Жанр: Классика
Приглашение на казнь
...забрать книги. Его длинное, бледное
лицо в ореоле пыльно-черных волос вокруг плеши, длинный
дрожащий стан в синеватой фуфайке, длинные ноги в куцых штанах
— все это вместе производило странное, болезненное
впечатление, точно его прищемили и выплющили. Цинциннату,
однако, сдавалось, что, вместе с пылью книг, на нем осел налет
чего-то отдаленно человеческого.
— Вы, верно, слышали, — сказал Цинциннат, — послезавтра
— мое истребление. Больше не буду брать книг.
— Больше не будете, — подтвердил библиотекарь.
Цинциннат продолжал:
— Мне хочется выполоть несколько сорных истин. У вас есть
время? Я хочу сказать, что теперь, когда знаю в точности...
Какая была прелесть в том самом неведении, которое так меня
удручало... Книг больше не буду...
— Что-нибудь мифологическое? — предложил библиотекарь.
— Нет, не стоит. Мне как-то не до чтения.
— Некоторые берут, — сказал библиотекарь.
— Да, я знаю, но, право — не стоит.
— На последнюю ночь, — с трудом докончил свою мысль
библиотекарь.
— Вы сегодня страшно разговорчивы, — усмехнулся
Цинциннат. — Нет, унесите это. Quercus'a я одолеть не мог! Да,
кстати: тут мне ошибкой... эти томики... по-арабски, что ли...
я, увы, не успел изучить восточные языки.
— Досадно, — сказал библиотекарь.
— Ничего, душа наверстает. Постойте, не уходите еще. Я
хоть и знаю, что вы только так — переплетены в человечью кожу,
все же... довольствуюсь малым... Послезавтра...
Но, дрожа, библиотекарь ушел.
XVII
Обычай требовал, чтобы накануне казни пассивный ее
участник и активный вместе являлись с коротким прощальным
визитом ко всем главным чиновникам, — но для ускорения ритуала
было решено, что оные лица соберутся в пригородном доме
заместителя управляющего городом (сам управляющий, его
племянник, был в отъезде, — гостил у друзей в Притомске), и
что к ужину, запросто, придут туда Цинциннат и м-сье Пьер.
Была темная ночь, с сильным теплым ветром, когда они, оба
в одинаковых плащах, пешие, в сопровождении шести солдат с
алебардами и фонарями, перешли через мост в спящий город и,
минуя главные улицы, кремнистыми тропами между шумящих садов
стали подниматься в гору.
(Еще на мосту Цинциннат обернулся, высвободив голову из
капюшона плаща: синяя, сложная, многобашенная громада крепости
поднималась в тусклое небо, где абрикосовую луну перечеркнула
туча. Темнота над мостом моргала и морщилась от летучих мышей.
— Вы обещали... — прошептал м-сье Пьер, слегка сжав ему
локоть, — и Цинциннат снова надвинул куколь.)
Эта ночная прогулка, которая, казалось, будет так обильна
печальными, беспечными, поющими, шепчущими впечатлениями, ибо
что есть воспоминание, как не душа впечатления? — получалась
на самом деле смутной, незначительной и мелькнула так скоро,
как это только бывает среди очень знакомой местности, в
темноте, когда разноцветная дневная дробь заменена целыми
числами ночи.
В конце узкой и мрачной аллеи, где хрустел гравий и пахло
можжевельником, вдруг явился театрально освещенный подъезд с
белесыми колоннами, фризами на фронтоне, лаврами в кадках, и,
едва задержавшись в вестибюле, где метались, как райские птицы,
слуги, роняя перья на черно-белые плиты, — Цинциннат и м-сье
Пьер перешли в зал, гудевший многочисленным собранием. Тут были
все.
