Жанр: Классика
Жизнь пчел
...гда они поставлены на своих
местах на лоне природы. Не эти с узурпированными названиями вещи, а непонятное и
непостижимое - вот что должно привлекать к себе наши взоры, оживлять нашу
жизнедеятельность и придавать новую, более определенную форму нашим мыслям,
чувствам и речам. Мудрость заключается в том, чтобы понимать это именно так.
Сверх того, у нас недостает многих данных, чтобы, основываясь на нашем
интеллекте, произносить приговор над недостатками пчел; разве мы не видим, как
наш собственный интеллект и сознание долго уживаются рядом с ошибками и
заблуждениями и еще дольше не находят средств для борьбы с ними? Если кому
судьбою и предназначено, специально и почти органически, мыслить, жить и
организовывать общественную жизнь, согласно законам чистого разума, то именно
человеку. Между тем посмотрите, что он сделал с этой общественной жизнью, и
сравните промахи улья с промахами нашего общества. Если бы мы были пчелами,
наблюдающими за людьми, то нас очень многое изумило бы. Возьмем, например,
бессмысленную и несправедливую организацию труда среди существ, проявляющих, повидимому,
в других отношениях превосходный разум. Мы увидели бы, что поверхность
земли, единственный источник любой общественной жизни, обрабатывается плохо и с
большим трудом всего двумя-тремя десятыми всего населения, что одна десятая,
ведя совершенно праздный образ жизни, пожирает лучшие плоды трудов первых и что
остальные семь десятых, будучи обречены на вечно полуголодное существование,
изнуряются беспрестанными и бесплодными трудами, плодами которых им никогда не
придется воспользоваться; их труды, по-видимому, служат лишь для того, чтобы
сделать существование тунеядцев еще более непонятным и еще более необъяснимым.
Из всего этого нам пришлось бы заключить, что разум и нравственное сознание
коренятся в совершенно чуждой для нас сфере и что нам нечего и надеяться понять
когда-либо принципы, которыми люди эти руководствуются в жизни. Но не будем
углубляться в исследование наших недостатков. Они всегда живо предстоят пред
нашим разумом, хотя верно и то, что от этого дело мало изменяется. И только
один-единственный раз за целое столетие кто-нибудь из сдавленных проснется от
своего глубокого сна, издаст крик удивления, протянет залежавшуюся руку, на
которой покоилась голова, переменит положение, снова уляжется и заснет до тех
пор, пока его не разбудит новая боль, - результат слишком долгого лежания.
Допустим, что у Apiens или по меньшей мере у Apitae, существует эволюция, - ибо
это более вероятно, чем неподвижность, - мы должны задать вопрос: каково же
постоянное и общее направление этой эволюции? Она имеет, по-видимому, ту же
тенденцию, что и эволюция нашего рода. Она ясно стремится уменьшить тяжесть
труда, необеспеченность, нищету и увеличить благосостояние, шансы в борьбе за
существование и влияние рода. Для этой цели она, не колеблясь, жертвует
индивидом, компенсируя силой и счастьем целого независимость, - впрочем,
иллюзорную и печальную, - индивида. Можно подумать, что Природа рассуждает
подобно Периклу у Фукидида: "Лучше бедствующие индивиды в процветающих городах,
чем процветающие индивиды в гибнущем государстве". Природа покровительствует
рабу, влачащему трудовой образ жизни среди богатого города, и представляет тем
бесформенным безымянным врагам, которые существуют в каждый данный момент
времени, наполняют все живое во вселенной, каждого прохожего, не имеющего
обязанностей и не принадлежащего к постоянной организации. Здесь не место
обсуждать эту идею природы или вопрос о том, должен ли человек следовать ей; но
не подлежит сомнению, что всюду, где бесконечная масса дает нам возможность
подметить проявление идеи, оно идет по пути, окончание которого теряется во
мраке. Относительно нас самих достаточно будет указать на заботу, с которой
природа старается сохранить и упрочить в эволюционирующей расе все то, что было
отвоевано у его враждебной инерции материи. Она отмечает всякое успешное усилие
продвинуться вперед и облегчает всякими благоприятными специальными законами
борьбу против неизбежного после того движения попятного. Этот прогресс, -
существование которого едва ли можно отрицать у разумных существ, - не имеет,
быть может, другой цели, кроме собственного движения вперед, причем человек не
ведает сам, куда идет. Во всяком случае, в нашем мире, где помимо немногих
фактов указанного рода ничто не обнаруживает присутствия точной воли, получает
знаменательное значение уже одно то обстоятельство, что с тех пор, как открылись
наши глаза, мы видим постоянный прогресс у некоторых существ. И если бы пчелы
пробуждали в нас один лишь этот луч света в непроглядной тьме всего окружающего,
то и этого было бы достаточно, чтобы заставить нас не жалеть времени,
потраченного на изучение их крошечных жизней и их скромных привычек, столь же
далеких, и в то же время столь близких нашим огромным страстям и нашему гордому
мнению о своем назначении.
