Жанр: Классика
Себастиян бах
...ханием бурным, которое хладом проходит по
жилам и погружает душу в священную думу.
Но есть еще высшая степень души человека, которой он не разделяет с
природою, которая ускользает из-под резца ваятеля, которую не доскажут
пламенные строки стихотворца, - та степень, где душа, гордая своею победой
над природою, во всем блеске славы, смиряется пред вышнею силою, с горьким
страданием жаждет перенести себя к подножию ее престола и, как странник
среди роскошных наслаждений чуждой земли, вздыхает по отчизне; чувство,
возбуждающееся на этой степени, люди назвали невыразимым; единственный
язык сего чувства - музыка: в этой высшей сфере человеческого искусства
человек забывает о бурях земного странствования; в ней, как на высоте
Альпов, блещет безоблачное солнце гармонии; одни ее неопределенные,
безграничные звуки обнимают беспредельную душу человека; лишь они могут
совокупить воедино стихии грусти и радости, разрозненные падением
человека, - лишь ими младенчествует сердце и переносит нас в первую
невинную колыбель первого невинного человека.
Не ослабевайте же, юноши! Молитесь, сосредоточивайте все познания ума,
все силы сердца на усовершенствование орудий сего дивного искусства; в их
простых, грубых трубах сокрыто таинство возбуждения возвышеннейших чувств
в душе человека; каждый новый шаг их к успеху приближает их к той духовной
силе, которой они должны служить выражением; каждый новый шаг их есть
новая победа человека над жизнию, над этим призраком, который, смеясь над
усилиями ума, с каждым днем становится ужаснее и грозит в прах разрушить
скудельный сосуд человека".
Так часто беседовал Албрехт; вокруг его царствовало глубокое безмолвие;
лишь изредка вспыхивал уголь погасавшего очага и мгновенно освещал седую
голову старца, молодые, свежие лица германских юношей, черные локоны
Магдалины, блестящие развалины недоконченных инструментов... Раздавался
голос ночного сторожа, старец благословлял присутствующих и оканчивал
гармонический день торжественною, звучною молитвою.
Слова Албрехта падали на душу Себастияна; часто он терялся в их
та-инственности; он не мог бы даже пересказать их, но понимал чувство,
которое они выражали; этим чувством бессознательно возрастала душа его и
укреплялась в пламенной внутренней деятельности...
Годы протекали; Албрехт окончил постройку своих органов, полученные
деньги роздал по ученикам или употребил на новые опыты - и, не помышляя об
умножении своего достатка, уже снова трудился над каким-то новым
усовершенствованием своего любимого инструмента: говорят, что он хотел
соединить в нем представителей всех стихий мира - земли и воздуха, воды и
огня. Между тем в Люнебурге только и говорили, что о молодом органисте
Бахе; и голос Магдалины развивался с летами: уже она могла разбирать
партицию с первого взгляда, пела и играла Себастиянову музыку.
Однажды Албрехт сказал молодому музыканту: "Слушай, Себастиян, тебе уже
не у кого учиться в Люнебурге: ты далеко обогнал всех здешних органистов;
но искусство бесконечно:
тебе надобно познакомиться с теми, которых место ты некогда должен
заступить в музыкальном мире. Я тебе выхлопотал место придворного скрипача
в Веймаре; оно тебе доставит деньги - необходимую вещь на земле, а деньги
доставят тебе возможность побывать в Любеке и Гамбурге, где ты услышишь
славных друзей моих: Букстегуда и Рейнкена. Мешкать нечего в этом свете;
время летит - собирайся в дорогу".
