в сраженье,
Подвиг есть и в борьбе,
Лучший подвиг - в терпенье,
Любви и мольбе.
Если сердце заныло
Перед злобой людской
Иль насилье схватило
Тебя цепью стальной,
Если скорби земные
Жалом в душу впились,
С верой бодрой и смелой
Ты за подвиг берись:
Есть у подвига крылья,
И взлетишь ты на них,
Без труда, без усилья,
Выше скорбей земных,
Выше крыши темницы,
Выше злобы слепой,
Выше воплей и криков
Гордой черни людской.
Если бы эти стихи принадлежали не Хомякову, а какому-нибудь
неизвестному поэту, я бы, может быть, назвал их холодною декламациею на
заданную тему. Но Хомяков, как говорят все люди, знавшие его лично, был
человек в высшей степени честный и глубоко искренний; следовательно, надо
поверить поэту на слово и предположить, что он в этом стихотворении
действительно выразил то, что чувствовал, то, в чем он был горячо убежден.
Такого рода предположение оправдает в наших глазах личность Хомякова, но оно
никак не заставит нас восхищаться произведением Хомякова и сочувствовать
тому настроению, под влиянием которого оно написано. Может быть, мы не стоим
на той высоте духовного развития и просветления, на которой находился
Хомяков; может быть, нам недоступны те высшие духовные радости, о которых
повествует поэт, только потому, что мы испорчены скептическим направлением
нашего века и придавлены к земле мелкими заботами и нелепостями
действительности; все это может быть, но, как бы ни были унизительны для нас
самих причины нашего непонимания, мы все-таки откровенно сознаемся в том,
что не понимаем идеи стихотворения. Что же касается до крыльев подвига и до
возможности взлететь на них выше крыши темницы и выше многих других
неприятных предметов, то нам, испорченным детям XIX века, подобные сочетания
слов кажутся совершенными нелепостями, горячо прочувствованными самим
поэтом, но: решительно не выдерживающими самой элементарной критики.
То, чего не понимаем мы, по своему неразумению или по своей
испорченности, то, конечно, мог бы понимать г. Лонгинов; если бы его
критическая статья была проникнута тем духом, который воет в стихотворениях
Хомякова, тогда я совершенно понял бы восторг рецензента перед личностью и
произведениями вдохновенного поэта и понял бы вместе с тем, что мы с г.
Лонгиновым живем в двух разных мирах, что в наших взглядах на жизнь нет
ничего общего и что, следовательно, нам не надо спорить между собою и нельзя
ни на чем сойтись. Но дело в том, что г. Лонгинов вовсе не восторгается теми
идеями и образами, которыми наполнены стихотворения Хомякова; он голословно
восхищается стихотворением, голословно называет его превосходным, голословно
говорит, что "поэтическое наследие Хомякова не велико по количеству, но
состоит из чистого золота", и голословно повторяет отзыв одного ценителя,
что Хомяков "не написал _ни одного праздного стиха_". Из всего этого
голословия читатель статьи г. Лонгинова никак не будет в состоянии понять
красот хомяковской поэзии и тех точек соприкосновения, которые существуют
между поэтом и критиком. Где же суждение г. Лонгинова о разбираемых им
произведениях, где личные убеждения критика? Неужели их надо искать в
эпитетах, вроде "ярко", "превосходное", "глубоко", "высокой", и в
риторических фигурах, вроде "чистого золота поэтического наследия" или
"строгие черты его целомудренной музы"? Но ведь эти эпитеты надо же
чем-нибудь мотивировать, эти риторические фигуры надо чем-нибудь оправдать.
Ведь не из одних же слов и библиографических сведений должна состоять
критическая статья? Надо же, чтобы в ней была хоть какая-нибудь мысль.
Знать, что такая-то книга была издана первым изданием в таком-то году и что
такое-то стихотворение было помещено в такой-то книжке такого-то журнала, -
не значит еще быть критиком. В противном случае большая часть библиотекарей,
книгопродавцев и грамотных букинистов могли бы Белинского за пояс заткнуть.