Возможно, что это не так и что наша светящаяся спираль, равно как и спираль
пчел, светит только для забавы тьмы. Возможно также, что какое-нибудь огромное,
исшедшее извне, из другого мира или из совершенно нового феномена,
обстоятельство придаст вдруг определенный характер усилиям природы или
окончательно их уничтожит. Но будем идти по нашей дороге прямо, как будто в пути
не может случиться ничего необычного. Если бы завтра произошло нечто
принципиально новое, - например контакт с планетой более древней и более
светосознательной, - если бы это новое бесповоротно перевернуло все наши
понятия, уничтожило наши страсти, наши законы и самые ключевые истины нашего
бытия, то разумнейшим применением оставшегося у нас единственного дня было бы
посвятить его изучению именно этих страстей, этих законов, этих истин и
стремление объединить их в нашем духе, и затем довериться своей судьбе, которая
требует, чтобы мы сумели подчинить себе и возвысить хоть на несколько градусов
окутывающие нас темные силы жизни. Возможно, что после обновления из старого не
останется ничего; но невозможно, чтобы те, которые исполняли до конца
возложенную на них миссию, - миссию человеческую par excellense, не были в
первых рядах при встрече новой жизни; если бы даже они не поняли тогда, что
единственный долг человека состоит в отсутствии любознательности и в смирении
перед непознаваемым, то и тогда они лучше других были бы в состоянии постигнуть
значение такого требования антилюбознательности и смирения и извлечь из него
должные заключения.
Но не будем заноситься нашими мечтами слишком далеко в эту сторону. Да не войдет
в наши расчеты ни возможность всеобщего уничтожения, ни чудесное действие
случая. До сих пор, несмотря на все посулы нашей фантазии, мы всегда были
предоставлены самим себе и своим собственным ресурсам. И все то, что мы успели
осуществить полезного и прочного на земле, обязано одним лишь нашим стараниям,
как бы скромны они ни были. Мы вольны ожидать лучшего или худшего от
вмешательства какого-либо обстоятельства извне, но при условии того, чтобы такое
ожидание не тормозило нисколько нашей сугубо человеческой деятельности. И здесь
пчелы преподают нам снова такой же превосходный урок, как все уроки природы. Для
них вмешательство высшей силы в их жизнь - факт неоспоримый. Они находятся
гораздо более видимо, чем мы, в руках силы, которая может их уничтожить,
изменить их расу или трансформировать их назначение; но от этого они исполняют
свой глубокий и первоначальный долг не менее добросовестно. И оказывается, что
именно те из них, кто добросовестнее всех исполняет этот долг, умеют наилучшим
способом воспользоваться сверхъестественным вмешательством, улучшающим ныне их
род.
В сущности, не так трудно, как это кажется, понять, в чем состоит непреложный
долг всего сущего. Его всегда можно прочесть в органе, которым данное существо
отличается от всех других и которому подчинены все остальные органы. И подобно
тому, как у пчел начертано на языке, во рту и в желудке, что они должны собирать
мед, так и в наших глазах, ушах, мозгу, во всех впадинах нашего черепа, во всей
нервной системе нашего тела было начертано, что мы созданы для того, чтобы
трансформировать все потребляемое нами в особую энергию, свойства которой -
единственные в своем роде на земном шаре.