Сначала это предложение обрадовало Себастияна: услышать Букстегуда,
Рейнкена, которых сочинения он знал почти наизусть, поверить себя, так ли
он понимал их высокие мысли; услышать их блистательные импровизации,
которых нельзя приковать к бумаге; узнать их способ соединения регистров;
испытать свои силы пред этими знаменитыми судиями; распространить свою
известность - все это в минуту представилось юному воображению; но
оставить дом, в котором развился его младенческий талант, дом, в котором
все дышало, все жило гармониею; не слыхать более Албрехта, попасть снова в
среду людей холодных, не понимающих святыни искусства!.. Тут пришла ему в
голову и Магдалина с ее черными локонами, с ее голубыми глазами, с ее
простосердечной улыбкой. Он так привык к ее мягкому, будто бархатом
подернутому голосу; к нему, казалось, приросли все любимые мелодии
Себастияна; она так хорошо помогала ему разыгрывать новые партиции; она с
таким участием слушала его сочинения; он так любил, чтобы она была перед
ним, когда, в грезах импровизации, глаза его неподвижно останавливались на
одном и том же месте... Еще недавно она догадалась, что Себастияновы
пальцы не захватывали всех необходимых звуков в аккорде, встала,
наклонилась на стул и положила свой маленький пальчик на клавиш...
Себастиян задумался; чем больше он думал, тем больше видел, что Магдалина
мешалась со всеми происшествиями его музыкальной жизни; он удивлялся, как
до сих пор не замечал этого... посмотрел вокруг себя; вот ноты, которые
она для него переписывала; вот перо, которое она для него чинила; вот
струна, которую она навязала в его отсутствие; вот листок, на котором она
записала его импровизацию, без чего эта импровизация навсегда бы
потерялась... Из всего этого Себастиян заключил, что Магдалина ему
необходима; углубляясь больше в самого себя, он наконец нашел, что
чувство, которое он ощущал к Магдалине, было то, что обыкновенно называют
любовью. Это открытие его очень изумило: ежедневное обращение в одной и
той же сфере мыслей и чувств; ежедневное спокойствие, столь естественное,
сродное характеру Себастияна, даже однообразный порядок занятий в доме
Албрехта, - все это так приучило душу юноши к тихому, гармоническому
бытию; Магдалина была столь стройным, необходимым звуком в этой гармонии,
что самая любовь их зародилась, прошла все свои периоды почти незаметно
для самих молодых людей, - так полно слилась она со всеми происшествиями
их целомудренной жизни. - Может быть, Магдалина стала раньше понимать это
чувство; но одна разлука могла объяснить его Себастияну.
"Магдалина! сестрица! - сказал ей Себастиян, запинаясь, когда она вошла
в комнату. - Отец твой посылает меня в Веймар...
мы не будем вместе... может быть, долго не увидимся: хочешь ли быть
моею женою? тогда мы всегда будем вместе".
Магдалина закраснелась, подала ему руку и сказала: "Пойдем к батюшке".
Старик встретил их, улыбаясь:
"Я уже давно предвидел это, - сказал он, - видно, божья воля, -
прибавил он со вздохом, - бог да благословит вас, дети; искусство вас
соединило: пусть оно будет крепкою связью для всего вашего существования.
Но только, Себастиян, не слишком прилепляйся к пению; ты слишком часто
поешь с Магдалиною:
голос исполнен страстей человеческих; незаметно - в минуту самого
чистого вдохновения - в голос прорываются звуки из другого, нечистого
мира; на человеческом голосе лежит еще печать первого грешного вопля!..
Орган, тебе подвластный, не есть живое орудие; но зато и непричастен
заблуждениям нашей воли: он вечно спокоен, бесстрастен, как бесстрастна
природа; его ровные созвучия не покоряются прихотям земного наслаждения;
лишь душа, погруженная в тихую, безмолвную молитву, дает душу и его
деревянным трубам, и они торжественно потрясая воздух, выводят пред нею
собственное ее величие..."
