Жанр: Классика
Жизнь пчел
...тридцать колоний в течение одного лета.
Такое необыкновенное роение чаще всего наблюдается после суровых зим, как будто
пчелам доступны тайные намерения природы, сообразуясь с которыми они и принимают
меры против опасностей, угрожающих их роду. Но такая лихорадочная деятельность в
обычное время в хороших и благоустроенных ульях бывает редким явлением. Многие
ульи роятся всего один раз, а некоторые даже не роятся вовсе. Обычно после
второго роения, - потому ли, что пчелы замечают чрезвычайное ослабление своей
обители, или потому, что состояние погоды указывает им на необходимость быть
благоразумнее, - они отказываются от дальнейшего разделения. Они позволяют тогда
третьей царице убивать пленниц, и привычная жизнь начинается с тем большим
пылом, поскольку почти все работницы очень молоды, улей обеднел, обезлюдел и до
наступления зимы предстоит пополнить образовавшиеся глубокие жизненные пробелы.
Отлет второго и третьего роев целиком и полностью похож на отлет первого: все
сопровождающие их обстоятельства - те же самые, за исключением того, что
количество пчел здесь меньше, что общество менее осторожно и не имеет
разведчиков и что молодая царица, - пылкая и легкомысленная дева, - летит
гораздо дальше и с первого же этапа увлекает за собою всю свою свиту далеко от
улья. Прибавьте сюда, что вторая и третья эмиграции гораздо более отважны и что
судьба этих блуждающих колоний подвержена многочисленным случайностям. В
качестве представительницы своего будущего они имеют лишь неоплодотворенную пока
царицу. Вся их судьба зависит от предстоящего брачного полета. Пролетающая
птица, несколько капель дождя, холодный ветер, ошибка в направлении - и бедствие
непоправимо. Пчелы это знают настолько хорошо, что, даже если убежище найдено,
они, несмотря на образовавшуюся уже глубокую привязанность к своему новому
жилищу, несмотря на начатые ими работы, часто покидают все для сопровождения их
государыни в ее поисках возлюбленного, дабы не спускать с нее глаз, предохранять
ее от случайностей покровом из тысяч преданных крыльев или же погибнуть вместе с
ней, если любовь заведет ее так далеко от нового улья, что обратный путь, еще не
очень твердо усвоенный, исчезнет из их памяти.
Однако идея будущего так сильна, что ни одна из пчел не колеблется перед
подобной неуверенностью и перед смертельными опасностями. Энтузиазм вторичных и
третичных роев не уступает энтузиазму первого. Когда обитель решает роиться,
каждая из молодых цариц находит себе толпу работниц, готовых разделить судьбу и
сопровождать своих повелительниц в путешествии, во время которого теряется много
и не приобретается ничего, кроме надежды на удовлетворение инстинкта. Кто дает
им силу, всегда недостающую у нас, порвать со своим прошлым, как с врагом? Кто
намечает из толпы пчел тех, которые должны улететь, и тех, которые должны
оставаться? При этом незаметно, чтобы улетали пчелы одного возраста, а
оставались бы пчелы другого, ибо вокруг царицы, которая уже не вернется более,
толпятся и очень старые медоноски, и такие молодые работницы, которые впервые
увидят головокружительную бездну лазури. Но еще менее заметно, чтобы это
происходило под влиянием случайности порыва, ослабления мысли, инстинкта и
чувств, которые увеличивали или уменьшали бы относительную силу роя. Я
неоднократно пытался исчислить отношение количества составляющих рой пчел к
количеству тех, которые остаются в улье. И хотя трудность опыта не позволяет
прийти к математически точным заключениям, я могу утверждать, что это отношение,
если принимать во внимание пчел, имеющих родиться из остающихся в улье яиц,
довольно постоянно, а это указывает на действительное и таинственное вычисление,
производимое гением улья.
Мы не будем следить за приключениями улетевших роев. Они многочисленны и часто
весьма сложны. Иногда два роя смешиваются; иногда, пользуясь смятением роя во
время отлета, две-три царицы-пленницы ускользают от внимания стражей и
присоединяются к формирующейся грозди. Бывает и так, что одна из сопровождаемых
самцами молодых цариц пользуется отлетом роя для одновременного с тем зачатия и
увлекает тогда всех своих подданных чрезвычайно высоко и далеко. В практике
пчеловодства встречаются случаи возвращения в улей вторичных и третичных роев.
