Жанр: Классика
Христос и антихрист 2. Воскресшие боги
... шестипалым, и
для того, чтобы это скрыть, ввел при дворе безобразную моду широких,
закругленных, наподобие лошадиных копыт, мягких туфель из черного бархата.
— Тибо, а, Тибо,-- обратился он к придворному валедешамбру, прерывая
чтение, со своим обычным рассеянным видом, заикаясь и не находя нужных
слов,-- мне, братец, того... как будто пить хочется. А? Изжога, что ли?
Принеси-ка вина, Тибо...
Вошел кардинал Бриссоне и доложил, что герцог ожидает короля.
— А? А? Что такое? Герцог?.. Ну, сейчас. Только выпью...
Карл взял кубок, поданный придворным. Бриссоне остановил короля и
спросил Тибо: — Наше?
— Нет, монсиньор,-- из здешнего погреба. У нас все вышло. Кардинал
выплеснул вино.
— Простите, ваше величество. Здешние вина могут быть вредными для
вашего здоровья. Тибо, вели кравчему сбегать в лагерь и принести бочонок из
походного погреба.
— Почему? А? Что, что такое?..--бормотал король в недоумении,
Кардинал шепнул ему на ухо, что опасается отравы, ибо от людей, которые
уморили законного государя своего, можно ожидать всякого предательства, и,
хотя нет явных улик, осторожность не мешает.
— Э, вздор! Зачем? Хочется пить,--молвил Карл, подергивая плечом с
досадой, но покорился. Герольды побежали вперед.
Четыре пажа подняли над королем великолепный балдахин из голубого
шелка, затканный серебряными французскими лилиями, сенешаль накинул ему на
плечи мантию с горностаевой оторочкой, с вышитыми по красному бархату
золотыми пчелами и рыцарским девизом: "Король пчел не имеет жала-Le roi des
abeilles n'a pas d'aiguillon",--и по мрачным запустелым покоям Павийского
замка направилось шествие в комнаты умирающего.
Проходя мимо часовни. Карл увидел герцогиню Изабеллу. Почтительно снял
берет, хотел подойти и, по старозаветному обычаю Франции, поцеловать даму в
уста, назвав ее "милой сестрицей". Но герцогиня подошла к нему сама и
бросилась к его нoгaм:
— Государь,-- начала она заранее приготовленную речь,-- сжалься над
нами! Бог тебя наградит. Защити невинных, рыцарь великодушный! Моро отнял у
нас все, захваТИЛ престол, отравил супруга моего, законного герцога
миланского, Джан-Галеаццо. В собственном доме своем окружены мы убийцами...
Карл плохо понимал и почти не слушал того, что она говорила.
— А? А? Что такое? — лепетал он, точно спросонок, судорожно
подергивая плечом и заикаясь.-- Ну, ну, не надо... Прошу вас... не надо же,
сестрица... Встаньте, встаньте!
Но она не вставала, ловила его руки, целовала их, хотела обнять его
колени и, наконец, заплакав, воскликнула с непритворным отчаянием:
— Если и вы меня покинете, государь, я наложу на себя руки!..
Король окончательно смутился, и лицо его болезненно сморщилось, как
будто он сам готов был заплакать.
— Ну, вот, вот!.. Боже мой... я не могу... Бриссоне... пожалуйста... я
не знаю... скажи ей...
Ему хотелось убежать; она не пробуждала в нем никакого сострадания, ибо
в самом унижении, в отчаянии была слишком горда и прекрасна, похожа на
величавую героиню трагедии.
— Яснейшая мадонна, успокойтесь. Его величество сделает все, что
можно, для вас и для вашего супруга, мессира Жан-Галеасса,--молвил кардинал
вежливо и холодно, с оттенком покровительства, произнося имя герцога
пофранцузски.
Герцогиня оглянулась на Бриссоне, внимательно по смотрела в лицо королю
и вдруг, как будто теперь только поняла, с кем говорит, умолкла.
Уродливый, смешной и жалкий, стоял он перед ней с открытыми, как у
маленьких детей, толстыми губами, с бессмысленной, напряженной и растерянной
улыбкой, выкатив огромные белесоватые глаза.
"Я — у ног этого заморыша, слабоумца, я — внучка ФерДинанда
Арагонского!"