Я не буду вам рассказывать, милостивые государи, подробностей о свадьбе
Себастияна, о его поездке в Веймар, о кончине Албрехта, вскоре затем
последовавшей, о разных должностях, которые Себастиян занимал в разных
городах; о его знакомстве с разными знаменитыми людьми. Все эти
подробности вы найдете в различных биографиях Баха; мне - не знаю, как вам
- мне любопытнее происшествия внутренней жизни Себастияна. Чтоб
познакомиться с этими происшествиями, есть единственное средство: я вам
советую, подобно мне, проиграть всю Бахову музыку от начала до конца.
Жаль, что умер мой говорливый старик Албрехт: он, по крайней мере,
рассказывал то, что чувствовал Себастиян; когда Себастиян слушал Албрехта,
то всегда думал, что себя слушает; сам же словесным языком говорил мало, -
он говорил только звуками органа. А вы не можете себе вообразить, как
трудно с этого небесного, беспредельного языка переводить на наш сжатый,
смешанный с прахом жизни язык.
Иногда мне на четыре ноты приходится писать целый том комментарий, и
все-таки эти четыре ноты яснее моего тома говорят для того, кто умеет
понимать их.
Действительно, Бах знал только одно в этом мире - свое искусство; все в
природе и жизни - радость, горе - было понятно ему тогда только, когда
проходило сквозь музыкальные звуки; ими он мыслил, ими чувствовал, ими
дышал Себастиян; все остальное было для него не нужно и мертво. Я верю
тому, что Тальма в минуту сильнейшей скорби невольно подходил к зеркалу,
чтоб посмотреть, какие морщины она произвела на лице его. Таков должен
быть художник - таков был Бах; подписывая денежную сделку, он заметил, что
буквы его имени составляют оригинальную, богатую мелодию, и написал на нее
фугу [Известна Бахова фуга на следующий мотив:
bach00.gif b.a.c.h. - Примеч.автора.]; услышав первый крик своего
младенца, он обрадовался, но не мог не исследовать, к какого рода гамме
принадлежали звуки, им слышанные; узнав о смерти своего истинного друга,
он закрыл лицо рукою - и через минуту начал писать погребальный Motetto
[Сочинение на библейский текст (итал.)]. - He обвиняйте Баха в
нечувствительности: он чувствовал, может быть, глубже других, но
чувствовал по-своему: это были человеческие чувства, но в мире искусства.
Столь же мало он ценил и собственную свою славу; в Гамбурге рассказывали,
как столетний органист Рейнкен, услышав Баха, прослезился и сказал с
простосердечием: "Я думал, что мое искусство умрет вместе со мною, но ты
его воскрешаешь".
В Дрездене толковали, как Маршанд, знаменитый органист того времени,
вызванный на соперничество с Бахом, испугался и уехал из Дрездена в самый
день концерта; в Берлине удивлялись, что Фридрих Великий, прочитывая перед
началом своего домашнего концерта список приезжающих в Потсдам, сказал
окружающим с видимым беспокойством: "Господа! старший Бах приехал", - со
смирением отложил свою флейту, послал тотчас за Бахом, заставил его в
дорожном платье переходить от фортепьян к фортепьянам, которые стояли во
всех комнатах Потсдамского дворца, дал Себастияну тему для фуги и с
благоговением слушал его.
А Себастиян, возвращаясь к своей Магдалине, рассказывал ей лишь, какая
счастливая мелодия ему попалась во время импровизации перед Рейнкеном, как
сделан соборный орган в Дрездене и как он у короля Фридриха воспользовался
расстроенною нотою фортепьяна для энгармонического перехода - и только!
Магдалина не спрашивала больше, а Себастиян тотчас садился за клавикорд
и играл или пел с нею свои новые сочинения; это был обыкновенный способ
разговора между супругами; иначе они не говорили между собою.
