Жанр: Классика
Острие бритвы
... ужасно и кажется, что пережить это невозможно. Но море - великий целитель,
скоро сами узнаете.
- Это как же понимать? - улыбнулась она.
- А вот как: любовь не выносит качки, от морских переездов она хиреет. Когда между
вами и Ларри ляжет Атлантический океан, вы сами убедитесь, как мало осталось от той
боли, что раньше казалась нестерпимой.
- Вы говорите по личному опыту?
- По опыту бурного прошлого. Когда меня одолевали муки неразделенной любви, я тут
же брал билет на океанский лайнер.
Дождь, видимо, зарядил надолго; мы решили, что ничего страшного не будет, если
Изабелла не увидит достопримечательностей Хэмптон-Корта, даже кровати королевы
Елизаветы, и поехали обратно в Лондон. После этого я видел ее еще два или три раза, но
не одну. А потом мне захотелось отдохнуть от Лондона, и я махнул в Тироль.
Глава третья
Прошло десять лет, в течение которых я не видел ни Изабеллу, ни Ларри. С Эллиотом я
продолжал видаться и даже (по причинам, о которых будет сказано ниже) чаще прежнего,
и от него иногда узнавал что-нибудь новое про Изабеллу. О Ларри же он ничего не мог
мне сказать.
- Откуда мне знать, может быть, он все еще в Париже, но едва ли мы когда-нибудь
встретимся. Мы вращаемся в разных кругах, - пояснил он снисходительно. - Очень
прискорбно, что он так опустился. Ведь он из очень хорошей семьи. Если бы он мне
доверился, я, несомненно, мог бы вывести его в люди. Нет, Изабелла вовремя с ним
рассталась.
Я не был столь разборчив, как Эллиот, и в Париже у меня было несколько знакомых,
общаться с которыми он счел бы ниже своего достоинства. Во время моих коротких, но
довольно частых наездов я спрашивал кое-кого из них, не встречали ли они Ларри, не
слышали ли о нем; иные его помнили, но близко с ним не был знаком никто, и никто не
мог мне сообщить о нем каких-либо сведений. Я побывал в ресторане, где он обычно
обедал, там сказали, что он не заходил уже давно - должно быть, уехал. И не попался он
мне ни в одном кафе на бульваре Монпарнас, куда часто заглядывают обитатели этого
района.
Когда Изабелла уехала, он собирался в Грецию, но потом передумал. ШЪ том, что с
ним было дальше, он сам поведал мне много лет спустя, я же расскажу об этом сейчас,
потому что события удобнее располагать по возможности в хронологическом порядке.
Все лето и почти всю осень он оставался в Париже.
- А потом, - сказал он, - я почувствовал, что хватит с меня книг, надо отдохнуть. Два
года я сидел над книгами по восемь - десять часов в сутки. И я пошел работать в угольную
шахту.
- Куда? - вскричал я, пораженный. Он засмеялся.
- Я решил, что несколько месяцев физического труда - это как раз то, что мне нужно.
Что это позволит мне разобраться в своих мыслях и перестать спорить с самим собой.
Я не ответил. Только ли это, думал я, было причиной для такого неожиданного шага,
или же этот шаг был связан с отказом Изабеллы выйти за него замуж? Ведь я понятия не
имел, насколько глубоко он ее любит. Влюбленные находят тысячи способов убедить себя
в том, что, раз им чего-то хочется, значит, это разумно. Отсюда, думается мне, и огромное
число неудавшихся браков. Вот так же люди иногда поручают вести свои дела близкому
другу, хоть и знают, что он мошенник: они отказываются верить, что мошенник - в
первую очередь мошенник, а потом уже друг; они убеждены, что, хотя с другими он
поступает бесчестно, их-то он не обманет. У Ларри хватило сил не пожертвовать ради
Изабеллы той жизнью, которую он себе выбрал, но возможно, что потерять ее оказалось
горше, чем он ожидал. Возможно, он, как и все мы, грешные, мечтал, что и волки будут
сыты, и овцы целы.