Царицы снова встречаются в улье, пчелы выстраиваются вокруг сражающихся, и когда
сильнейшая восторжествует, то они, ненавидя беспорядки и страстно любя труд,
выбрасывают из улья трупы павших, предотвращают всякое насилие в будущем,
забывают прошлое, расползаются к ячейкам и снова принимаются летать по мирной
дорожке к гостеприимным цветам.
Для упрощения рассказа вернемся к тому моменту жизни улья, когда пчелы
уполномочивают царицу на убийство сестер. Я уже упоминал, что пчелы часто
противятся убийству даже тогда, когда они, по-видимому, не имеют намерения
выпустить второй рой, но столь же часто они разрешают убийство, ибо политический
дух одного и того же пчельника не менее разнообразен, чем дух различных
национальностей людей одного и того же континента. Но те пчелы, которые дают
согласие на убийство, поступают, видимо, неосторожно: умри или заблудись царица
во время брачного полета, и потеря для улья невосполнима, ибо личинки рабочих
пчел становятся к тому времени уже старше того возраста, который необходим для
вывода цариц. Рассмотрим теперь тот случай, когда указанная неосторожность стала
свершившимся фактом: перворожденная царица признана единой государыней ее
народом, но она еще девственница.
Для исполнения роли той царицы-матери, которую она замещает, ей необходимо
встретиться с самцом в течение первых двадцати дней ее жизни. Если, по каким бы
то ни было причинам, этот срок будет пропущен, то девственность царицы останется
при ней навеки. Однако, как мы уже знаем, несмотря на свое девство, царица не
вполне бесплодна. Тут мы встречаемся с той великой аномалией, с тем
поразительным предостережением или капризом природы, которые известны в науке
под названием "партеногенез". Это явление свойственно некоторым насекомым из
породы чешуйчатокрылых, перепончатокрылых и других. Царица-дева, оставшаяся
неоплодотворенной, кладет и в большие и в малые ячейки яички, но из всех из них
без исключения выведутся только трутни; но так как трутни живут лишь трудами
работниц, не только не внося ничего в общую работу, но даже не будучи способными
поддержать собственное существование, то через несколько недель после смерти
последней работницы неизбежно наступает разорение и гибель всей колонии. Из
отложенных царицей яичек выйдут тысячи трутней, обладающих миллионами
сперматозоидов, из которых ни один не сможет проникнуть в ее организм. Это
явление, если хотите, не более поразительно, чем многие другие, ему подобные,
ибо в очень скором времени после приступления к изучению проблем жизни, и в
особенности тайн зарождения, - где таинственное и неожиданное попадается на
каждом шагу, зачастую в гораздо менее туманном виде, чем в самых волшебных
сказках, - они становятся настолько обычными, что наблюдатель теряет
представление об их полном загадочности содержании. Но данное явление не
становится от этого менее заслуживающим нашего внимания. Как осознать ту цель
природы, во имя которой она покровительствует бесполезным трутням в ущерб столь
полезным работницам? Опасается ли она, что сознание самок может толкнуть их на
сверхмерное уничтожение столь разорительных для улья, но необходимых для
поддержания пчелиного рода, паразитов? Или мы имеем здесь дело с крайней
реакцией неоплодотворенного организма царицы на ее девство? Или это одно из тех
слишком страшных или слишком слепых предупредительных деяний, когда совершающие
их, не видя причин зла, не видят и истинных лекарств от него и, желая
предупредить частное бедствие, доводят дело до катастрофы? В действительности
же, - хотя, употребляя это слово, мы не должны забывать, что естественная,
свойственная предкам современных пчел действительность отличалась от условий, в
которых живут пчелы в настоящее время, и что в первобытном лесу колонии пчел
могли быть поэтому еще более разбросаны, чем теперь, - в действительности,
бесплодие царицы почти никогда не зависит от недостатка самцов, которые в
большом количестве налетают отовсюду; это зависит, скорее, от дождей и холодов,
удерживающих царицу слишком продолжительное время в улье, и, - что случается еще
чаще, - от несовершенства ее крыльев, препятствующего ей стремительно подыматься
ввысь, а необходимость именно такого полета обусловлена устройством организма
самца. Однако природа, не принимая в расчет более существенных условий,
чрезвычайно озабочена задачей размножения именно самцов. Для достижения этой
цели она доходит до нарушения прочих своих законов. На пчельниках иногда
встречаются ульи-сироты, в которых две-три пчелы-работницы, влекомые
непреодолимым желанием сохранить свой род, берутся за не свойственную им функцию
и, невзирая на свои атрофированные половые органы, настолько проникаются
желанием отложить яички, что достигают своей цели; под влиянием страстного
стремления всего организма пчелы к одной цели их половые органы до такой степени
развиваются, что становятся способными произвести несколько яичек. Но из таких
яичек, так же, как из яичек девственной царицы-матери, выходят только самцы.
