Жанр: Классика
На горах 2
...то, будучи теперь душеприказчиком при единственной его дочери, просит
Махмета Бактемирыча постараться как можно скорей высвободить Мокея Данилыча из плена, и
ежель он это сделает, то получит и другую тысячу. На этом настояла Дуня; очень хотелось ей
поскорей увидеться с дядей, еще никогда ею не виданным, хотелось и Дарью Сергевну
порадовать.
Но самое Дарью Сергевну нимало не заботило, скоро или поздно увидит она Мокея
Данилыча, она даже боялась встречи с бывшим женихом своим. "Что я ему? - она думала. -
Больше двадцати годов за упокой его поминала, больше двадцати годов не было об нем ни
слуха ни духа... И забыл, чать, про меня совсем. А сам-от сердечный, сколько горя-то в полону
натерпелся. Бьют, слышь, там наших-то, мучат. Чего-чего натерпелся он в эти годы. А дурища
Матрена еще говорит давеча: "Были похороны, теперь свадьбу надо будет играть... Нашли
невесту! Старая я, болящая - куда уж мне об венце помышлять: жених мой - гроб сосновый,
давно меня он дожидается. А хочешь не хочешь, придется с Мокеем Данилычем встретиться!
Боязно. Ведь ровно с того света выходец... Вот как бы Дунюшке дал бог скорей пристроиться
за умного, за хорошего и за доброго человека. Поглядела бы я маленько на новое житье-бытье
ее, да и пошла бы в скиты грехи свои замаливать да за других молиться".
Не любила она даже, когда иной раз о Мокее Данилыче при ней речь заведут. Сейчас
замолчит и уйдет вон из комнаты.
Дуня поправлялась помаленьку. Она могла уж разговаривать с Патапом Максимычем об
устройстве дел.
Чапурин со дня на день ждал шурина Никифора, чтобы скорей получил он от Дуни
доверенность на продажу унженских лесов, баржей и низовых промыслов и ехал бы поспешней
на Унжу. Насчет дел по городу разные люди являлись к Чапурину с предложеньями заняться
устройством их, были в том числе и отставной стряпчий, и выгнанный из службы становой, и
промотавшиеся дотла помещики, и прогоревшие купцы. А сын предводителя, узнав, что Дуне
больше миллиона досталось, опять стал свататься, сам предводитель по этому делу приезжал "к
мужлану", как звал его, - Патапу Максимычу. Стали разузнавать стороной мысли о
замужестве богатой сироты и те кумушки, что прежде были засылаемы к Марку Данилычу
сватать купчиков. Но всем от Патапа Максимыча один был ответ: "Авдотье Марковне ни
приказывать, ни советовать я не могу, да и раненько бы еще ей о выходе замуж думать - у
родителя в гробу ноги еще не обсохли..." И, ругая Чапурина, искатели смолокуровского
миллиона в злой досаде расходились по своим местам. "И откуда они этого непутного
заволжанина выкопали? - говорили они. - Ни слуху ни духу про него у нас никогда не
бывало, вдруг ровно из земли вырос, как из ведьминой трубы вылетел, и ну чужим добром
распоряжаться! Хорошо, видно, подмаслил городничего, не то бы давно ему в кутузке сидеть.
Да и она-то дура неповитая! Зачем проходимца слушается".
До Патапа Максимыча такие толки не доходили. А и дошли бы, плюнул бы только, да и
прочь от сплетников.
Сидели вечером за чаем Дуня, Дарья Сергевна, Аграфена Петровна, Патап Максимыч и
Герасим Силыч, перед тем отправивший племянника в Сосновку. Зашла речь, как бы устроить
дела в городе и присмотреть за домом.
По совету Патапа Максимыча, Дуня стала просить Чубалова, чтоб оказал он ей милость,
сжалился бы над ней, принял на себя дела в городе.
Герасим Силыч всячески отрицался, говоря то же, что говорил Чапурину: у него-де свои
дела, и покинуть их даже на короткое время нельзя.
- Сказано было вам, Герасим Силыч, что в убытке не останетесь, - громко промолвил
Патап Максимыч. - Скажите откровенно, сколько бы взяли вы в месяц с Авдотьи Марковны?
Чубалов замолчал и низко склонил голову.
- Да говорите же, Герасим Силыч, - настаивал Чапурин.
- Не знаю, что и говорить, - едва слышно, помолчав, промолвил Чубалов.
- А то и говорите, что для вас не обидно будет, - сказал Патап Максимыч.