- И что же было дальше? - спросил я.
- Я упаковал мои книги и одежду и сдал на хранение в "Америкен экспресс". Потом
уложил в чемодан сменный Костюм и кое-какое белье и пустился в путь. У моего учителя
греческого языка сестра была замужем за управляющим одной шахтой в Лансе, и он дал
мне к нему письмо. Вы Ланс знаете?
- Нет.
- Это на севере Франции, недалеко от бельгийской границы. Там я переночевал в
привокзальной гостинице, а на следующий день рабочим поездом добрался до места. Вы
когда-нибудь бывали в шахтерском поселке?
- Только в Англии.
- А они, наверно, везде на одно лицо. Шахта, дом управляющего, и ряд за рядом
двухэтажные домики, все одинаковые, один как другой, хоть плачь. Еще - уродская
церковь недавней постройки и несколько кабаков. Приехал я туда в холодный ненастный
день, уже начинался дождь. Нашел контору и предъявил управляющему мое письмо. Он
был маленький, толстенький, с красными щечками и, как видно, любитель поесть. У них
была нехватка рабочих рук, много шахтеров погибло на войне, они даже взяли на работу
поляков, человек двести-триста. Он задал мне несколько вопросов, поморщился, когда
узнал, что я американец, почему-то это показалось ему подозрительным, но его шурин дал
обо мне хороший отзыв, и он меня зачислил. Хотел было дать мне работу на поверхности,
но я сказал, что хочу в шахту. Он сказал, что с непривычки трудно будет, я сказал - ничего,
и он поставил меня подручным забойщика. Вообще-то это работа для мальчишек, но
мальчишек тоже не хватало. Он был славный человечек, спросил, устроился ли я с
жильем, а когда узнал, что нет, написал мне на бумажке адрес одной женщины, которая
наверняка сдаст мне койку. Вдова шахтера, муж погиб, оба сына работают в шахте.
Я взял свой чемодан и отправился. Нашел адрес, дверь мне отворила высокая тощая
женщина, полуседая, с большими темными глазами. В молодости, наверно, была
красивая. Она и тогда еще была бы недурна, несмотря на жуткую худобу, жаль только,
двух передних зубов не хватало. Она сказала, что целой комнаты у нее нет, но есть
комната с двумя койками: одну снимает поляк, вторая свободна. Наверху в одной комнате
живут ее сыновья, в другой - она сама. Нижняя комната, которую она мне показала,
раньше, наверно, называлась гостиной; я бы предпочел иметь свой угол, но подумал, что
привередничать не стоит, к тому же и дождь разошелся вовсю, я уже успел промокнуть.
Не хотелось опять выходить на улицу, и я сказал, что это мне подходит, и остался у нее.
Гостиной им теперь служила кухня, там даже стояло несколько ветхих кресел. Во дворе
был сарай для угля, он же баня. Братья и поляк брали завтраки с собой на работу, а мне
она предложила поесть вместе с нею в полдень. Потом я сидел в кухне и курил, а она
делала свои домашние дела и рассказывала о себе и своей семье. После смены вернулся
домой поляк, а вскоре за ним и братья. Поляк молча кивнул мне, когда хозяйка сказала,
что я буду жить с ним в одной комнате, взял с плиты большущий чайник и пошел в сарай
мыться. Оба парня были рослые, красивые, даже под слоем грязи, и отнеслись ко мне
приветливо. Им казалось ужасно смешно, что я американец. Одному было девятнадцать
лет, через несколько месяцев идти на военную службу, другому восемнадцать.
Дождавшись, когда поляк вернулся, парни тоже ушли смывать с себя грязь. Имя у
поляка было трудное, и все звали его Кости. Был он верзила дюйма на три выше меня и
сложения атлетического. Лицо у него было бледное, мясистое, нос картошкой и большой
рот. Глаза голубые и как будто подведенные, потому что ему никак не удавалось отмыть
брови и ресницы от угольной пыли. Эти черные ресницы придавали его голубым глазам
какой-то нестерпимый блеск. Некрасивый он был и нескладный. Сыновья хозяйки
переоделись и ушли, а поляк все сидел в кухне, курил и читал газету. Я достал из кармана
книгу и тоже стал читать. Он глянул на меня раз, другой, потом отложил газету и
спросил:
"Что читаете?"