Мы встречаемся здесь с фактом проявления в природе высшего, хотя, быть может, и
неблагоразумного начала, находящегося в прямом противоречии с сознательным
принципом жизни. Вмешательство такого начала - явление довольно частое в жизни
насекомых, и изучение его полно огромного интереса. Мир насекомых, более
многочисленный и более сложный, чем другие миры, представляет и больше
возможностей уловить некоторые намерения природы и выведать их среди опытов,
результаты которых нельзя еще считать окончательными. Природа, например, имеет
повсеместно одно общее намерение, которое можно сформулировать так:
усовершенствование каждого вида путем торжества сильнейшего в его борьбе за
существование. И эта борьба, как правило, хорошо организована. Количество
слабых, и потому побежденных, несметно, - что за важность! - была бы награда
победителя прочна и действительна. Но бывают случаи, когда так и кажется, что
природа не успела еще разобраться в своих планах, так как победа не только не
влечет за собою награды, но, наоборот, победителя ожидает такая же мрачная
судьба, как и побежденного. Если даже ограничиться только миром пчел, то и тут я
не знаю ничего более поразительного, чем факты из жизни майки, относящейся к
роду Sitaris Colletis. Такие факты некоторыми деталями своего проявления не так
уж чужды и миру людей, как это может показаться на первый взгляд.
Майками называются первоначальные личинки паразита, сосуществующего с дикой,
отшельнической, строящей свои гнезда в подземных галереях, пчелой, которая
называется Collete. Эти паразиты обычно подстерегают пчелу при входе в галереи и
в числе трех, четырех, пяти, а часто и более, цепляются за ее волоски и
вскакивают ей на спину. Если бы здесь имела место борьба сильнейшего со
слабейшим, то и разговаривать было бы не о чем, ибо все совершалось бы согласно
универсальному закону природы. Но в том-то и дело, что, в силу неведомого и,
очевидно, санкционированного природой инстинкта этих личинок, они остаются в
совершенно спокойном состоянии все то время, пока пчела летает к цветам, строит
свои ячейки и снабжает их всем необходимым для ее потомства. И только в тот
момент, когда пчела отложит свое яичко, все паразиты устремляются в ячейку, а
несчастная, ни о чем не догадывающаяся Collete заботливо заделывает отверстие
снабженной всем необходимым для развития ее яичка ячейки. Ей и в голову не
приходит, что она заделывает там же и смертельных врагов ее потомства. Но вот
ячейка заделана. Тут из-за единственного находящегося в ней яйца между майками
начинается неизбежная и благодетельная для вида борьба за существование. Самая
сильная и самая ловкая из маек хватает своего противника за незащищенную
панцирем часть тела, подымает его над головой и в таком положении держит в
челюстях в течение многих часов, до тех пор, пока враг не испустит дух. Но пока
происходит такое сражение, другая, оставшаяся без соперника или уже его
победившая майка завладевает яйцом пчелы и начинает его раскусывать. Видя это,
последний победитель набрасывается на нового врага и торжествует над ним легкую
победу, поскольку удовлетворяющий свой роковой голод этот прилепившийся вплотную
к яйцу враг и не думает о защите.