Встала; бледные щеки ее вспыхнули. Король чувствовал, что необходимо
сказать что-то, как-нибу-дь выйти из молчания. Он сделал отчаянное усилие,
задергал плечом, заморгал глазами и, пролепетав только свое обычное: "А? А?
Что такое?"-заикнулся, безнадежно махнул рукой и умолк.
Герцогиня смерила его глазами с нескрываемым презрением. Карл опустил
голову, уничтоженный. — Бриссоне, пойдем, пойдем... что ли... А?.. Пажи
распахнули двери. Карл вошел в комнату герцога. Ставни были открыты. Тихий
свет осеннего вечера падал в окно сквозь высокие золотые вершины парка.
Король подошел к постели больного, назвал его двоюродным братцем — mon
cousin и спросил о здоровье.
Джан-Галеаццо ответил с такою приветливою улыбкою, что Карлу тотчас
сделалось легче, смущение прошло, и он мало-помалу успокоился.
— Господь да пошлет победу вашему величеству, государь!--сказал, между
прочим, герцог.--Когда вы будете в Иерусалиме, у Гроба Господня, помолитесь
за мою бедную душу, ибо к тому времени я...
— нет, нет, братец, как можно, ЧТО ВЫ ЭТО? зачем?--перебил его
король.--Бог милостив. Вы поправитесь... Мы еще вместе в поход пойдем, с
нечестивыми турками повоюем, вот помяните слово мое! А? Что?.. Джан-Галеаццо
покачал головой: — Нет, куда уж мне!
И, посмотрев прямо в глаза королю глубоким испытующим взором, прибавил:
— Когда я умру, государь, не покиньте моего мальчика, Франческо, а
также Изабеллу; она несчастная,--нет у нее никого на свете...
— Ах ты. Господи, Господи!--воскликнул Карл в неожиданном, сильном
волнении; толстые губы его дрогнули, углы их опустились, и, словно внезапным
внутренним светом, лицо озарилось необычайной добротою.
Он быстро наклонился к больному и, обняв его с порывистою нежностью,
пролепетал:
— Братец мой, миленький!.. Бедный ты мой, бедненький!-- Оба улыбнулись
друг другу, как жалкие больные дети. губы их соединились в братском поцелуе.
Выйдя из комнаты герцога, король подозвал кардинала:
— Бриссоне, а, Бриссоне... знаешь, надо как-нибудь... того... а?
заступиться... Нельзя так, нельзя... Я- рыцарь... Надо защитить... слышишь?
— Ваше величество,-- ответил кардинал уклончиво,-- он все равно умрет.
Да и чем могли бы мы помочь? Только себе повредим: герцог Моро — наш
союзник...
— Герцог Моро-злодей, вот что-да, человекоубийца! — воскликнул
король, и глаза его сверкнули разумным гневом.
— Что же .делать?--молвил Бриссоне, пожимая плечами, с тонкой,
снисходительной усмешкой.--Герцог Моро нехуже, не лучше других. Политика,
государь! Все мы люди, все человеки...
Кравчий поднес королю кубок французского вина. Карл выпил его с
жадностью. Вино оживило его и рассеяло мрачные мысли.
Вместе с кравчим вошел вельможа от герцога с приглашением на ужин.
Король отказался. Посланный умолял; но, видя, что просьбы не действуют,
подошел к Тибо и шепнул ему что-то на ухо. Тот кивнул головой в знак
согласия и, в свою очередь, шепнул королю: — Ваше величество, мадонна
Лукреция... — А? Что?.. Что такое?.. Какая Лукреция? — Та, с которой вы
изволили танцевать на вчерашнем балу.
— Ах, да, как же, как же... Пом"ю... Мадонна Лукреция...
Прехорошенькая!.. Ты говоришь, будет на ужине? — Будет непременно и умоляет
ваше величество... — Умоляет... Вот как! Ну что же, Тибо? А? Как ты
полагаешь Я, пожалуй... Все равно... Куда ни шло!.. Завтра в поход... В
последний раз... Поблагодарите герцога, мессир,-- обратился он к
посланному,-- и скажите, что я того... а?.. пожалуй... Король отвел Тибо в
сторону: — Послушай, кто такая эта мадонна Лукреция? — Любовница Моро,
ваше величество. — Любовница Моро, вот как! Жаль... — Сир! только
словечко,--и все мигом устроим. Если угодно, сегодня же. — Нет, нет! Как
можно?.. Я гость... — Моро будет польщен, государь. Вы здешних людишек не
знаете...