Таковы были и все дни его жизни. Утром он писал, потом объяснял своим
сыновьям и другим ученикам таинства гармонии или исполнял в церкви
должность органиста, ввечеру садился за клавикорд, пел и играл с своей
Магдалиной, засыпал спокойно, и во сне ему слышались одни звуки,
представлялись одни двигиения мелодий. В минуты рассеянности он веселил
себя, разбирая новую музыку ad aperturam libri [Без подготовки, с листа
(лат., итал.)], или импровизируя фантазии по цифрованному басу, или,
слушая трио, садился за клавикорд, прибавлял новый голос и таким образом
превращал трио в настоящий квартет.
Частая игра на органе, беспрестанное размышление о сем инструменте еще
более развили ровный, спокойный, величественный характер Баха. Этот
характер отражался во всей его жизни, или, лучше сказать, во всей его
музыке. В ранних его сочинениях видны еще некоторые жертвы
господствовавшему в его время вкусу; но впоследствии Бах отряс и этот
прах, привязывавший его к ежедневной жизни, и спокойная душа его вполне
напечатлелась в его величественных мелодиях, в его ровном, бесстрастном
выражении. Словом, он сделался церковным органом, возведенным на степень
человека.
Я уже говорил вам, что на него вдохновение не находило порывами; тихим
огнем оно горело в душе его: за клавикордом дома, в хоре своих учеников, в
приятельской беседе, за органом в храме - он везде был верен святыне
искусства, и никогда земная мысль, земная страсть не прорывалась в его
звуки; оттого теперь, когда музыка перестала быть молитвою, когда она
сделалась выражением мятежных страстей, забавою праздности, приманкою
тщеславия, - музыка Баха кажется холодною, безжизненною; мы не понимаем
ее, как не понимаем бесстрастия мучеников на костре язычества; мы ищем
понятного, близкого к нашей лени, к удобствам жизни; нам страшна глубина
чувства, как страшна глубина мыслей; мы боимся, чтоб, погрузясь во
внутренность души своей, не открыть своего безобразия; смерть оковала все
движения нашего сердца - мы боимся жизни! боимся того, что не выражается
словами; а что можно ими выразить?..
Не то ощущал Бах, погруженный в развитие своих музыкальных фантазий:
вся душа его переселялась в пальцы; покорные его воле, они выражали его
чувство в бесчисленных образах; но это чувство было едино, и простейшее
его выражение заключалось в нескольких нотах: так едино чувство молитвы,
хотя дары ее разнообразно являются в людях.
Не то ощущали и счастливцы, внимавшие органу, звучавшему под пальцами
Баха; не рассеивалось их благоговение игривыми блестками: его сначала
выражала мелодия простая, как просто первое чувство младенствующего
сердца, - потом, мало-помалу, мелодия развивалась, мужала, порождала
другую, ей созвучную, потом третью; все они то сливались между собой в
братском лобзании, то рассыпались в разнообразных аккордах; но первое
благоговейное чувство не терялось ни на минуту: оно "лишь касалось всех
движений, всех изгибов сердца, чтоб благодатною росою оживить все силы
душевные; когда же были исчерпаны все их многоразличные образы, оно снова
являлось в простых, но огромных, полных созвучиях, и слушатели выходили из
храма с освеженною, с воззванною к жизни и любви душою.
Биографы Баха описывают это гармоническое, ныне потерянное таинство
следующим образом: "Во время богослужения, - говорят они, - Бах брал одну
тему и так искусно умел ее обрабатывать на органе, что она ему доставала
часа на два. Сначала была слышна эта тема в форшпиле или в прелюдии; потом
Бах обрабатывал ее в виде фуги; потом, посредством различных регистров,
обращал он в трио или квартет все ту же тему; за сим следовал хорал, в
котором опять была та же тема, расположенная на три или на четыре голоса;
наконец, в заключение, следовала новая фуга, опять на ту же тему, но
обработанная другим образом и к которой присоединялись две другие. Вот
настоящее органное искусство".
Так эти люди переводят на свой язык религиозное вдохновение музыканта!