Насколько известно, ни одному существу, кроме нас, не было назначено производить
ту странную субстанцию, которую мы называем мыслью, интеллектом, разумом,
рассудком, душой, духом, мозговой силой, добродетелью, добротой,
справедливостью, знанием; хотя она имеет тысячу названий, но сущность ее одна и
та же. Все внутри нас пожертвовано ей. Наши мускулы, наше здоровье, подвижность
наших членов, уравновешенность наших функций, спокойствие нашей жизни носят
видимый след преобладания над ними высшей силы. Она представляет то
драгоценнейшее и высочайшее состояние, которого только может достигать материя.
Пламя, теплота, свет, сама жизнь, инстинкт, равно как и большинство неуловимых
сил, увенчавших мир еще до нашего в нем появления, бледнели при соприкосновении
с этой новой субстанцией.
Мы не знаем, куда она нас ведет, что с нами сделает или что сделаем мы с нею, но
ей одной предстоит научить нас этому, когда она достигнет полноты своей силы. В
ожидании же этого времени будем думать только о том, чтобы отдавать ей все, чего
она от нас требует, принести ей в жертву все то, что задерживает ее развитие.
Несомненно, что покуда наша первая и главная обязанность заключается именно в
этом. Позже она же научит нас и другим обязанностям. Она вскормит и взрастит их
по мере того, как будет расти и развиваться сама, подобно тому, как воды,
падающие с высот, питают и увеличивают ручьи долин, соответственно количеству
пищи, ими получаемой сверху. Не будем же мучить себя вопросом, кто воспользуется
силой, которая разовьется за наш счет. Пчелы не ведают того, кто съест собранный
ими мед. Равным образом и мы не ведаем, кто воспользуется плодами рассеиваемой
нами по всей вселенной духовной силы. Как пчелы перепархивают с цветка на цветок
и собирают мед в количестве большем, чем необходимо для их потомства, так и мы
пойдем от реальности к реальности в поисках всего того, что может снабдить пищей
непостижимое пламя духовной жизни. Только тогда мы встретим любое событие
уверенностью в том, что исполнили свой органический долг. Напитаем же это пламя
нашими чувствами, стремлениями, всем тем, что видит, обоняет, понимает, осязает,
его собственной сущностью, т.е. идеями, которые оно извлекает из опыта,
наблюдения и своего отношения ко всему, с чем оно приходит в соприкосновение.
Тогда настанет момент, когда все обратится вполне естественно во благо для духа,
сумевшего подчиниться по доброй воле обязанностям истинно человеческим. Тогда
подозрение, что его усилия, быть может, бесцельны, сделает человека еще светлее,
еще чище, еще бескорыстнее, еще независимее и еще благороднее в его горячих
поисках истины.
1901
notes
Примечания
Аристей, сын Аполлона, который, согласно мифическому преданию, научил людей
пчеловодству. - Прим. пер.
Можно было бы еще раз указать на монографию Кирби и Спенса в их "Introduction to
Entomology", но она носит исключительно технический характер.
Наблюдательным ульем называют улей со стеклянной стенкой, снабженный черными
занавесками или ставнями. Самые лучшие из них имеют только один сот, что
позволяет наблюдать его с двух сторон. Можно без опасности и без неудобств
устанавливать эти ульи, снабженные выходом наружу, в салоне, библиотеке и т.д.
Пчелы, живущие в улье, устроенном в моем рабочем кабинете в Париже, находят в
каменистой пустыне большого города средства для жизни и процветания.
Данные, которые мы здесь приводим, строго точны. Это показатели большого улья в
полном расцвете.
Обычно чужую царицу вводят, заключивши ее в маленькую проволочную сетку, которую
вешают между двумя сотами. Клетка снабжена дверью из воска и меда, которую
работницы прогрызают, когда пройдет их гнев, освобождая, таким образом,
пленницу, и часто принимают последнюю без недоброжелательства. М. S. Simmins,
директор большого пчеловодческого заведения в Rottingdeon'e, недавно нашел
другой способ введения царицы, необыкновенно простой и удающийся почти всегда;
он становится все более распространенным среди пчеловодов, заботящихся об
успехах своего дела. Обычай введения царицы особенно затрудняется поведением
самой царицы. Она волнуется, убегает, прячется, ведет себя как незаконная
самозванка, возбуждает подозрения, которые вскоре подтверждаются обследованием
работниц. М. Simmins сначала полностью изолирует царицу, которую нужно ввести, и
заставляет ее голодать в течение получаса. Потом он подымает угол внутренней
покрышки осиротевшего улья и кладет чужую царицу на вершину одного из сотов.