— Ну, все равно, все равно. Как хочешь. Твое дело... — Да уж будьте
спокойны, ваше величество. Только словечко.
— Не спрашивай... Не люблю... Сказал Ничего не знаю... Как хочешь...
Тибо молча и низко поклонился.
Сходя с лестницы, король опять нахмурился и с беспомощным усилием мысли
потер себе лоб:
— Бриссоне, а, Бриссоне... Как ты думаешь?.. Что бишь я хотел
сказать?.. Ах, да, да... Заступиться... Невинный... Обида... Так нельзя. Ярыцарь!..
— Сир, оставьте эту заботу, право же: нам теперь не до него. Лучше
потом, когда мы вернемся из похода, победив турок, завоевав Иерусалим.
— Да, да, Иерусалим!--пробормотал король, и глаза его расширились, на
губах выступила бледная и неясная мечтательная улыбка.
— Рука Господня ведет ваше величество к победам,-- продолжал
Бриссоне,-- перст Божий указует путь крестоносному воинству.
— Перст Божий! Перст Божий! --повторил Карл VIII торжественно, подымая
глаза к небу.
Восемь дней спустя молодой герцог скончался. Перед смертью он молил
жену о свидании с Леонардо. Она отказала ему: мона Друда уверила Изабеллу,
что порченые всегда испытывают неодолимое и пагубное для них желание видеть
того, кто навел на них порчу. Старуха усердно мазала больного скорпионовой
мазью, врачи до конца мучили его кровопусканиями. Он умер тихо.
— Да будет воля Твоя!--было последними словами его. Моро велел
перенести из Павии в Милан и выставить в соборе тело усопшего.
Вельможи собрались в Миланский замок, Лодовико, уверяя, что
безвременная кончина племянника причиняет ему неимоверную скорбь, предложил
объявить герцогом маленького Франческо, сына Джан-Галеаццо, законного
наследника. Все воспротивились и, утверждая, что не следует доверять
несовершеннолетнему столь великой власти, от имени народа упрашивали Моро
принять герцогский жезл.
Он лицемерно отказывался; наконец, как бы поневоле уступил мольбам.
Принесли пышное одеяние из золотой парчи; новый герцог облекся в него,
сел на коня и поехал в церковь СантДиброджо, окруженный толпою приверженцев,
оглашавших воздух криками: "да здравствует Моро, да здравствует герцог!"-при
звуке труб, пушечных выстрелах, звоне колоколов и безмолвии народа. На
Торговой площади с лоджии дельи-Озии, на южной стороне дворца Ратуши, в
присутствии старейшин, консулов, именитых граждан и синдиков, прочитана была
герольдом "привилегия", дарованная герцогу Моро вечным Августом Священной
Римской Империи, Максимилианом:
— "Maximilianus divina favente dementia Romanorum Rex рег Augustus-все
области, земли, города, селения, замки и крепости, горы, пастбища и равнины,
леса, луга, пустоши, реки, озера, охоты, рыбные ловли, солончаки, руды,
владения вассалов, маркизов, графов, баронов, монастыри, церкви, приходы --
всех и все даруем тебе, Лодовико Сфорца, и наследникам твоим, утверждаем,
назначаем, возвышаем, избираем тебя и сыновей твоих и внуков, и правнуков в
самодержавные власти Ломбардии до скончания веков".
Через несколько дней объявлено было торжественное перенесение в собор
величайшей святыни Милана, одного из тех гвоздей, коими распят был Господь
на кресте. Моро надеялся угодить народу и укрепить свою власть этим
празднеством.