Тут выделялся характерной шевелюрой заведующий городскими
фонтанами; тут вспыхивал червонными орденами черный мундир шефа
телеграфистов; тут находился румяный, с похабным носом,
начальник снабжения; и с итальянской фамилией укротитель львов;
и судья, глухой старец; и, в зеленых лакированных туфлях,
управляющий садами; — и множество еще других осанистых,
именитых, седовласых особ с отталкивающими лицами. Дамы
отсутствовали, ежели не считать попечительницы учебного округа,
очень полной, в сером сюртуке мужского покроя, пожилой женщины
с большими плоскими щеками и гладкой, блестящей, как сталь,
прической.
Кто-то при общем смехе поскользнулся на паркете. Люстра
выронила одну из своих свечей. На небольшой, для осмотра
выставленный, гроб кем-то уже был положен букет. Стоя с
Цинциннатом в стороне, м-сье Пьер указывал своему воспитаннику
эти явления.
Но вот хозяин, смуглый старик с эспаньолкой, хлопнул в
ладоши, распахнулись двери, и все перешли в столовую. М-сье
Пьер и Цинциннат были посажены рядом во главе ослепительного
стола, — и, сперва сдержанно, не нарушая приличий, с
доброжелательным любопытством, переходившим у некоторых в
скрытое умиление, все поглядывали на одинаково, в гамлетовки
(*20), одетую чету; затем, по мере того как на губах м-сье Пьер
разгоралась улыбка и он начинал говорить, взгляды гостей
устремлялись все откровеннее на него и на Цинцинната, который
неторопливо, усердно и сосредоточенно, — как будто ища
разрешения задачи, — балансировал рыбный нож разными
способами, то на солонке, то на сгибе вилки, то прислонял его к
хрустальной вазочке с белой розой, отличительно от других
украшавший его прибор.
Слуги, навербованные среди самых ловких франтов города, --
лучшие представители его малиновой молодежи, — резво разносили
кушанья (иногда даже перепархивая с блюдом через стол), и общее
внимание привлекала учтивая заботливость, с которой м-сье Пьер
ухаживал за Цинциннатом, сразу меняя свою разговорную улыбку на
минутную серьезность, пока бережно клал лакомый кусок ему на
тарелку, — после чего, с прежним игривым блеском на розовом,
безволосом лице, продолжал на весь стол остроумнейший разговор
— и вдруг, на полуслове, чуть-чуть засутулясь, хватая соусник
или перечницу, вопросительно взглядывал на Цинцинната, который,
впрочем, не притрагивался ни к какой еде, а все так же тихо,
внимательно и усердно переставлял ножик.
— Ваше замечание, — весело сказал м-сье Пьер, обращаясь
к начальнику городского движения, влепившему свое словцо и
теперь предвкушавшему очаровательную реплику, — ваше замечание
напоминает мне известный анекдот о врачебной тайне.
— Расскажите, мы не знаем, ах, расскажите, — потянулись
со всех сторон к нему голоса.
— Извольте, — сказал м-сье Пьер. — Приходит к
гинекологу...
— Звините за перебивку, — сказал укротитель львов (седой
усач с пунцовой орденской лентой), — но утвержден ли господин,
что та анекдота вцельно для ушей... — он выразительно показал
глазами на Цинцинната.
— Полноте, полноте, — строго отвечал м-сье Пьер, — я бы
никогда не разрешил себе ни малейшей скабрезности в
присутствии... Значит, приходит к гинекологу старенькая дама
(м-сье Пьер слегка выпятил нижнюю губу). У меня, говорит,
довольно серьезная болезнь, и боюсь, что от нея помру.
Симптомы? — спрашивает тот. — Голова, доктор, трясется... --
и м-сье Пьер, шамкая и трясясь, изобразил старушку.
Гости грохнули. В другом конце стола глухой судья,
страдальчески кривясь, как от запора смеха, лез большим серым
ухом в лицо к хохотавшему эгоисту соседу и, теребя его за
рукав, умолял сообщить, что рассказал м-сье Пьер, который,
между тем, через всю длину стола, ревниво следил за судьбой
своего анекдота и только тогда перемигнул, когда кто-то наконец
удовлетворил любопытство несчастного.