Я молча протянул ему книгу. Это была "Принцесса Клевская", я купил ее на вокзале в
Париже, благо формат был карманный. Он поглядел на книжку, потом с любопытством на
меня и вернул ее. На губах у него мелькнула насмешливая улыбка.
"Вас это забавляет?"
"По-моему, очень интересно, даже увлекательно".
"Я это читал в школе, в Варшаве. Решил, что скука смертная. - По-французски он
говорил хорошо, почти без акцента. - Теперь-то я ничего не читаю, только газеты и
детективные романы".
Мадам Дюклер, наша хозяйка, сидела у стола и штопала носки, в то же время
приглядывая за супом, который варила на ужин. Она рассказала Кости, что меня к ней
прислал управляющий, и передала ему то, что я счел нужным сообщить ей о себе. Он
слушал, попыхивая трубкой и гладя на меня своими блестящими голубыми глазами.
Взгляд был жесткий и проницательный. Он стал меня расспрашивать. Когда я сказал, что
никогда не работал в шахте, насмешливая улыбка снова тронула его губы.
"Значит, вы не знаете, что вас ждет. Никто не пойдет работать в шахту, если есть
выбор. Но это дело ваше. Не сомневаюсь, что у вас есть свои причины. В Париже вы где
жили?"
Я сказал.
"Было время, я каждый год ездил в Париж. Только я держался ближе к Большим
бульварам. У Ларю бывали? Это был мой любимый ресторан".
Я удивился. Ресторан, если помните, не из дешевых.
"Нет, куда там".
Он, конечно, заметил мое удивление - опять я увидел эту насмешливую улыбку, - но от
объяснений воздержался. Мы еще потолковали о том о сем, потом вернулись братья, и мы
поужинали. А после ужина Кости предложил мне пойти в бистро выпить пива. Там была
всего одна комната, в одном конце стойка, а дальше мраморные столики и деревянные
стулья. Еще там стояла пианола, кто-то сунул в щель монету, и она орала танцевальный
мотив. Кроме нашего, было занято еще только три стола. Кости спросил, играю ли я в
белоту. Меня этой игре обучили в Париже молодые люди, с которыми я вместе занимался,
и Кости предложил мне сыграть на пиво. Я согласился, он потребовал карты. Я проиграл
одну кружку, проиграл вторую. Тогда он предложил поиграть на деньги. Карта ему шла, а
мне не везло. Ставки были ничтожные, но я проиграл несколько франков. От выигрыша и
от пива он пришел в хорошее настроение и разговорился. И по манерам его, и по тому, как
он говорил, я скоро понял, что человек он образованный. Когда речь опять зашла о
Париже, он спросил, не знавал ли я такую-то и такую-то - американок, которых я встречал
у Эллиота, когда тетя Луиза с Изабеллой у него гостили. Сам он, видимо, знал их лучше,
чем я, и мне стало любопытно, как он дошел до своей теперешней жизни. Было еще не
поздно, но вставать нам предстояло с рассветом.
"Давай по последней", - предложил он.
Он потягивал пиво и смотрел на меня своими маленькими зоркими глазками, и тут я
сообразил, кого он мне напоминает: сердитого кабана.
"Зачем тебе понадобилось работать в этой треклятой шахте?" - спросил он.
"Хочу обогатить свой опыт".
"Tu es fou, mon petit" .
"A вы зачем здесь работаете?"
Он неуклюже вздернул тяжелые плечи.
"Мой отец был царским генералом. Я учился в кадетском корпусе, а в войну служил
офицером в кавалерии. Я ненавидел Пилсудского. Мы сговорились его убить, но кто-то
нас выдал. Тех из нас, кого сумели схватить, он расстрелял. Мне в последнюю минуту
удалось бежать через границу. Что мне оставалось? Либо Иностранный легион, либо
угольная шахта. Я выбрал меньшее из зол".