Однажды во время богослужения Бах сидел за органом весь погруженный в
благоговение, и хор присутствовавших сливался с величественными созвучиями
священного инструмента. Вдруг органист невольно вздрогнул, остановился;
через минуту он снова продолжал играть, но все заметили, что он был
встревожен, что он беспрестанно оборачивался назад и с беспокойным
любопытством посматривал на толпу. В средине пения Бах заметил, что к
общему хору присоединился голос прекрасный, чистый, но в котором было
что-то странное, что-то непохожее на обыкновенное пение: часто он то
заливался, как вопль страдания, то резко раздавался, как буйный возглас
веселой толпы, то вырывался как будто из мрачной пустыни души, - словом,
это был голос не благоговения, не молитвы, в нем было что-то
соблазнительное. Опытное ухо Баха тотчас заметило этот новый род
выражения; оно было для него ярким, ослепительным цветом на полусветлой
картине; оно нарушало общую гармонию; от этого выражения пламенное
благоговение переставало быть целомудренным; духовная, легкокрылая молитва
тяжелела; в этом выражении была какая-то горькая насмешка над общим
таинственным спокойствием - она смутила Баха; тщетно он хотел не слыхать
ее, тщетно хотел истребить эти земные порывы в громогласных аккордах:
страстный, болезненный голос гордо возносился над всем хором и, казалось,
осквернял каждое созвучие.
Когда Бах возвратился домой, вслед за ним вошел незнакомец, говоря, что
он иностранец, музыкант и пришел принести дань своего уважения знаменитому
Баху. То был молодой человек высокого роста с черными, полуденными
глазами; против германского обыкновения, он не носил пудры; его черные
кудри рассыпались по плечам, обрисовывали его смуглое, сухощавое лицо, на
котором беспрестанно менялось выражение; но общий характер его лица была
какая-то беспокойная задумчивость или рассеянность; его глаза беспрестанно
перебегали от предмета к предмету и ни на одном не останавливались;
казалось, он боялся чужого внимания, боялся и своих страстей, которые
мрачным огнем горели в его томных, подернутых влагою взорах.
- Я родом из Венеции, по имени Франческо, - сказал молодой человек, -
ученик знаменитого аббата Оливы, последователя славного Чести.
- Чести! - сказал Бах. - Я знаю его музыку; слыхал и об аббате Оливе,
хотя мало; очень рад познакомиться с вами.
Добродушный и простосердечный Бах, ласково принимавший всех
иностранцев, обласкал и молодого человека, расспрашивал его о состоянии
музыки в Италии и, наконец, хотя и не любил новой итальянской музыки, но
пригласил Франческо познакомить его с новыми произведениями его учителя.
Франческо отважно сел за клавикорд, запел, - и Себастиян тотчас узнал
тот голос, который поразил его в церкви, однако же не показал
неудовольствия и слушал венециянца со всегдашним своим спокойствием и
добродушием.
Тогда только что начинался век новой итальянской музыки, которой
последнее развитие мы видим в Россини и его последователях. Кариссими,
Чести, Кавалли хотели сбросить несколько уже устаревшие формы своих
предшественников, дать пению некоторую свободу; но последователи сих
талантов пошли далее:
уже пение претворялось в неистовый крик; уже в некоторых местах
прибавляли украшения не для самой музыки, но чтоб дать певцу возможность
блеснуть своим голосом; изобретение слабело, игривость рулад и трелей
заступила место обработанных, полных созвучий. Бах имел понятие об операх
Чести и Кавалли; но новый род, в котором пел Франческо, был совершенно
неизвестен арнштадтскому органисту. Представьте себе важного Баха,
привыкшего к мелодическому спокойствию, привыкшего в каждой ноте видеть
математическую необходимость - и слушающего набор звуков, которым
итальянское выражение, незнакомое Германии, придавало совершенно особенный
характер, причудливый, тревожный. Венециянец пропел несколько арий (это
слово уже вводилось тогда в употребление) своего учителя, потом несколько
народных канцонетт, обделанных в новом вкусе. Кроткий Бах все слушал
терпеливо, только смеялся исподтишка и с притворным смирением замечал, что
он не в состоянии ничего написать в таком роде.