— Ваш удивительный афоризм, что жизнь есть врачебная
тайна, — заговорил заведующий фонтанами, так брызгая мелкой
слюной, что около рта у него играла радуга, — может быть
отлично применен к странному случаю, происшедшему на днях в
семье моего секретаря. Представьте себе...
— Ну что, Цинциннатик, боязно? — участливым полушепотом
спросил один из сверкающих слуг, наливая вино Цинциннату; он
поднял глаза; это был его шурин-остряк: — боязно, поди? Вот
хлебни винца до венца...
— Это что такое? — холодно осадил болтуна м-сье Пьер, и
тот, горбатясь, проворно отступил — и вот уже наклонялся со
своей бутылкой над плечом следующего гостя.
— Господа! — воскликнул хозяин, привстав и держа на
уровне крахмальной груди бокал с бледно-желтым, ледянистым
напитком. — Предлагаю тост за...
— Горько! — крикнул кто-то, и другие подхватили.
— ...На брудершафт, заклинаю... — изменившимся голосом,
тихо, с лицом, искаженным мольбой, обратился м-сье Пьер к
Цинциннату, — не откажите мне в этом, заклинаю, это всегда,
всегда так делается...
Цинциннат безучастно потрагивал свившиеся в косые трубочки
края мокрой белой розы, которую машинально вытянул из упавшей
вазы.
— ...Я, наконец, вправе требовать, — судорожно прошептал
м-сье Пьер — и вдруг, с отрывистым, принужденным смехом, вылил
из своего бокала каплю вина Цинциннату на темя, а затем окропил
и себя.
— Браво, браво! — раздавались кругом крики, и сосед
поворачивался к соседу, выражая патетической мимикой изумление,
восхищение, и звякали, чокаясь, небьющиеся бокалы, и яблоки с
детскую голову ярко громоздились среди пыльно-синих гроздей
винограда на крутогрудом серебряном корабле, и стол поднимался,
как пологая алмазная гора, и в туманах плафонной живописи
путешествовала многорукая люстра, плачась, лучась, не находя
пристанища.
— Я тронут, тронут, — говорил м-сье Пьер, и к нему по
очереди подходили, поздравляли его. Иные при этом оступались,
кто-то пел. Отец городских пожарных был неприлично пьян; двое
слуг под шумок пытались утащить его, но он пожертвовал фалдами,
как ящерица хвостом, и остался. Почтенная попечительница,
багровея пятнами, безмолвно и напряженно откидываясь,
защищалась от начальника снабжения, который игриво нацеливался
в нее пальцем, похожим на морковь, как бы собираясь ее
проткнуть или пощекотать, и приговаривал: "Ти-ти-ти-ти!".
— Перейдем, господа, на террасу, — провозгласил хозяин,
и тогда Марфинькин брат и сын покойного доктора Синеокова
раздвинули, с треском деревянных колец, занавес: открылась, в
покачивающемся свете расписных фонарей, каменная площадка,
ограниченная в глубине кеглеобразными столбиками балюстрады,
между которыми густо чернелись двойные доли ночи.
Сытые, урчащие гости расположились в низких креслах.
Некоторые околачивались около колонн, другие у балюстрады. Тут
же стоял Цинциннат, вертя в пальцах мумию сигары, и рядом с
ним, к нему не поворачиваясь, но беспрестанно его касаясь то
спиной, то боком, м-сье Пьер говорил при одобрительных
возгласах слушателей:
— Фотография и рыбная ловля — вот главные мои увлечения.
Как это вам ни покажется странным, но для меня слава, почести
— ничто по сравнению с сельской тишиной. Вот вы недоверчиво
улыбаетесь, милостивый государь (мельком обратился он к одному
из гостей, который немедленно отрекся от своей улыбки), но
клянусь вам, что это так, я зря не клянусь. Любовь к природе
завещал мне отец, который тоже не умел лгать. Многие из вас,
конечно, его помнят и могут подтвердить — даже письменно, если
бы потребовалось.