- Тут в том главное дело, что совсем должна стать моя торговлишка, и в разъезды за
стариной ездить мне не удастся, - сказал Чубалов. - Конечно, Иванушку бы можно посылать,
да все уж это не то, как я сам. Да он же в дальних отлучках без меня и не бывал никогда.
Парень молодой, иной раз может и прошибиться.
- Ах ты, господи! - повысивши голос, с нетерпеньем сказал Патап Максимыч. - Этак
мы, пожалуй, до смерти не столкуемся.
И, встав из-за стола, закинул руки за спину и широкими шагами стал ходить взад и вперед
по комнате.
- Нет, так пива не сваришь! - сказал он. - Ты ближе к делу, а он про козу белу; ты
ложки, а он тебе плошки.
И, остановившись перед старинщиком, положил ему руку на плечо и спросил:
- Скажите по совести, много ли в месяц барыша получаете?
- Месяц на месяц не придется, Патап Максимыч, - отвечал Чубалов. - В иной месяц,
кроме расхода, нет ничего, а в другой и больно хорошо. К примеру взять: у Макарья в ярманке,
на Сборной в Симбирске, в Ирбитской. Да еще когда на Вятку к тамошним домоседкам заедешь
либо на Урал к казакам.
- Это так, это во всякой торговле бывает, какую ни возьми, - сказал Патап
Максимыч. - А в год сколько барыша?
- И это мудрено сказать, - уклончиво ответил Герасим Силыч. - И год на год не
приходит.
- Фу ты пропасть какая! Чуть не битый час толкуем, а все попусту. Толков много, только
толку нет, - вскликнул, нахмурясь, Патап Максимыч. - Так рассуждать все одно что в решете
воду таскать! Давно ль торг ведете?
- Больше пятнадцати годов, - отвечал Чубалов.
- Который из годов самый был прибыльной?
- Первые годы после моего странства были самые прибыльные, - сказал Герасим
Силыч. - Потом истратился на семью, дом поставил, землю купил, племянников от
рекрутчины свободил, от того капиталу и стало у меня много поменьше. А ведь по капиталу и
барыш.
- Вот у нас дело-то как идет, - с досадой молвил Патап Максимыч, обращаясь к
Дуне. - Ни из короба, ни в короб, в короб не лезет, из короба нейдет и короба не отдает. В
первые-то года поскольку барышей получали? - прибавил, обращаясь к Чубалову.
- Целковых тысячи по полторы, а были годы, что и по две получал,отирая платком
раскрасневшееся лицо, ответил Чубалов и опять понурил голову.
- Так вот какой разговор будет у нас, - сказал Патап Максимыч. - Авдотья Марковна
даст вам не две, а две с половиной тысячи в год за хлопоты ваши и за распоряжения по
здешнему хозяйству. И будете ли вы ее делами заниматься месяц ли, два ли, целый год, все
равно получите сполна две тысячи с половиной целковых. Согласны?
Чубалов не ожидал этого. И на сто рублей в месяц не надеялся, а тут вдруг две с
половиной тысячи. По стольку ни в один год он не получал. По-прежнему сидел, опустя голову
и не зная, что отвечать.
- Согласны, что ли? - спросил его Патап Максимыч. - Мало, так прямо скажите.
- Согласен, - едва слышно проговорил Чубалов. - Ваш слуга, Авдотья Марковна, хоть
по самый конец жизни, - прибавил он, низко кланяясь Дуне.
- Очень, очень рада я, что вы согласились. Теперь я спокойна насчет здешних дел. Да это
еще не все, что сказал вам Патап Максимыч. Давеча мы с ним про вас много разговаривали. Он
скажет вам.
Оторопел Герасим Силыч. "Что еще такое у них обо мне решено?" - подумал он и
повернулся к севшему за стол Чапурину, выжидая слов его.
- Видите ли, любезнейший Герасим Силыч, - сказал Патап Максимыч.Давеча мы с
Авдотьей Марковной положили: лесную пристань и прядильни продать и дом, опричь
движимого имущества, тоже с рук сбыть. Авдотье Марковне, после такого горя, нежелательно
жить в вашем городу, хочется ей, что ни осталось после родителя, в деньги обратить и жить на
проценты. Где приведется ей жить, покуда еще сами мы не знаем. А как вам доведется все
продавать, так за комиссию десять процентов с продажной цены получите.
И во сне не снилось это Чубалову. Не может слова сказать в ответ. Чапурин продолжал
говорить, подавая деньги Герасиму Силычу:
- А это вам пятьсот рублей за труды при погребении Марка Данилыча.