Но что сделалось с Магдалиною? Отчего вдруг пропала краска с ее свежего
лица? отчего она неподвижно устремила взоры на незнакомца? отчего трепещет
она? отчего руки ее холодеют и слезы льются из глаз?
Незнакомец кончил, распрощался с Бахом, просил позволения еще раз
посетить его, - а Магдалина все стоит неподвижно, опершись на
полурастворенную дверь, и все еще слушает. Незнакомец, уходя, нечаянно
взглянул на Магдалину, и холод пробежал по ее нервам.
Когда незнакомец совсем ушел, Бах, не заметивший ничего происшедшего,
хотел с Магдалиною пошутить немного насчет своего самонадеянного нового
знакомца; но вдруг он видит, что Магдалина бросается к клавикорду и
старается повторить те напевы, те выражения незнакомца, которые остались у
ней в памяти. Себастиян подумал сначала, что она передразнивает
венециянца, и готов был расхохотаться; но он пришел вне себя от удивления,
когда Магдалина, закрыв лицо руками, вскричала:
"Вот музыка, Себастиян! вот настоящая музыка! Я теперь только понимаю
музыку! Часто, как будто во сне, я вспоминала те мелодии, которые мать моя
напевала, качая меня на руках своих, - но они исчезли из моей памяти;
тщетно я хотела их найти в твоей музыке, во всей той музыке, которую я
.слышу ежедневно, - тщетно! Я чувствовала, что ей чего-то недоставало, -
но не могла себе объяснить этого; это был сон, которого подробности
забыты, который оставил во мне одно сладкое воспоминание. Лишь теперь я
узнала, чего недостает вашей музыке:
я вспомнила песни моей матери... Ах, Себастиян! - вскричала она, с
необыкновенным движением кидаясь на шею к Себастияну. - Брось в огонь все
твои фуги, все твои каноны; пиши, бога ради, пиши итальянские канцонетты".
Себастиян без шуток подумал, что его Магдалина просто помешалась; он
посадил ее в кресла, не спорил и обещал все, чего она ни просила.
- Незнакомец посетил еще несколько раз нашего органиста.
Себастиян был в состоянии выбросить его из окошка; но, видя радость
своей Магдалины при каждом его посещении, он был не в силах принять его
неласково.
Однако же Себастиян с удивлением замечал, что в наряде Магдалины
явилась какая-то изысканность, что она почти с глаз не спускала молодого
венециянца, ловила каждый звук, вылетавший из груди его: Себастияну
странным казалось, прожив 20 лет с своею женою в полной тишине и согласии,
вдруг приняться ревновать ее к человеку, которого она едва знала; но Бах
был беспокоен, и слова Албрехтовы: "голос исполяен страстей человеческих"
- невольно отзывались в ушах его.
К несчастию, Бах имел право ревновать в полной силе этого слова.
Итальянская кровь, в продолжение сорока лет... сорока лет! обманутая
воспитанием, образом жизни, привычкою, - вдруг пробудилась при родных
звуках; новый, неразгаданный мир открылся Магдалине; полуденные страсти,
долго непонятные, долго сжатые в душе ее, развились со всею быстротою
пламенной юности; их терзания увеличивались терзанием, которое только
может испытать женщина, понявшая любовь уже при закате красоты своей.