Стоя у балюстрады, Цинциннат смутно всматривался в
темноту, — и вот, как по заказу, темнота прельстительно
побледнела, ибо чистая теперь и высокая луна выскользнула из-за
каракулевых облачков, покрывая лаком кусты и трелью света
загораясь в прудах. Вдруг с резким движением души Цинциннат
понял, что находится в самой гуще Тамариных Садов, столь
памятных ему и казавшихся столь недостижимыми; мгновенно
приложив одно к одному, он понял, что не раз с Марфинькой тут
проходил, мимо этого самого дома, в котором был сейчас, и
который тогда ему представлялся в виде белой виллы с забитыми
окнами, сквозивший в листве на пригорке... Теперь, хлопотливым
взглядом обследуя местность, он без труда освобождал от пленок
ночной мглы знакомые лужайки или, напротив, стирал с них лишнюю
лунную пыль, дабы сделать их точно такими, какими были они в
памяти. Реставрируя замазанную копотью ночи картину, он видел,
как по-старому распределяются рощи, тропинки, ручьи... Вдали,
упираясь в металлическое небо, застыли на полном раскате
заманчивые холмы в синеватом блеске и складках мрака...
— Луна, балкон, она и он, — сказал м-сье Пьер, улыбаясь
Цинциннату, который тут заметил, что все смотрят на него с
ласковым, выжидательным участием.
— Вы любуетесь ландшафтом? — вкрадчиво, держа руки за
спиной, проговорил управляющий садами, — вы... — он осекся и,
как бы слегка смутясь, повернулся к м-сье Пьеру: — Простите...
вы разрешаете? Я, собственно, не был представлен...
— Ах, помилуйте, моего разрешения не требуется, --
вежливо ответил м-сье Пьер и, прикоснувшись к Цинциннату, тихо
сказал: — Этот господин хочет с тобой побеседовать.
— Ландшафт... Любуетесь ландшафтом? — повторил, кашлянув
в кулак, управляющий садами. — Но сейчас мало что видно. Вот
погодите, ровно в полночь, — это мне обещал наш главный
инженер... Никита Лукич! А, Никита Лукич!
— Я за него, — бодрым баском отозвался Никита Лукич и
подался вперед, услужливо, вопросительно и радостно поворачивая
то к одному, то к другому свое моложавое, мясистое, с белой
щеткой усов, лицо и удобно положа руки на плечи управляющему
садами и м-сье Пьеру, между которыми он, высовываясь, стоял.
— Я рассказывал, Никита Лукич, что вы обещали ровно в
полночь, в честь...
— А как же, — сочно отрезал главный инженер. --
Беспременно сюрприз будет. Это уже будьте покойны. А который-то
час, ребята?
Он освободил чужие плечи от напора своих широких рук и
озабоченно ушел в комнаты.
— Что же, через каких-нибудь восемь часов будем уже на
площади, — сказал м-сье Пьер, вновь придавив крышку своих
часиков. Спать придется немного. Тебе, милый, не холодно?
Господин сказал, что будет сюрприз. Нас, право, очень балуют.
Эта рыбка за ужином была бесподобна.
— ...Оставьте, бросьте, — раздался низкий голос
попечительницы, которая надвигалась генеральской спиной и
ватрушкой своего шиньончика прямо на м-сье Пьера, отступая
перед указательным пальцем начальника снабжения.
— Ти-ти-ти, — игриво пищал тот, — ти-ти-ти.
— Полегче, мадам, — крякнул м-сье Пьер, — мозоли у меня
не казенные.
— Обворожительная женщина, — без всякого выражения,
вскользь, заметил начальник снабжения и, потанцовывая,
направился к группе мужчин, стоявших у колонн, — и тень его
смешалась с их тенями, и ветерок качал бумажные фонари, и
выделялись из мрака то рука, важно расправляющая ус, то
чашечка, поднятая к старческим рыбьим губам, пытающимся со дна
достать сахар.