Совершилось новое убийство, побежден последний враг, и победитель остается
наконец один со своею драгоценной и с таким трудом завоеванной добычей. Он жадно
погружает голову в уже пробитое его предшественником отверстие яйца, и здесь
начинается тот пир, результатом которого должно явиться превращение личинки в
совершенное насекомое и снабжение его средствами для выхода из заделанных со
всех сторон стен его тюрьмы. Но подвергшая победителя всем случайностям борьбы
природа исчислила награду за его победу с такой точностью, что малейшая
неполнота ее теперь равносильна гибели для победителя. Дело в том, что лишь
поглощение содержимого целого яйца, а никак не менее того, является безусловной
необходимостью для полного развития майки. "Таким образом, - говорит Майэ
(Mayet), из сочинений которого мы заимствуем эти данные, - победителю не хватает
ровно столько пищи, сколько ее потребил, прежде чем умереть, его последний враг;
и благодаря этому победитель, неспособный совершить даже первую стадию
превращения, умирает, в свою очередь, или держась за скорлупу яйца, или
увеличивая своим трупом количество утопленников, уже лежащих в сладкой жидкости,
находящейся на дне ячейки".
Тем не менее этот случай, хотя и редко наблюдаемый в природе с такой
отчетливостью, не является феноменом, единственным в своем роде. В данном случае
перед нами разворачивается во всей его наготе конфликт между самосознающей,
жаждущей жизни волей майки и той непроницаемой, общей волей природы, которая, не
идя вразрез с желаниями майки жить, обставляет достижение такой цели условиями
совершенства их организма, выходящими за пределы того, на что только способна
сподвигнуть маек их собственная воля. Но тут-то, в силу непредусмотрительности
природы, предписываемое ею совершенствование жизни организма майки обрекает на
погибель даже наиболее приспособленнейших из них до такой степени, что Sitaris
Colletis уже давно исчезли бы с лица земли, если бы их отдельные, спасающиеся
случайно от такого намерения природы индивиды не ускользали также и от действия
самого по себе превосходного и дальновидного закона, требующего повсеместного
торжества сильнейших.
Приходится признать, что великая, кажущаяся стихийной, но по существу, конечно,
разумная сила, - ибо в организуемой и сохраняемой ею жизни всегда присутствует
разум, - впадает в заблуждение. Но допустимо ли это? Допустимо ли, чтобы высший
разум, к которому мы обращаемся, когда доходим до границ нашего собственного
сознания, впадал в ошибки? А если это так, то к кому же тогда апеллировать?
Однако возвратимся к тому вмешательству природы в естественное зарождение жизни,
которое принимает форму партеногенеза. Не следует при этом забывать о том, что
данные явления, кажущиеся нам совершающимися в бесконечно далеком от нас мире,
не так уж от него и далеки. Прежде всего, очень возможно, что и в нашем
организме, которым мы так кичимся, все происходит таким же путем. Воля или дух
природы, управляющие нашим желудком, сердцем и бессознательной частью нашего
головного мозга, не должны ничем отличаться от духа и воли, которым подчиняются
самые простые животные, растения и даже минералы. Далее, кто осмелится отрицать
вмешательство посторонних, более скрытых, но потому и более опасных, фактов и в
сфере сознательной деятельности человека? В рассматриваемом нами случае кто же,
в конце концов, прав: природа или пчела?
Что произошло бы, если бы одаренные большим послушанием или большей
понятливостью пчелы, усвоив вполне намерение природы, стали бы до бесконечности
размножать самцов? Не рисковали ли бы они судьбою всего своего рода? Можно ли
верить в существование в природе таких целей, проникновение в которые опасно, а
ревностное следование им гибельно, и следует ли верить, что в числе желаний
природы находится и ее нежелание того, чтобы живые существа проникали в них и
следовали им! Не таится ли, возможно, именно в этом пункте одна из опасностей
для человеческого рода! Мы, люди, также чувствуем в себе присутствие
бессознательных сил, требующих от нас чего-то совершенно противоположного
требованиям разума. Хорошо ли было бы, если бы наш разум, который, совершая
обычный круговорот, не знал, куда ему идти дальше, присоединялся к этим силам, и
тем, неожиданно для них самих, увеличивал их тяжесть?