Франческо тотчас заметил действие, производимое им на Магдалину. Ему
смешно и забавно было влюбить в себя старую жену знаменитого органиста;
лестно было его тщеславию возбуждать такое внимание женщины посреди
северных варваров; сладко было его сердцу отмстить за насмешки, которыми
немецкие музыканты осыпали музыку его школы, в доме их первоклассного
таланта перебить дорогу у классической фуги; и когда Магдалина вне себя,
забывая своего мужа, обязанности матери семейства, опершись на клавикорд,
устремляла на него пламенные взоры, - насмешливый венециянец также не
жалел своих соблазнительных полуденных глаз, старался вспомнить все те
напевы, все то выражение, которые приводят в восторг итальянца, - и бедная
Магдалина, как дельфийская жрица на треножнике, невольно входила в
судорожное, убийственное состояние.
Наконец итальянцу наскучила эта комедия: не ему было понять душу
Магдалины - он уехал.
Бах был вне себя от радости. Бедный Себастиян! Правда, Франческо не
увез Магдалины, но увез спокойствие из тихого жилища смиренного органиста.
Бах не узнавал своей Магдалины.
Прежде бодрая, деятельная, заботливая о своем хозяйстве - теперь она
сидела по целым дням, сложив руки, в глубокой задумчивости и потихоньку
напевала Франческины канцонетты.
Тщетно Бах писал для нее и веселые менуэты, и заунывные сарабанды, и
фуги in stilo francese [Во французском стиле (итал.)] - Магдалина слушала
их равнодушно, почти с неудовольствием, и говорила: "Прекрасно!
а все не то!" - Бах начинал сердиться. Немногие и тогда понимали его
музыку; преданный вполне искусству, он не дорожил людским мнением, мало
верил похвалам часто пристрастных любителей; не в преходящей моде, но в
собственном глубоком чувстве он старался постигнуть тайны искусства; но он
привык к участию Магдалины в его музыкальной жизни; ему сладко было ее
одобрение: оно укрепляло его самоуверенность. Видеть ее равнодушие, видеть
противоречие с целию своей жизни - и видеть его в маленьком кругу своего
семейства, в своей жене, в существе, которое в продолжение стольких лет
одно с ним чувствовало, одно мыслило, одно пело, - это было несносно для
Себастияна.
К этому присоединились и другие неприятности: Магдалина почти оставила
свое хозяйство; порядок, к которому привык Бах в своем доме, нарушился;
прежде он бывал так спокоен в этом отношении, так свободно предавался
своему искусству, зная, что Магдалина заботится о всех его привычках, о
всем вещественном жизни, - теперь Себастиян принужден был сам входить во
все подробности, на пятидесятом году жизни учиться мелочам, посреди
музыкального вдохновения думать о своем платье. Бах сердился.
А Магдалина! Магдалина терзалась, но другим образом. Часто, отерши
глаза, вспоминала она о своих обязанностях или раскрывала Баховы партиции,
- но ей являлись черные глаза Франческо, в ушах ее отдавались его
страстные напевы, и Магдалина с отвращением бросала от себя бесстрастные
ноты. Часто ее терзания доходили до исступления; она готова была забыть
все, оставить свой дом, бежать вслед за прелестным венециянцем, упасть к
его ногам и принести ему в дар свою любовь вместе с своею жизнию; но она
взглядывала в зеркало, - равнодушное, оно представляло ей сорокалетние
морщины, которые ясно говорили Магдалине, что пора ее миновала, - и
Магдалина с воплем и рыданием бросалась на постелю или бежала к мужу и в
сильном волнении духа говорила ему: "Себастиян! Напиши мне итальянскую
канцонетту! неужели ты не можешь написать итальянской канцонетты?"
Несчастная думала, что этим она переносит на Себастияна преступную любовь
свою к Франческо.
Бах слушал ее и не мог не смеяться; он почитал слова Магдалины прихотью
женщины; а для женской ли прихоти мог Себастиян унизить искусство,
низвести его на степень фиглярства? Просьбы Магдалины были ему и смешны и
оскорбительны. Однажды, чтоб отвязаться от нее, он написал на листке
известную тему, которой впоследствии воспользовался Гуммель: bach01.gif но
тотчас заме
...Поділитися у соцмережах