— Внимание! — вдруг крикнул хозяин, вихрем проносясь
между гостей.
Сначала в саду, потом за ним, потом еще дальше, вдоль
дорожек, в дубравах, на прогалинах и лугах, поодиночке и
пачками, зажигались рубиновые, сапфирные, топазовые огоньки,
постепенно цветным бисером выкладывая ночь. Гости заахали.
М-сье Пьер, со свистом вобрав воздух, схватил Цинцинната за
кисть. Огоньки занимали все большую площадь: вот потянулись
вдоль отдаленной долины, вот перекинулись в виде длинной брошки
на ту сторону, вот уже повыскочили на первых склонах, — а там
пошли по холмам, забираясь в самые тайные складки, обнюхивая
вершины, переваливая через них!
— Ах, как славно, — прошептал м-сье Пьер, на миг
прижавшись щекой к щеке Цинцинната.
Гости аплодировали. В течение трех минут горел
разноцветным светом добрый миллион лампочек, искусно
рассаженных в траве, на ветках, на скалах, и в общем
размещенных таким образом, чтобы составить по всему ночному
ландшафту растянутый грандиозный вензель из П. и Ц., не совсем,
однако, вышедший. Затем все разом потухли, и сплошная темнота
подступила к террасе.
Когда опять появился инженер Никита Лукич, его окружили и
хотели качать. Но пора было думать и о заслуженном отдыхе.
Перед уходом гостей хозяин предложил снять м-сье Пьера и
Цинцинната у балюстрады. М-сье Пьер, хотя был снимаемым, все же
руководил этой операцией. Световой взрыв озарил белый профиль
Цинцинната и безглазое лицо рядом с ним. Сам хозяин подал им
плащи и вышел их проводить. В вестибюле, спросонья гремя,
разбирали алебарды сумрачные солдаты.
— Несказанно польщен визитом, — обратился на прощание
хозяин к Цинциннату: — Завтра, — вернее, сегодня утром — я
там буду, конечно, и не только как официальное лицо, но и как
частное. Племянник мне говорил, что ожидается большое скопление
публики.
— Ну-с, ни пера, ни пуха, — в промежутках тройного
лобзания сказал он м-сье Пьеру.
Цинциннат и м-сье Пьер в сопровождении солдат углубились в
аллею.
— Ты в общем хороший, — произнес м-сье Пьер, когда они
немножко отошли, — только почему ты всегда как-то... Твоя
застенчивость производит на свежих людей самое тягостное
впечатление. Не знаю, как ты, — добавил он, — но хотя я,
конечно, в восторге от этой иллюминации и все такое, но у меня
изжога и подозрение, что далеко не все было на сливочном масле.
Шли долго. Было очень тихо и туманно.
Ток-ток-ток, — глухо донеслось откуда-то слева, когда они
спускались по Крутой. — Ток-ток-ток.
— Подлецы, — пробормотал м-сье Пьер. — Ведь клялись,
что уже готово...
Наконец перешли через мост и стали подниматься в гору.
Луну уже убрали, и густые башни крепости сливались с тучами.
Наверху, у третьих ворот, в шлафроке и ночном колпаке, ждал
Родриг Иванович.
— Ну, что, как было? — спросил он нетерпеливо.
— Вас недоставало, — сухо сказал м-сье Пьер.