Я уже говорил Кости, на какую работу меня определили, и тогда он промолчал, а
теперь поставил локоть на стол и сказал:
"Ну-ка, отогни мою руку".
Я знал этот старый способ мериться силами и приложил к его ладони свою. Он
рассмеялся:
"Через неделю ручка у тебя будет не такая нежная".
Я стал давить что было силы, но у него ручища была как железная, и постепенно он
отвел мою руку назад, до самого стола. И тут же снизошел до похвалы:
"Силенка у тебя ничего. Другие и столько не выдерживают. Знаешь что, подручный у
меня никуда не годится, плюгавый такой французишка, силы как у вши. Пойдем-ка завтра
со мной, я скажу старшему, пусть лучше даст мне тебя".
"Я бы с удовольствием. А он согласится?"
"Подмазать надо. Лишние пятьдесят франков у тебя найдутся?"
Он протянул руку, я достал из бумажника кредитку. Мы пошли домой и легли спать.
Длинный это получился день, я заснул как убитый.
- И что же, трудная оказалась работа? - спросил я Ларри.
- Сначала было зверски трудно, - признался он ухмыляясь. - Кости договорился со
старшим, и меня дали ему в подручные. Он в то время работал в забое размером с ванную
комнату в отеле, а попадать туда надо было через штрек, такой низкий, что приходилось
ползти на четвереньках. Жарко там было, как в пекле, мы работали в одних штанах. И
очень было противно смотреть на Кости с его огромным белым торсом - этакий
гигантский слизняк. Грохот отбойного молотка в этой тесной норе буквально оглушал.
Моя работа состояла в том, чтобы подбирать куски угля, которые он вырубал, складывать
их в корзину и протаскивать эту корзину через штрек в штольню, а там уголь грузили на
вагонетки и везли к подъемникам. Я только одну эту угольную шахту и видел, так что не
знаю, везде ли принят такой порядок. Мне он казался дилетантским, а работа адова. В
середине рабочего дня мы делали перерыв, съедали свой завтрак и курили. Я еле мог
дождаться конца смены, зато мыться потом было чистое наслаждение. Ноги, бывало,
никак не отдерешь - черные, как чернила. На руках, конечно, появились волдыри, болели
они дьявольски, но потом подсохли. Я привык к этой работе.
- И надолго вас хватило?
- В забое меня держали неполных два месяца. Вагонетки, на которых уголь подвозили к
подъемнику, таскал тягач, откатчик на нем работал никудышный, и мотор то и дело глох.
Однажды он никак не мог его запустить, совсем умучился. Ну а я в технике разбираюсь, я
понял, в чем там дело, и через полчаса он у меня заработал. Старший рассказал про это
управляющему, тот меня вызвал и спросил, знаю ли я толк в машинах. В результате мне
дали место того откатчика. Работа, конечно, очень однообразная, зато легкая, и мотор
перестал шалить, а значит - мною были довольны.
Кости рвал и метал, когда меня от него взяли. Он, мол, на меня не жаловался, он ко
мне привык. Я его неплохо узнал за это время: как-никак целыми днями вместе работали,
по вечерам вместе ходили в бистро и спали в одной комнате. Странный он был человек.
Вас бы такой, вероятно, заинтересовал. С другими поляками он не знался, мы и в те кафе
не ходили, в которых они бывали. Он все не мог забыть, что он дворянин и был
кавалерийским офицером, а на них смотрел как на последнюю шваль. Их это, понятно,
обижало, но поделать они ничего не могли: он был силен как бык и, если б дошло до
драки, даже если б они пустили в ход ножи, один уложил бы их два десятка. Я-то кое с
кем из них все же познакомился, и они мне сказали, что кавалерийским офицером он
действительно был и служил в отборных частях, а вот что покинул Польшу по
политическим причинам - это враки. Его вышибли из офицерского клуба в Варшаве и
уволили из полка, потому что он плутовал в карты и его на этом поймали. И мне они
советовали не играть с ним. Уверяли, что он потому их и сторонится, что они слишком
много о нем знают и отказываются с ним играть.