Приведенная в отчаяние своим предыдущим одиночеством, она счастлива, что опять
находится среди пчел, и, проголодавшись, жадно принимает предлагаемую ей пищу.
Работницы, обманутые этой уверенностью, не производят расследований, воображают,
что это, вероятно, вернулась их старая царица, и принимают ее с радостью. Из
этого опыта, по-видимому, вытекает, что пчелы, вопреки мнению Губера и всех
наблюдателей, не в состоянии узнавать свою царицу. Как бы то ни было, оба
объяснения, одинаково вероятные, - хотя истина находится, быть может, в третьем,
еще нам неизвестном, - лишний раз показывают, как сложна и туманна психология
пчелы. А из этого так же, как и из всех вопросов жизни, можно вывести только
одно заключение, а именно, что в ожидании лучшего нужно, чтобы в нашем сердце
господствовала любознательность.
По вычислениям Дюжардэна, мозг пчелы составляет 174-ю часть общего веса
насекомого; мозг муравья - 296-ю. Зато мозговые ножки, которые, по-видимому,
развиваются пропорционально победам, одержанным разумом над инстинктом, немного
менее значительны у пчелы, чем у муравья. Одно уравновешивается другим, и,
отдавая должное гипотезе и принимая в расчет темноту этого вопроса, из этих
вычислений, по-видимому, вытекает, что интеллектуальные силы пчелы и муравья
должны быть приблизительно равны.
Я возобновил опыт с первыми солнечными днями этой неблагодарной весны. Он дал
мне тот же отрицательный результат. С другой стороны, один пчеловод из моих
друзей, очень ловкий и очень искренний наблюдатель, которому я предложил эту
задачу, писал мне, что он получил, пользуясь теми же приемами, четыре
неопровержимых сообщения. Факт требует проверки, и вопрос до сих пор не решен.
Но я убежден, что мой друг позволил ввести себя в заблуждение своим, - очень
естественным, - желанием видеть опыт удавшимся.
Эта единица не без основания была отвергнута. Диаметр ячеек необыкновенно
правильный, но, подобно всему, произведенному живым организмом, он не
математически неизменен в одном и том же улье. Кроме того, как замечает Морис
Жирар, различные виды пчел имеют различную апофему ячейки, так что единица меры
различалась бы от одного улья к другому, смотря по находящемуся в нем виду пчел.
Реомюр предложил знаменитому математику Кэнигу следующую задачу: "Между всеми
шестигранными ячейками с пирамидальным основанием, образованным тремя подобными
и равными ромбами, определить ту, которая может быть построена с наименьшим
количеством материала". Кэниг нашел, что такая ячейка имела основание,
образованное тремя ромбами, у которых каждый тупой угол имел 109 градусов 26
минут, а каждый острый - 70 градусов 34 минуты. Другой ученый, Маральди,
измеривши наиточнейшим образом углы ромбов, построенных пчелами, определил тупой
в 109 градусов 28 минут, а острый - в 70 градусов 32 минуты. Значит, между двумя
решениями оказалась разница только в 2 минуты. Вероятно, если имеется ошибка, то
ее нужно приписать Маральди скорее, чем пчелам, потому что ни один инструмент не
позволяет измерить с непогрешимой точностью углы ячеек, которые недостаточно
резко обозначены.
Другой математик, Крамер, которому предложили ту же самую задачу, дал решение,
еще больше приближающееся к решению пчел, а именно - 109 градусов 29 минут для
тупых и 70 градусов 31 минута для острых углов. Маклорэн, поправляя Кэнига, дает
70 градусов и 32 минуты и 109 градусов 28 минут; Леон Лаланн - 109 градусов 28
минут 16 секунд и 70 градусов 31 минуту 44 секунды. См. по поводу этого спорного
вопроса: Maclaurin. Philos. Trans. Of London. 1743. Brougham. Rech, anal et
exper. sur les alv. des. ab. L. Lalanne. Note sur 1'arch. des abeilles, etc.
"Nature" 29 октября 1886 г.