XVIII
"Прилег, не спал, только продрог, и теперь — рассвет
(быстро, нечетко, слов не кончая, — как бегущий оставляет след
неполной подошвы, — писал Цинциннат), теперь воздух бледен, и
я так озяб, что мне кажется, отвлеченное понятие "холод" должно
иметь форму моего тела, и сейчас за мною придут. Мне совестно,
что я боюсь, а боюсь я дико, — страх, не останавливаясь ни на
минуту, несется с грозным шумом сквозь меня, как поток, и тело
дрожит, как мост над водопадом, и нужно очень громко говорить,
чтобы за шумом себя услышать. Мне совестно, душа опозорилась,
— это ведь не должно быть, не должно было быть, было бы быть,
— только на коре русского языка могло вырасти это грибное
губье сослагательного, — о, как мне совестно, что меня
занимают, держат душу за полу, вот такие подробы, подрости,
лезут, мокрые, прощаться, лезут какие-то воспоминания: я, дитя,
с книгой, сижу у бегущей с шумом воды на припеке, и вода
бросает колеблющийся блеск на ровные строки старых, старых
стихов, — о, как на склоне, — ведь я знаю, что этого не надо,
— и суеверней! (*21) — ни воспоминаний, ни боязни, ни этой
страстной икоты: и суеверней! — и я так надеялся, что будет
все прибрано, все просто и чисто. Ведь я знаю, что ужас смерти
это только так, безвредное, — может быть даже здоровое для
души, — содрогание, захлебывающийся вопль новорожденного или
неистовый отказ выпустить игрушку, — и что живали некогда в
вертепах, где звон вечной капели и сталактиты, смерторадостные
мудрецы (*22), которые, — большие путаники, правда, — а
по-своему одолели, — и хотя я все это знаю, и еще знаю одну
главную, главнейшую вещь, которой никто здесь не знает, --
все-таки смотрите, куклы, как я боюсь, как все во мне дрожит, и
гудит, и мчится, — и сейчас придут за мной, и я не готов, мне
совестно..."
Цинциннат встал, разбежался и — головой об стену, но
настоящий Цинциннат сидел в халате за столом и глядел на стену,
грызя карандаш, и вот, слегка зашаркав под столом, продолжал
писать — чуть менее быстро:
"Сохраните эти листы, — не знаю, кого прошу, — но:
сохраните эти листы, — уверяю вас, что есть такой закон, что
это по закону, справьтесь, увидите! — пускай полежат, — что
вам от этого сделается? — а я так, так прошу, — последнее
желание, — нельзя не исполнить. Мне необходима хотя бы
теоретическая возможность иметь читателя, а то, право, лучше
разорвать. Вот это нужно было высказать. Теперь пора
собираться".
Он опять остановился. Уже совсем прояснилось в камере, и
по расположению света Цинциннат знал, что сейчас пробьет
половина шестого. Дождавшись отдаленного звона, он продолжал
писать, — но теперь уже совсем тихо и прерывисто, точно
растратил всего себя на какое-то первоначальное восклицание.
"Слова у меня топчутся на месте, — писал Цинциннат. --
Зависть к поэтам. Как хорошо, должно быть, пронестись по
странице и прямо со страницы, где остается бежать только тень
— сняться — и в синеву. Неопрятность экзекуции, всех
манипуляций, до и после. Какое холодное лезвие, какое гладкое
топорище. Наждачной бумажкой. Я полагаю, что боль расставания
будет красная, громкая. Написанная мысль меньше давит, хотя
иная — как раковая опухоль: выразишь, вырежешь, и опять
нарастает хуже прежнего. Трудно представить себе, что сегодня
утром, через час или два..."
Но прошло и два часа и более, и, как ни в чем не бывало,
Родион принес завтрак, прибрал камеру, очинил карандаш,
накормил паука, вынес парашу. Цинциннат ничего не спросил, но,
когда Родион ушел и время потянулось дальше обычной своей
трусцой, он понял, что его снова обманули, что зря он так
напрягал душу и что все оставалось таким же неопределенным,
вязким и бессмысленным, каким было.
Часы только что пробили три или четыре (задремав и
наполовину проснувшись, он не сосчитал ударов, а лишь
приблизительно запечатлел их звуковую сумму), когда вдруг
отворилась дверь и вошла Марфинька. Она была румяна, выбился
сзади гребень, вздымался темный лиф черного бархатного платья,
— при этом что-то не так сидело, это ее делало кривобокой, и
она все поправляла, одергивалась или на месте быстро-быстро
поводила бедрами, как будто что-то под низом неладно, неловко.