Ночью, на площади Аренго, перед винным погребом Тибальдо, собралась
толпа. Здесь был Скарабулло лудильщик, златошвей Маскарелло, скорняк Мазо,
башмачник Корболо и выдувальщик стекла Горгольо. Посредине толпы, стоя на
бочонке, доминиканец фра
Тимотео проповедовал:
— Братья, когда св. Елена под капищем богини Венеры обрела живоносное
Древо Креста и прочие орудия страстей Господних, зарытые в землю
язычниками,-- император Константин, взяв единый от святейших и страшных
гвоздей сих, велел кузнецам заделать его в удила боевого коня своего, да
исполнится слово пророка Захарии: "будет сущее над конскою уздою святыня
Господу". И сия неизреченная святыня даровала ему победу над врагами и
супостатами Римской Империи. По смерти кесаря гвоздь был утрачен и через
долгое время найден великим святителем, Амвросием Медиоланским в городе
Риме, в лавке некоего Паолино, торговца старым железом, перевезен в Милан, и
с той поры наш город обладает самым драгоценным и святейшим из гвоздей --
тем, коим пронзена правая длань всемогущего Бога на Древе Спасения. Точная
мера длины его — пять ончий с половиной. Будучи длиннее и толще римского,
имеет он и острие, тогда как римский притушен. В течение трех часов
находился наш гвоздь во длани Спасителя, как это доказывает ученый падре
Алессио многими тончайшими силлогизмами.
Фра Тимотео остановился на мгновение, потом воскликнул громким голосом,
воздевая руки к небу:
— Ныне же, возлюбленные мои, совершается великое непотребство: Моро,
злодей, человекоубийца, похититель престола, соблазняя народ нечестивыми
праздниками, святейшим гвоздем укрепляет свой шаткий престол! Толпа
зашумела.
— И знаете ли вы, братья мои,-- продолжал монах,-- кому поручил он
устройство машины для вознесения гвоздя в главном куполе собора над алтарем?
— Кому?
— Флорентийцу Леонардо да Винчи! — Леонардо? Кто такой?--спрашивали
одни. — Знаем,-- отвечали другие,-- тот самый, что молодого герцога плодами
отравил... — Колдун, еретик, безбожник!
— А как же слышал я, братцы,-- робко заступился Корболо,-- будто бы
этот мессер Леонардо человек добрый? Зла никому не делает, не только людей,
но и всякую тварь милует...
— Молчи, Корболо! Чего вздор мелешь? — Разве может быть добрым
колдун? — О, чада мои,-- объяснил фра Тимотео,-- некогда скажут люди и о
великом Обольстителе, о Грядущем во тьме: "он добр, он благ, он
совершенен",-- ибо лик его подобен лику Христа, и дан ему будет голос
уветливый, сладостный, как звук цевницы. И многих соблазнит милосердием
лукавым. И созовет с четырех ветров неба племена и народы, как куропатка
обманчивым криком созывает в гнездо свое чужой выводок. Бодрствуйте же,
братья мои! Се ангел мрака князь мира сего, именуемый Антихристом, приидет в
образе человеческом: флорентинец Леонардо — слуга и предтеча Антихриста!
Выдувальщик Стекла Горгольо, который ничего не слыхивал о Леонардо,
молвил с уверенностью: — Истинно так! Он душу дьяволу продал и собственной
кровью договор подписал.
— Заступись, Матерь Пречистая, и помилуй! — верещала торговка
Барба.чча.--Намедни сказывала девка raMMa — в судомойках она у палача
тюремного — будто бы мертвые тела этот самый Леонардо, не к ночи будь
помянут, с виселиц ворует, ножами режет, потрошит, кишки выматывает...
— Ну, это не твоего ума дела, Барбачча,-- заметил с важностью
Корболо,--это наука, именуемая анатомией...
— Машину, говорят, изобрел, чтобы по воздуху летать на птичьих
крыльях,-- сообщил златошвей Маскарелло.
— Древний крылатый pМИЙ Велиар восстает на Бога,-- пояснил опять фра
Тимотео.-- Симон Волхв тоже поднялся на воздух, но был низвержен апостолом
Павлом.
— По морю ходит, как по суху,-- объявил Скарабулло, — "Господь, мол,
ходил по воде, и я пойду",-- вот как богохульствует!
— В стеклянном колоколе на дно моря опускается,-- добавил скорняк
Мазо.
— И, братцы, не верьте! На что ему колокол? Обернется рыбой и плавает,
обернется птицей и летает! — решил Горгольо.