Кажется, г. Лонгинов так и думает, если принять в соображение его статью
"Белинский и его лжеученики", статью, которой мы коснемся мимоходом, когда
дойдем до разбора июньской книжки "Русского вестника".
Надеясь, что не все наши читатели разделяют мнение г. Лонгинова об
обязанностях и достоинствах критика, я дам себе право обратить внимание тех
людей, которые не согласятся с г. Лонгиновым, на то поразительное бессилие,
на ту печальную безжизненность, которые обнаруживаются в критике "Русского
вестника".
У нее есть только один mot d'ordre: {Пароль (франц.). - Ред.}
преследование свистунов; {21} когда она заговорит о свистунах, тогда она
сколько-нибудь оживляется, начинает браниться, смеяться принужденным смехом,
вздыхать о горькой участи русской литературы. Все эти различные оттенки
негодования остаются нам довольно непонятными и своей исходной точке, в
побудительной причине; все эти проявления возмущенного нравственного чувства
похожи скорее на лирические излияния, чем на солидные выражения продуманных
убеждений; но по крайней мере в этих выходках есть жизнь; в них авторы
статей выражают свои собственные чувства и не стараются поднять себя на
высоту невозможной и неестественной объективности, которая, как две капли
воды, похожа на отсутствие собственного убеждения, на добровольное или
вынужденное критическое молчалинство. Там, где речь идет не о свистунах, там
критические статьи "Русского вестника" состоят из выписок, из вариаций на
эти выписки, из библиографических или биографических указаний и из фраз,
более или менее лестных для автора разбираемой книги. Часто в его рецензиях
видно много эрудиции, часто они представляют очень тщательный разбор очень
мелких фактов, но при этом общая идея автора всегда ускользает от рецензента
и никогда не наводит его на критические размышления. Мысль расплывается в
бесцветных фразах или задыхается под грудою мелких фактов.
Относясь мягко и почти любовно ко всему, что не имеет связи с задорною
журналистикою, и в то же время не решаясь слишком громко расхваливать то,
что не представляет никаких особенных достоинств, "Русский вестник" держится
дипломатической осторожности, хвалит так, что его похвалы можно принять за
выражения светской вежливости или условного почтения. Похвалы эти
голословны, как-то официальны; в них не видно действительного сочувствия;
но, несмотря на эту дипломатическую осторожность, у "Русского вестника"
прорываются порою довольно странные признания и суждения.
С этой точки зрения стоит привести в пример статью г. N. о "Солдатской
беседе" {22} г. Погосского. Г. Погосский, как автор "Дедушки Назарыча",
"Господина Колодника" и разных других рассказов, взятых из солдатского быта
и переданных солдатским языком, известен своею замашкою идеализировать
изображаемую среду и в особенности те личности, которые являются в его
рассказах на первом плане. Как человек умный и не лишенный современного
литературного образования, г. Погосский идеализирует довольно искусно и
почти правдоподобно. Он не представляет своих героев сказочными богатырями,
не заставляет их стучать себя в грудь и плакать навзрыд при слове "матушка
Русь православная", не наваливает им на плечи невероятных подвигов героизма
и самоотвержения и вообще не выходит, при построении своих характеров и
положений, из масштабов, серенькой действительности. "Его Назарычи,
Савельичи, Кулики да Калинины, - говорит г. N., - народ все больше
невзрачный, тихий, не хвастливый; это все люди, которые тут же, о бок нас
живут". Все это почти верно, а между тем это не мешает существованию
страшной идеализации. Все эти солдаты - люди маленькие, но в высшей степени
добродетельные. "А придет случай - глядишь, - говорит сам г. Погосский, - он
(т. е. солдат) и встанет перед тобою в такой красоте душевной, такую
добродетель окажет, ни перед каким злом непреклонную, что подивишься ты
невзрачному человеку этому и за большое счастье почтешь называть его ровней,
товарищем своим". Вот и возникает вопрос: откуда же добыл себе этот солдат
такую отменную добродетель? Из деревни ли он ее принес или в казармах
выработал? Если из деревни принес, то эта добродетель принадлежит или
отдельному лицу, или целому народу, но никак не специальному сословию
солдат. Если же он ее выработал в сфере своей служебной жизни, тогда г.