А я и правда все время ему проигрывал - так, понемножку, по нескольку франков за
вечер, но когда он выигрывал, то непременно платил за выпивку, так что, в сущности,
получалось одно на одно. Я думал, что мне просто не везет либо он лучше меня играет, но
после этих разговоров стал держать ухо востро и уже не сомневался, что он
передергивает, а вот как он это делает - хоть убей, не мог уловить. Ловок был до черта. Я
уже понимал, что не может ему все время идти хорошая карта, следил за ним, как рысь. А
он был хитер, как лисица, и наверняка догадался, что мне насчет него намекнули. Как-то
вечером мы поиграли немного, а потом он поглядел на меня с этой своей насмешливой,
скорее даже жестокой улыбкой - по-другому он улыбаться не умел - и говорит:
"Хочешь, покажу тебе фокус?"
Взял колоду и велел назвать какую-нибудь карту. Потом стасовал, дал мне вытянуть
одну карту, и оказалась та самая, которую я назвал. Показал и еще пару фокусов, потом
спросил, играю ли я в покер. Я сказал, что играю. Он сдал. У меня оказались четыре туза
и король. "И много бы ты поставил на такую сдачу?" Я сказал, что поставил бы все, что
имел. "Ну и дурак бы был". Он открыл карты, которые сдал себе. Оказалось - флешь. Как
он это проделал - не знаю. А он только смеется: "Не будь я честным человеком, я бы тебя
давно по миру пустил".
"Вы и так на мне заработали".
Мы продолжали играть почти каждый вечер. Я пришел к выводу, что мошенничает он
не столько ради денег, сколько ради забавы. Ему приятно было сознание, что он меня
дурачит, а больше всего, кажется, радовало, что я его раскусил, а за техникой его уследить
не могу.
Но это была только одна его сторона, а меня больше интересовала другая. И никак они
между собой не вязались. Хоть он и хвастал, что ничего не читает, кроме газет и
детективных романов, человек он был культурный. Отлично говорил - язвительно, едко,
цинично, но так, что заслушаешься. Был набожным католиком, над кроватью у него
висело распятие, и каждое воскресенье он ходил в церковь. А по субботам напивался.
Наше бистро в субботу вечером было битком набито, воздух - хоть топор вешай. Туда
приходили и степенные пожилые шахтеры с семьями, и молодые горластые парни, и
многие мужчины, обливаясь потом, с громкими выкриками сражались в белоту, а их жены
сидели немного позади и смотрели. Теснота и шум действовали на Кости своеобразно - он
становился серьезным и начинал рассуждать, о чем бы вы думали? - о мистицизме. Я в то
время только и знал об этом что очерк Метерлинка о Рейсброке - попался мне как-то в
Париже. А Кости толковал про Плотина, и про Дионисия Ареопагита, и про сапожника
Якоба Беме, и про Майстера Экхарта. Было что-то фантастическое в том, как этот
косолапый проходимец, выброшенный из своего общественного круга, этот озлобленный
ерник и бродяга толкует о конечной реальности мира и о блаженстве слияния с Богом.
Для меня все это было внове, сбивало с толку, будоражило. Словно человек проснулся в
затемненной комнате, и вдруг сквозь щель в занавесках пробился луч света, и он
чувствует, что стоит их раздернуть - и перед глазами в сиянии зари откроется широкая
равнина. Но если я пытался навести Кости на эту тему, когда он был трезвый, он смотрел
на меня злющими глазами и рявкал: "Почем я знаю, что я городил, когда сам не знал, что
говорю?"
Но я понимал, что он врет. Он прекрасно знал, о чем говорил. Он много чего знал.