— Вишь ты, оборотень окаянный, чтоб ему издохнуть! — И чего отцы
инквизиторы смотрят? На костер бы! — Кол ему осиновый в горло!
— Увы, увы! Горе нам, возлюбленные!--возопил фра Тимотео.-- Святейший
гвоздь, святейший гвоздь — у Леонардо!
— Не быть тому! — закричал Скарабулло, сжимая кулаки,--умрем, а не
дадим святыни на поругание. Отнимем гвоздь у безбожника!
— Отомстим за гвоздь! Отомстим за убитого герцога!
— Куда вы, братцы?--всплеснул руками башмачник.-- Сейчас обход ночной
стражи. Капитан Джустиции...
— К черту капитана Джустиции! Ступай под юбку к жене своей, Корболо,
ежели трусишь!
Вооруженная палками, кольями, бердышами, камнями, с криком и бранью,
двинулась толпа по улицам.
Впереди шел монах, держа распятие в руках, и пел псалмы: "Да воскреснет
Бог и да расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его".
"Как исчезает дым, да исчезнут, как воск от огня, так нечестивые да
погибнут от лица Господня".
Смоляные факелы дымились и трещали. В их багровом отблеске бледнел
опрокинутый серп одинокого месяца. Меркли тихие звезды.
Леонардо работал в своей мастерской над машиной для подъема святейшего
гвоздя. Зороастро делал круглый ящик со стеклами и золотыми лучами, в
котором должна была храниться святыня. В темном углу мастерской сидел
Джованни Бельтраффио, изредка поглядывая на учителя.
Погруженный в исследование вопроса о передаче силы посредством блоков и
рычагов, Леонардо забыл машину.
Только что кончил он сложное вычисление. Внутренняя необходимость
разума — закон математики оправдывал внешнюю необходимость природы-закон
механики: две великие тайны сливались в одну, еще большую.
— Никогда не изобретут люди,-- думал он с тихой улыбкой,-- ничего
столь простого и прекрасного, как явление природы. Божественная
необходимость принуждает законами своими вытекать из причины следствие
кратчайшим путем.
В душе его было знакомое чувство благоговейного изумления перед
бездною, в которую он заглядывал,-- чувство, не похожее ни на одно из других
доступных людям чувств. На полях, рядом с чертежом подъемной машины для
святейшего гвоздя, рядом с цифрами и вычислениями, написал он слова, которые
в сердце его звучали, как молитва.
"О дивная справедливость Твоя, первый Двигатель! Ты не пожелал лишить
никакую силу порядка и качества необходимых действий, ибо, ежели должно ей
подвинуть тело на сто локтей, и на пути встречается преграда. Ты повелел,
чтобы сила удара произвела новое движение, получая замену непройденного
пути, различными толчками и сотрясениями,-- о, божественная необходимость
Твоя, первый Двигатель!"
Раздался громкий стук в наружную дверь дома, пение псалмов, брань и
вопль разъяренной толпы.
Джованни и Зороастро побежали узнать, что случилось.
Стряпуха Матурина, только что вскочившая, с постели, полуодетая,
растрепанная, бросилась в комнату с криком:
— Разбойники! Разбойники! Помогите!. Матерь Пресвятая, помилуй нас!..
Вошел Марко д'оджоне с аркебузом в руках и поспешно запер ставни на
окнах.
— Что это. Марко?--спросил Леонардо. — Не знаю. Какие-то негодяи
ломятся в дом. Должно быть, монахи взбунтовали чернь.
— Чего они хотят? — Черт их разберет, сволочь полоумную! Святейшего
гвоздя требуют. — у меня его нет: он в ризнице у архиепископа Арнольдо.
— Я и то говорил. Не слушают, беснуются. Вашу милость — отравителем
герцога Джан-Галеаццо называют, колдуноМ и безбожником. Крики на улице
усиливались:
— Отоприте! Отоприте! Или гнездо ваше проклятое спалим! Подождите,
доберемся до шкуры твоей, Леонардо, Антихрист окаянный!
— Да воскреснет Бог и да расточатся враги его! — возглашал фра
Тимотео, и с пением его сливался пронзительный свист шалуна Фарфаниккио.