Некоторые пчеловоды утверждают, что по выходе из яиц работницы и царицы получают
одинаковую пищу, род очень богатого азотом молока, выделяемого особыми,
расположенными в голове нянек, железками. Но через несколько дней личинки
работниц лишаются этой пищи и переводятся на более грубую диету, состоящую из
меда и цветени. Будущая же царица питается, вплоть до полного ее развития,
драгоценной влагой, называемой "царским бульоном". Как бы то ни было, но
результат подобен тому чуду, из которого он происходит.
(текст ссылки отсутствует в печатном оригинале. - Прим.OCR-ред. )
В течение зимы, продолжающейся у нас около шести месяцев (с октября до начала
апреля), хороший улей потребляет обычно от двадцати до тридцати литров меда.
Вот положение, занимаемое домашней пчелой в научной классификации:
Класс.........насекомое
Порядок.........перепончатокрылые
Семейство......Apidae
Род............Apis
Вид............Mellifica (медоноска).
Слово "Mellifica" принадлежит к классификации Линнея. Нельзя сказать, что оно
было одним из наиболее удачных, ибо все Apidae, кроме некоторых паразитарных
видов, медоносны. Скополи употребляет выражение "Cerifica", Реомюр -
"Domestica", Жоффруа - "Gregaria". Итальянская пчела"Apis Ligustica" является
всего лишь разновидностью "Mellifica".
Это явление часто наблюдалось среди вторичных и третичных роев, менее опытных и
менее осторожных, чем перваки. Во главе такого роя, состоящего в основном из
очень молодых пчел, у которых врожденный инстинкт, ввиду их незнакомства с
капризами нашего сурового северного климата, играет главную роль, - стоит
легкомысленная царица-дева. Впрочем, ни один из этих роев не может устоять
против осенней непогоды, и они, в свою очередь, становятся жертвами медленных и
мрачных экспериментов природы.
Так как мы в последний раз касаемся вопроса о постройках пчел, то укажем
мимоходом на одну странную особенность Apis Florea: стенки некоторых ячеек для
самцов имеют цилиндрическую форму, вместо обычной шестигранной. Это наводит нас
на мысль, что пчела еще колеблется в выборе формы и пока не остановилась ни на
каком решении относительно того, какая из них предпочтительнее.
Аналогичный факт отмечен Бюхнером. Он доказывает, что приспособление к
обстоятельствам осуществляется не веками, не бессознательно и фатально, а вполне
разумно и в непосредственной зависимости от обстоятельств. В Барбадосе, где
расположено множество сахарных заводов и где сахар поэтому имеется в изобилии в
течение всего года, пчелы и вовсе перестают посещать цветы.
Важно не смешивать эти три термина: Apiens,Apidae и Apitae, которые мы
поочередно будем употреблять; мы их заимствовали из классификации Эмиля
Бланшара. Племя Apiens охватывает все семейства пчел. Apidae составляют первое
из этих семейств и разделяются на три группы: Меliponae, Apitae и Bombiti.
Наконец, Apilae заключают в себе разные виды наших домашних пчел.
Примеры: Psithypi - паразиты шмелей, Stelidae - паразиты, живущие за счет
Anthidia. "Приходится допустить, - говорит вполне справедливо Перетц в своей
книге "Пчелы", - относительно повторяющейся идентичности паразита и его жертвы,
что оба вида есть не что иное, как две разновидности одного и того же типа и что
они связаны между собой самым близким родством. Для натуралистов,
придерживающихся доктрины трансформизма, это родство является не только
идеальным, но и реальным. Паразит не более как отпрыск трудящегося рода,
потерявший вследствие паразитического образа жизни орудия труда".
Еще неизвестно, существует ли у Meliponitae единство в принципе царской власти
или матриархата. Бланшар вполне справедливо заметил, что ввиду полного
отсутствия жал они лишены возможности убивать друг друга с такой легкостью, как
делают это царицы-пчелы, из чего можно допустить, что в одном и том же улье
живет по несколько маток. Впрочем, этот факт не мог быть до сих пор удостоверен,
во-первых, по причине колоссального сходства между матками и работницами и, вовторых,
вследствие полной невозможности акклиматизировать Meliponitae к нашим
странам.
Закладка в соц.сетях