Конечно, он был пьян, но выражение его глаз, восторг, написанный на его уродской
физиономии, - этого одним алкоголем не объяснишь. Было тут и что-то еще. Когда он в
первый раз об этом заговорил, он сказал одну вещь, которую я никогда не забуду, так она
меня ужаснула: он сказал, что мир - это не творение, потому что из ничего ничего не
бывает; это еще куда ни шло, но дальше он добавил, что зло - столь же непосредственное
проявление божественного начала, как и добро. Странно было услышать такое в
прокуренной шумной пивной, под аккомпанемент танцевальных мотивчиков на пианоле.
Новую главку я начинаю с единственной целью дать читателю короткую передышку -
разговор наш продолжался без перерыва. Пользуясь случаем, скажу, что говорил Ларри не
спеша, местами делая паузы, чтобы подобрать нужное слово, и, хотя я, конечно, повторяю
его рассказ не дословно, я постарался передать не только смысл его, но и манеру
изложения. Его голос приятного музыкального тембра был богат интонациями; он не
помогал себе жестами, только изредка умолкал, чтобы раскурить трубку, и, говоря,
смотрел мне прямо в лицо ласковыми глазами, в которых то и дело загоралась усмешка.
- Пришла весна, в этой плоской, унылой части Франции она приходит поздно, дожди и
холода еще держались, но выпадали и теплые, ясные дни, и тогда особенно не хотелось
покидать белый свет и в расшатанной клети, набитой шахтерами в темных комбинезонах,
опускаться на сотни футов вниз, в недра земли. Наступить-то весна наступила, но в этой
серой, неприглядной местности выглядела робко, точно была не уверена, что ей рады. Так
иногда увидишь цветок в горшке - лилию или нарцисс в окне полусгнившего дома в
трущобах, и непонятно, что он тут делает. Как-то в воскресенье утром мы еще валялись в
постели - по воскресеньям мы всегда вставали поздно, - я читал, а Кости вдруг и скажи:
"Ухожу я отсюда. Хочешь со мной?"
Я знал, что летом многие здешние поляки уезжают на родину убирать урожай, но для
этого время еще не пришло, да и не рискнул бы Кости вернуться в Польшу.
"А вы куда собираетесь?" - спросил я.
"Бродяжить. Через Бельгию и Германию, на Рейн. Можно наняться поработать на
какой-нибудь ферме, на лето - и хватит".
Я не стал долго раздумывать и сказал, что мне это по душе.
На следующий день мы взяли расчет. Я уговорил одного парня обменять свой рюкзак
на мой чемодан. Лишнюю одежку отдал младшему сыну мадам Дюклер, мой размер ему
годился. Кости оставил у них мешок, что нужно с собой тоже уложил в рюкзак, и во
вторник, как только хозяйка напоила нас кофе, мы отправились в путь.
Мы не торопились, зная, что на работу нас могут взять не раньше, чем подойдет
сенокос, и с прохладцей продвигались по Франции и Бельгии, через Намюр и Льеж, а в
Германию вошли у Аахена. В день проходили миль десять-двенадцать, не больше.
Приглянется какая-нибудь деревня - делаем остановку. Всегда находился трактир, где
можно было переночевать, поесть и выпить пива. С погодой нам в общем везло. И
замечательно было проводить все дни на воздухе после стольких месяцев в шахте. Я
раньше, кажется, и не понимал, какая это радость для глаз - зеленый луг или дерево, когда
листья на нем еще не распустились, но ветви словно окутаны легкой зеленой дымкой.
Кости стал учить меня немецкому - сам он говорил на нем не хуже, чем по-французски.
Он называл мне все, что встречалось нам на пути - корова, лошадь, человек, потом
заставлял повторять за ним простые немецкие фразы. Так мы коротали время, а когда
вступили в Германию, я уже мог хотя бы попросить, что мне нужно.
Кельн оказался в стороне от нашего маршрута, но Кости непременно пожелал туда
завернуть, как он сказал - ради Одиннадцати Тысяч Дев , а когда мы туда пришли, он
загулял. Я не видел его три дня, потом он явился в комнату, которую мы заняли в какомто
рабочем бараке, черный как туча. Под глазом фонарь, губа рассечена, смотреть
страшно - это он где-то ввязался в драку. Целые сутки проспал, а потом мы двинулись
вверх по долине Рейна на Дармштадт - он сказал, что там земли плодородные и скорее
всего можно получить работу.