В мастерскую вбежал маленький слуга Джакопо, вскочил на подоконник,
отворил ставню и хотел выпрыгнуть на двор, но Леонардо удержал его за край
платья. — Куда ты?
— За беровьеррами: стража капитана Джустиции в этот час неподалеку
проходит.
— Что ты? Бог с тобою, Джакопо, тебя поймают и убьют.
— Не поймают! Я через стену к тетке Трулле в огород, потом в канаву с
лопухом, и задворками... А если и убьют, лучше пусть меня, чем вас!
Оглянувшись на Леонардо с нежной и храброй улыбкой, мальчик вырвался из
рук его, выскочил в окно, крикнул со двора: "выручу, не бойтесь!" — и
захлопнул ставню.
— Шалун, бесенок,-- покачала головой Матурина,-- а вот в беде-то
пригодился. И вправду, пожалуй, выручит... Зазвенели разбитые стекла в одном
из верхних окон. Стряпуха жалобно вскрикнула, всплеснула руками, выбежала из
комнаты, нащупала в темноте крутую лестницу погреба, скатилась по ней и, как
потом сама рассказывала, залезла в пустую винную бочку, где и просидела бы
до утра, если бы ее не вытащили. Марко побежал наверх запирать ставни.
Джованни вернулся в мастерскую, хотел опять сесть в свой угол, с бледным,
убитым и ко всему равнодушным лицом, но посмотрел на Леонардо, подошел и
вдруг упал перед ним на колени. — Что с тобой? О чем ты, Джованни? — Они
говорят, учитель... Я знаю, это неправда... Я не верю... Но скажите... ради
Бога, скажите мне сами!.. И не кончил, задыхаясь от волнения.
— Ты сомневаешься,--молвил Леонардо с печальной усмешкой,-- правду ли
они говорят, что я убийца? — Одно слово, только слово, учитель, из ваших
уст!.. — Что я могу тебе сказать, друг мой? И зачем? Все равно ты не
поверишь, если мог усомниться...
— О, мессер Леонардо!--воскликнул Джованни.-- Я так измучился, я не
знаю, что со мной... я с ума схожу, учитель... Помогите! Сжальтесь! Я больше
не могу... Скажите, что это неправда!.. Леонардо молчал.
Потом, отвернувшись, молвил дрогнувшим голосом: — И ты с ними, и ты
против меня!..
Послышались такие удары, что весь дом задрожал: лудильщик Скарабулло
рубил дверь топором.
Леонардо прислушался к воплям черни, и сердце его сжалось от знакомой
тихой грусти, от чувства беспредельного одиночества.
Он опустил голову; глаза его упали на строки, только что им написанные:
"О дивная справедливость твоя, первый Двигатель!" "Так,--подумал
он,--все благо, все от Тебя!" Он улыбнулся и с великой покорностью повторил
слова умирающего герцога Джан-Галеаццо: "Да будет воля Твоя на земле, как на
небе".
ШЕСТАЯ КНИГА. ДНЕВНИК ДЖОВАННИ БЕЛЬТРАФФИО
Я поступил в ученики к флорентийскому мастеру Леонардо да Винчи 25
марта 1494 года.
Вот порядок учения: перспектива, размеры и пропорции человеческого
тела, по образцам хороших мастеров, рисование с натуры.
Сегодня товарищ мой Марко д'оджоне дал мне книгу о перспективе,
записанную со слов учителя. Начинается так:
"Наибольшую радость телу дает свет солнца; наибольшую радость духу --
ясность математической истины. Вот почему науку о перспективе, в которой
созерцание светлой линии — величайшая отрада глаз — соединяется с ясностью
математики — величайшею отрадой ума,-- должно предпочитать всем остальным
человеческим исследованиям и наукам. Да просветит же меня сказавший о Себе:
"Я семь Свет истинный", и да поможет изложить науку о перспективе, науку о
Свете. И я разделяю эту книгу на три части: первая — уменьшение вдали
объема предметов, вторая — уменьшение ясности цвета, третья — уменьшение
ясности очертаний".