Имеем ли мы право заключить из опасного для пчел явления партеногенеза, что
природа не всегда умеет сообразовывать свои средства с намеченной ею целью, что
подлежащее сохранению сохраняется иногда лишь благодаря иным предосторожностям,
принимаемым ею именно против этих предосторожностей, а часто и вследствие
обстоятельств, ею совсем непредвиденных? Но предвидит ли природа вообще что бы
то ни было, думает ли она о сохранении чего бы то ни было? Природа, скажут
многие, это лишь слово, которым мы прикрываем все неведомое, и немного найдется
веских фактов, которые давали бы нам право признать в ее недрах присутствие
сознательной и стремящейся к определенной цели деятельности. Это правда. Мы
касаемся здесь такой герметически закрытой вазы, о содержании которой мы судим
сообразно нашему представлению о вселенной. Чтобы не читать на этой вазе
неизменно обескураживающую и налагающую на уста наши печать молчания надпись:
"Неведомое", мы заменяем ее, в зависимости от величины вазы, словами: "Природа",
"Жизнь", "Смерть", "Бесконечное", "Подбор", "Гений вида" и многими другими,
совершенно так же, как делали в подобных случаях наши предки. Разница лишь в
том, что они употребляли для той же цели другие выражения, говоря: "Бог",
"Провидение", "Рок", "Возмездие" и т. п. Пусть так, если это нравится больше.
Если внутри нас до сих пор царствует мрак, все же мы ушли от наших предков, по
крайней мере в том, что заменили грозные слова менее страшными, а это дает нам
возможность подойти поближе к вазам, прикоснуться нашими руками и, приложивши
ухо, прислушаться к происходящему в вазах с благотворною любознательностью.
Каковы бы ни были названия этих ваз, мы знаем, по крайней мере, что одна из них,
и притом самая большая, а именно та, на которой написано слово "Природа",
заключает в себе очень реальную силу. Эта сила, реальнейшая из всех сил, в
состоянии поддерживать на нашей планете в огромном количестве и в несметном
качественном разнообразии жизнь. Притом без преувеличения можно сказать, что
употребляемые природой для этой цели средства превосходят все, что только мог бы
создать человеческий гений. Могло бы это количество и качество жизни сохраняться
иными средствами? Не мы ли заблуждаемся, полагая, что имеем дело с принимаемыми
природой предосторожностями там, где, может быть, и нет ничего другого, кроме
счастливой случайности, приходящейся в количестве одной на миллион несчастных?
Может быть, это и так, но и эти счастливые случайности повергают нас в изумление
не меньше, чем в том случае, если бы мы имели дело с явлениями, выходящими за
пределы случайностей. Не будем заниматься только существами, обладающими искрой
разума или сознания и имеющими поэтому возможность бороться со слепыми законами
природы. Оставим в стороне даже окутанную туманом жизнь самых низших
представителей животного царства, так называемых "протозоеров".
Опыты известного микроскописта Картера наглядно показывают, что воля, желания и
целесообразность действий обнаруживаются уже у существ, находящихся на самой
низкой ступени зоологического развития. Например, у инфузорий, - существ,
напрочь лишенных дифференцированных органов, - наблюдается проявление
предусмотрительности. Амеба терпеливо поджидает появления из недр матери
асинета, ибо знает, что это существо не владеет еще ядовитыми щупальцами, а
между тем у амебы не существует ни нервной системы, ни доступных наблюдению
органов. Однако, минуя даже таких животных, обратимся к растениям - этим
неподвижным и, по-видимому, покорным своему року существам. При этом пройдем
мимо плотоядных, которые, в сущности, живут жизнью животной, и займемся
проявлением гения среди тех из наших наиболее простых цветов, посещение которых
пчелами теснейшим образом связано с необходимым для них перекрестным
оплодотворением. Всмотритесь в чудесную игру тычинок и пыльников, в
математически правильное соотношение частиц цветени у скромного обитателя наших
стран, ятрышника[12 - (текст ссылки отсутствует в печатном оригинале. -
Прим.OCR-ред. )], вглядитесь в двоякое, в высшей степени равномерное покачивание
пыльников шалфея, прикасающихся к определенному месту на теле насекомоговизитера,
дабы затем коснулись этого же места рыльца соседнего цветка;
проследите за последовательными, рассчитанными движениями рыльца у Pedicularis
Sylvatica, и вы увидите, что при входе пчелы все органы этих трех родов цветов
начинают колебаться, подобно тем выставляемым на деревенских ярмарках сложным
механизмам, все части которых приходят в движение в тот самый момент, когда
стрелок попадает в центр мишени.