— Васильки тебе, — сказала она, бросив на стол синий
букет, — и, почти одновременно, проворно откинув с колена
подол, поставила на стул полненькую ногу в белом чулке,
натягивая его до того места, где от резинки был на дрожащем
нежном сале тисненый след. — И трудно же было добиться
разрешения! Пришлось, конечно, пойти на маленькую уступку, --
одним словом, обычная история. Ну, как ты поживаешь, мой бедный
Цинциннатик?
— Признаться, не ждал тебя, — сказал Цинциннат. --
Садись куда-нибудь.
— Я уже вчера добивалась, — а сегодня сказала себе:
лопну, а пройду. Он час меня держал, твой директор, — страшно,
между прочим, тебя хвалил. Ах, как я сегодня торопилась, как я
боялась, что не успею. Утречком на Интересной ужас что
делалось.
— Почему отменили? — спросил Цинциннат.
— А говорят, все были уставши, плохо выспались. Знаешь,
публика не хотела расходиться. Ты должен быть горд.
Продолговатые, чудно отшлифованные слезы поползли у
Марфиньки по щекам, подбородку, гибко следуя всем очертаниям,
— одна даже дотекла до ямки над ключицей... но глаза смотрели
все так же кругло, топырились короткие пальцы с белыми
пятнышками на ногтях, и тонкие губы, скоро шевелясь, говорили
свое.
— Некоторые уверяют, что теперь отложено надолго, да и ни
от кого по-настоящему нельзя узнать. Ты вообще не можешь себе
представить, сколько слухов, какая бестолочь...
— Что ж ты плачешь? — спросил Цинциннат, усмехнувшись.
— Сама не знаю, измоталась... (Грудным баском.) Надоели
вы мне все. Цинциннат, Цинциннат, — ну и наделал же ты
делов!.. Что о тебе говорят, — это ужас! Ах, слушай, — вдруг
переменила она побежку речи, заулыбавшись, причмокивая и
прихорашиваясь: — на днях — когда это было? да, позавчера, --
приходит ко мне как ни в чем не бывало такая мадамочка, вроде
докторши, что ли, совершенно незнакомая, в ужасном ватерпруфе,
и начинает: так и так... дело в том... вы понимаете... Я ей
говорю: нет, пока ничего не понимаю. — Она — ах, нет, я вас
знаю, вы меня не знаете... Я ей говорю... (Марфинька,
представляя собеседницу, впадала в тон суетливый и бестолковый,
но трезво тормозила на растянутом: я ей говорю — и, уже
передавая свою речь, изображала себя как снег спокойной.) Одним
словом, она стала уверять меня, что она твоя мать, хотя,
по-моему, она даже с возрастом не выходит, но все равно, и что
она безумно боится преследований, будто, значит, ее допрашивали
и всячески подвергали. Я ей говорю: при чем же тут я, и отчего,
собственно, вы желаете меня видеть? Она — ах, нет, так и так,
я знаю, что вы страшно добрая, что вы все сделаете... Я ей
тогда говорю: отчего, собственно, вы думаете, что я добрая? Она
— так и так, ах, нет, ах, да, — и вот просит, нельзя ли ей
дать такую бумажку, чтобы я, значит, руками и ногами подписала,
что она никогда не бывала у нас и с тобой не видалась... Тут,
знаешь, так смешно стало Марфиньке, так смешно! Я думаю
(протяжным, низким голоском), что это какая-то ненормальная,
помешанная, правда? Во всяком случае я ей, конечно, ничего не
дала, Виктор и другие говорили, что было бы слишком
компрометантно, — что, значит, я вообще знаю каждый твой шаг,
если знаю, что ты с ней незнаком, — и она ушла, очень,
кажется, сконфуженная.
— Но это была действительно моя мать, — сказал
Цинциннат.
— Может быть, может быть. В конце концов, это не так
важно. А вот почему ты такой скучный, кислый, Цин-Цин? Я
думала, ты будешь так рад мне
...Закладка в соц.сетях