Мастер заботится обо мне, как о родном: узнав, что я беден, не захотел
принять условленной ежемесячной платы.
x x x
Учитель сказал:
— Когда ты овладеешь перспективой и будешь знать наизусть пропорции
человеческого тела, наблюдай усердно во время прогулок движения людей — как
стоят они, ходят, разговаривают и спорят, хохочут и дерутся, какие при этом
лица у них и у тех зрителей, которые желают разнять их, и тех, которые молча
наблюдают; все это отмечай и зарисовывай карандашом, как можно скорее, в
маленькую книжку из цветной бумаги, которую неотлучно имей при себе, когда
же наполнится она, заменяй другою, а старую откладывай и береги. Помни, что
не следует уничтожать и стирать эти рисунки, но хранить, ибо движения тел
так бесконечны в природе, что никакая человеческая память не может их
удержать. Вот почему смотри на эти наброски, как на своих Лучших наставников
и учителей.
Я завел себе такую книжку и каждый вечер записываю слышанные в течение
дня достопамятные слова учителя.
x x x
Сегодня встретил в переулке лоскутниц, недалеко от собора, дядю моего,
стекольного мастера Освальда Ингрима. Он сказал мне, что отрекается от меня,
что я погубил душу свою, поселившись в доме безбожника и еретика Леонардо.
Теперь я совсем один: нет у меня никого на свете — ни родных, ни друзей --
кроме учителя. Я повторяю прекрасную молитву Леонардо: "да просветит меня
Господь, Свет мира, и да поможет изучить перспективу, науку о свете Его".
Неужели это слова безбожника?
x x x
Как бы ни было мне тяжело, стоит взглянуть на лицо его, чтобы на душе
сделалось легче и радостнее. Какие у него глаза — ясные, бледно-голубые и
холодные, точно лед; какой тихий, приятный голос, какая улыбка! Самые злые,
упрямые люди не могут противиться вкрадчивым словам его, если он желает
склонить их на "да" или "нет". Я часто подолгу смотрю на него, как он сидит
за рабочим столом, погруженный в задумчивость, и привычным медленным
движением тонких пальцев перебирает, разглаживает длинную, вьющуюся и
мягкую, как шелк девичьих кудрей, золотистую бороду. Ежели с кем-нибудь
говорит, то обыкновенно прищуривает один глаз с немного лукавым, насмешливым
и добрым выражением: кажется тогда, взор его из-под густых нависших бровей
проникает в самую душу.
Одевается просто; не терпит пестроты в нарядах и новых мод. Не любит
никаких духов. Но белье у него из тонкого рейнского полотна, всегда белое,
как снег. Черный бархатный берет без всяких украшений, медалей и перьев.
Поверх черного камзола — длинный до колен темно-красный плащ с прямыми
складками, старинного покроя. Движения плавны и спокойны. Несмотря на
скромное платье, всегда, где бы ни был он, среди вельмож или в толпе народа,
у него такой вид, что нельзя не заметить его: не похож ни на кого.
j" * * Все умеет, знает все: отличный стрелок из лука и арбалета,
наездник, пловец, мастер фехтования. Однажды видел я его в состязании с
первыми силачами народа: игра состояла в том, что подбрасывали в церкви
маленькую монету так, чтобы она коснулась самой середины купола. Мессер
Леонардо победил всех ловкостью и силой.
Он левша. Но левою рукою, с виду нежной и тонкой, как у молодой
женщины, сгибает железные подковы, перекручивает язык медного колокола и ею
же, рисуя лицо прекрасной девушки, наводит прозрачные тени прикосновениями
угля или карандаша, легкими, как трепетания крыльев бабочки.
x x x
Сегодня после обеда кончил при мнe рисунок, который изображает
склоненную голову Девы Марии, внимающей благовестию Архангела. Из-под
головной повязки, украшенной жемчугом и двумя голубиными крыльями, стыдливо
играя с веянием ангельских крыл, выбиваются пряди волос, заплетенных, как у
флорентийских девушек, в прическу, по виду небрежную, на самом деле,--
искусную. Красота этих вьющихся кудрей пленяет, как странная музыка. И тайна
глаз ее, которая как будто просвечивает сквозь опущенные веки с густой тенью
ресниц, похожа на тайну подводных цветов, видимых сквозь прозрачные волны,
но недосягаемых.
Вдруг в мастерскую вбежал маленький слуга ДжакоПО и, прыгая
...Закладка в соц.сетях