Чудесно там было. Погода держалась, мы прошли много городов и деревень. В которых
было что поглядеть - останавливались и глядели. Ночевали где придется, раза два даже на
сеновале. Ели в придорожных харчевнях и, когда добрались до виноградников, перешли с
пива на вино. В харчевнях заводили дружбу с тамошними жителями. Кости напускал на
себя грубовато-простецкую манеру, весьма располагающую, играл с ними в скат, это
такая немецкая карточная игра, и обчищал их так добродушно, с такими солеными
шуточками, что они отдавали ему свои пфенниги чуть ли не с радостью. А я
практиковался на них в немецком. В Кельне я купил маленький англо-немецкий
разговорник, и дело у меня шло на лад. А по вечерам, влив в себя литра два белого вина,
Кости странным, замогильным голосом разглагольствовал о полете от Единого к
Единому, о Темной Ночи Души и о конечном экстазе, в котором творение сливается
воедино с предметом своего восхищения. Но если я пытался вытянуть из него еще чтонибудь
рано утром, когда мы опять шагали среди смеющейся природы и роса еще
сверкала на траве, он приходил в такую ярость, что готов был меня поколотить.
"Да ну тебя, идиот несчастный, - огрызался он. - На что тебе понадобился этот вздор?
Учи-ка лучше немецкий".
Не очень-то поспоришь с человеком, если у него кулак как паровой молот и он не
задумается пустить его в ход. Я видел его приступы бешенства. Я знал, что он способен
избить меня до бесчувствия и бросить в канаве, да еще обшарить мои карманы, это тоже с
него бы сталось. Он по-прежнему был для меня загадкой. Когда язык у него развязывался
от спиртного и он заводил разговор о Неизреченном, он сбрасывал с себя привычное
сквернословие, как тот грязный комбинезон, что носил в шахте, и выражался вполне
литературно, даже красноречиво. И был, мне кажется, вполне искренен. Сам не знаю, как
я к этому пришел, но однажды мне взбрело в голову, что тяжелая, изнурительная работа в
шахте была ему нужна ради умерщвления плоти. Может, он ненавидит свое огромное
нескладное тело и нарочно его мучает, а его шулерство, и цинизм, и жестокость - это бунт
его воли против... как бы это сказать, против какого-то сокровенного инстинкта святости,
против жажды Бога, которая и ужасает его, и владеет им неотступно.
А время-то шло, весна миновала, листва на деревьях стала густая и темная, в
виноградниках наливались гроздья. Грунтовые проселочные дороги, по которым мы
ходили, стали пыльными. До Дармштадта оставалось совсем немного, и Кости сказал, что
пора нам подыскивать работу. Деньги у нас почти все вышли. У меня в бумажнике было
несколько аккредитивов, но я решил, что без крайней нужды не буду их разменивать. И
вот мы, как увидим ферму побогаче, стали заходить и спрашивать, не требуются ли
работники. Вид наш, надо полагать, не внушал доверия. Мы были грязные, потные, все в
пыли. Кости - тот выглядел прямо как разбойник с большой дороги, да и я, наверно,
немногим лучше. Раз за разом мы уходили ни с чем. Один фермер сказал, что Кости он
согласен взять, а я ему не нужен, но Кости заявил, что мы товарищи и без меня он не
пойдет. Я пробовал его уговорить, но он ни в какую. Это меня удивило. Я знал, что чем-то
пришелся ему по вкусу, вот только чем - не мог уразуметь, казалось бы, ему нужны были
дружки совсем иного сорта. Но чтобы он настолько ко мне привязался, что из-за меня
откажется от работы, - этого я не думал. Я даже почувствовал себя виноватым перед ним,
потому что он-то мне, в сущности, не нравился, даже был противен, но, когда я
промямлил что-то вроде благодарности,
...Закладка в соц.сетях