Мы могли бы спуститься еще ниже и показать, как это сделал Рескин в своей книге
"Ethics of the dust", привычки, нравы и проделки кристаллов, их борьбу и способ
действий, когда чуждый элемент нарушает их мирное существование; планы и
средства, которыми они с незапамятных времен отстраняют или допускают врага,
возможность побед слабого над сильным, - уступку, например, могущественным
кварцем скромному и мрачному эпидоту и позволение его вытеснить, то страшную, то
великолепную борьбу горного хрусталя и железа; иммакулярное распространение и
беспорочную чистоту отталкивающего всякую грязь гиалита рядом с болезненно
возрастающей очевидной безнравственностью его брата, который не только принимает
к себе грязь, но и жалким образом сам обращается в ничтожество. Еще мы могли бы
указать в этом мире на странные феномены заживления ран и восстановление
кристаллов в их первоначальном виде, т.е. на явления, о которых говорит Клод
Бернар, и т.д., но здесь мы сталкиваемся со слишком непроницаемой тайной и
потому вернемся к нашим цветам, последним представителям жизни, имеющей еще
некоторое сходство с нашей. Речь у нас, таким образом, пойдет не о животных или
насекомых, у которых мы допускаем присутствие дающей им возможность переживать в
борьбе за существование сознательной воли, а о существах, у которых, - правильно
или не правильно, - мы ничего подобного не допускаем. Во всяком случае, мы не
можем найти у цветов ни малейших следов органов, являющихся обыкновенно
вместилищем воли, интеллекта и способности действовать самостоятельно. А раз это
так, то очевидно, что действующее в цветах столь изумительным образом начало
имеет своим источником ту самую силу, которую мы в других случаях называем
"природой". Пред нами не интеллект индивида, а бессознательная, не разделенная
на части сила, которая расставляет западни для других форм ее собственного
проявления. Можно ли отсюда сделать заключение, что эти "западни" представляют
собою нечто иное, нежели чистые случайности, фиксируемые такой же случайной
рутиной.
Нет, для такого вывода у нас еще не имеется оснований, ибо можно возразить, что,
не будь этих загадочных явлений, данные породы цветов, конечно, погибли бы, но
зато их сменили бы другие, не нуждающиеся в перекрестном оплодотворении. Никто и
не заметил бы отсутствия исчезнувших цветов, и волнующаяся на ниве мира жизнь не
стала бы от того ни менее непостижимой, ни менее разнообразной, ни менее
поразительной.
И тем не менее трудно допустить, чтобы действия, имеющие все признаки
присутствия в них сознательности и интеллекта, были делом счастливых
случайностей. Откуда же проистекают они? Из самого ли существа цветка или из той
силы, из которой он черпает жизнь? Я не отвечу на такой вопрос: "Это не важно".
Напротив, правильный ответ на этот вопрос имеет огромное значение. Но в ожидании
разрешения вопросов, - цветок ли стремится сохранить и усовершенствовать
вложенную в него природою жизнь, или это результат усилий природы, проявляющихся
в той области жизни, которая отмежевана ею для цветов, или, наконец, это дело
случайностей, кончающих возведением самих себя в систему, - в ожидании решений
этих вопросов скажем пока, что многое заставляет верить в присутствие здесь того
"общего фонда разума", из которого по временам исходят и в нас глубочайшие мысли
и существованию которого мы изумляемся, не будучи в состоянии указать его
местонахождение.
Временами нам кажется, что этот "общий фонд" способен впадать в заблуждения. Но,
не говоря уже про ограниченность наших знаний, многочисленные наблюдения
свидетельствуют о том, что действие, считавшееся нами подобной "ошибкой",
является на самом деле результатом такой степени предусмотрительности, которая
ускользает от поверхностного наблюдателя. Даже в том узком круге, который
обнимает поле нашего зрения, мы можем открыть многое, указывающее на то, что
если природа впадает в "ошибку" в данном пункте, то сама ошибка является
результатом преднамеренности в целях исправления какого-либо упущения в другом.
Она поставила вышеупомянутые породы цветов в условия, при которых оплодотворение
не может происходить без постороннего содействия, но она же сочла нужным, -
зачем - этого мы не знаем, - создать для этих цветов возможность оплодотворения
при помощи их соседей. Гений, которого не обнаружила она пред лицом нашей
десницы, осязаем нашей шуйцей. Она приводит здесь в действие интеллект своих
па
...Закладка в соц.сетях