Погосскому очень не мешало бы объяснить читателям, какие именно стороны этой
жизни выработывают в солдате непреклонную добродетель и душевную красоту. Но
г. Погосский; как художник, может быть увлечен своим предметом и вследствие
этого может, в отношении к этому предмету, утратить до некоторой степени ту
силу анализа, с которою человек, хладнокровно размышляющий, приступает к
обсуждению каждого дела или вопроса. Может быть, г. Погосский видел
действительно так много примеров непреклонной добродетели и красоты
душевной, что для него понятие солдата совершенно неразлучно с понятием
человека, обладающего именно такою добродетелью и красотою. Кроме того, г.
Погосский преследует, может быть, нравственно-педагогическую цель и желает
представить своим читателям-солдатам как можно больше хороших образцов, для
того чтобы эти читатели, умиляясь сердцем, стремились подражать этим
доблестным примерам и неуклонно подвигались вперед на пути своего духовного
и нравственного совершенствования. Если г. Погосский увлекается как
художник, если он, сочувствуя своим младшим братьям, видит их отчасти в
розовом свете, - это делает величайшую честь мягкому сердцу и
впечатлительным нервам издателя "Солдатской беседы", хотя в сущности не
увеличивает правдоподобия характеров, подобных Назарычу, и даже не объясняет
происхождения этих характеров из наличных элементов нашей действительности.
Если г. Погосский хочет приносить пользу нашим нижним чинам представляемыми
образцами, если его добродетельные герои - не что иное, как прописи, с
которых солдату должно списывать свои поступки и свою жизнь, то опять-таки
нельзя не отнестись с величайшею признательностью к добродетельным
тенденциям г. Погосского, нельзя не признать его за истинного филантропа и
нельзя не пожалеть о том, что похвальная филантропия эта идет вразрез с
жизненною правдою. Те аргументы, которые я привел для того, чтобы оправдать
и объяснить увлечение г. Погосского своим предметом и выходящую из этого
увлечения идеализацию, к сожалению, никак не могут быть приведены в пользу
г. N. - критика "Русского вестника".
Дело критика состоит именно в том, чтобы рассмотреть и разобрать
отношения художника к изображаемому предмету; критик должен рассмотреть этот
предмет очень внимательно, обдумать и разрешить по-своему те вопросы, на
которые наводит этот предмет, вопросы, которые едва затронул и, может быть,
даже едва заметил сам художник. Художнику представляется единичный случай,
яркий образ; критику должна представляться связь между этим единичным
случаем и общими свойствами и чертами жизни; критик должен понять смысл
этого случая, объяснить его причины, узаконить его существование, показать
его raison d'etre. {Разумное основание, смысл (франц.). - Ред.} Г. Погосский
рисует нам добродетельных солдат. Критик его произведений может соглашаться
или не соглашаться с автором, признавать или отвергать действительность
выводимых им явлений; в том и в другом случае он должен выставить на вид те
соображения, которыми он руководствуется и при помощи которых он приходит к
тому или другому результату. Если он считает Куликов и Назарычей
действительно живыми типами, то должен объяснить нам, какие именно условия
русской жизни вообще или солдатского житья-бытья в особенности содействуют
формированию таких типов. Если он считает Куликов и Назарычей головными
выдумками автора, построенными с поучительно-нравственною целью, то он
опять-таки обязан, подвергнув анализу те же условия русской жизни, доказать,
что при этих бытовых условиях личности, подобные добродетельным героям г.
Погосского, существовать не могут. Словом, чтобы критическая статья не была
переливанием из пустого в порожнее, надо, чтобы в ней высказывался взгляд
критика на явления жизни, отражающиеся в литературном произведении; надо,
чтобы в ней, с точки зрения критика, обсуживался и
...Поділитися у соцмережах