- Помилуйте, Патап Максимыч, это уж чересчур! - воскликнул Герасим Силыч.
- Не моя воля, а молодой хозяюшки, - сказал Патап Максимыч. - Ее волю исполняю.
Желательно ей было, чтобы похороны были, что называется, на славу. Ну, а при нашем
положении, какая тут слава? Ни попов, ни дьяков - ровно нет ничего. Так мы и решили
деньги, назначенные на погребенье, вам предоставить. Извольте получить.
Чубалов ошеломлен был такими милостями, о каких и в голову никогда ему не
приходило. Особенно поразили его обещанные проценты с продажной цены. "Ведь это,
мало-мало, десять тысяч целковых. Буду богаче, чем тогда, как воротился в Сосновку, да к тому
ж и расходов таких, как тогда были, не предвидится. Истинно божеская милость мне,
грешному, выпала!"
Молча взял он пятьсот рублей, поклонился Патапу Максимычу и, подойдя к Дуне, сказал:
- Вы, Авдотья Марковна, столько благодеяний мне оказали, что буду я теперь неустанно
бога молить, да устроит он ваш жизненный путь. Пошли вам господи доброго и хорошего
сожителя, дай бог удесятерить достатки ваши, дай вам бог во всю вашу жизнь не видать ни
горя, ни печалей. А я, после таких ко мне милостей, вековечный и верный служитель ваш.
Теперь ли, после ли когда, для вас на всякую послугу готов.
- Очень рада, Герасим Силыч, что мы с вами поладили и вы не отказались оказать сироте
помощь, - с ясной улыбкой проговорила Дуня.
- Не я вам, а вы мне, Авдотья Марковна, великую, неслыханную помощь являете, - со
слезами на глазах ответил Чубалов. - Богачом хотите сделать меня. Воздай вам господи!
- Герасим Силыч, - сказала, потупивши светлые очи, Дуня Чубалову.-Ведь у вас
тятенька покойник выменял икону преподобной мученицы Евдокии. Ангел мой. Теперь уж
больше года та икона возле кровати в изголовьях у меня стоит.
- Точно так, Авдотья Марковна, Марко Данилыч у меня ту икону выменял,отвечал
Чубалов. - Редкостная икона, царским жалованным изографом при святейшем Филарете,
патриархе московском, писана. Комнатная была у благочестивой царицы Евдокии Лукьяновны.
- И Марка Евангелиста икона, что у тятеньки покойника при гробе в головах стояла, -
тоже от вас?
- И ее у меня же выменял. Она баронских писем, совсем почти фряжская. Эта много
будет попростее, чем икона вашего ангела, и помоложе, - сказал Герасим Силыч.
- А нет ли у вас иконы святителя Амвросия Медиоланского? - спросила Дуня.
- Такой не имеется, - отвечал Герасим Силыч. - Да едва ли можно такую найти
старинных писем. Сколько годов я по иконной части делишки веду, чуть не всю Россию
изъездил из конца в конец и всего-навсе две только старые иконы Амвросия Медиоланского
видел. А теперь их нет: одну за перстосложение отобрали, другая в пожаре сгорела.
- Мне хоть бы новую, - сказала Дуня.
- В таком разе можно поморским заказать, а не то в Москве на Преображенском, -
ответил Чубалов. - Ежели наскоро требуется, могу в самом близком времени ее получить.
- Сделайте одолжение, - сказала Дуня. - Это самое мое усердное желание иметь икону
святителя Амвросия, - молвила Дуня. - Буду вам очень благодарна.
- Постараюсь, Авдотья Марковна, будьте благонадежны, - сказал
Чубалов.Штилистовая требуется или побольше?
- Чтобы в киотку, что у меня в комнате, поставилась. Снимите мерочку. Хочу, чтоб она
всегда у меня в изголовьях была, - ответила Дуня. - И оклад закажите, пожалуйста,
серебряный, густо позолоченный, а каменья на икону я вам сама выдам.
- Слушаю-с. А к какому времени потребуется? - спросил Чубалов.
- Срока не назначаю, а чем скорее, тем лучше, - ответила Дуня.
- Да ты обещанье, что ли, дала? - спросила Дарья Сергевна.
- Да, обещанье, - потупившись, сухо промолвила Дуня.
С того дня Чубалов стал хозяйствовать в смолокуровском доме. Съездил он на день в
Сосновку и переехал в город со всем книжным скарбом. Иванушку взял с собой.
Устроивши главные дела покойного Марка Данилыча, Чапурин, несмотря на просьбы
новой своей дочки, собрался в путь-дорогу в свои родные леса. Аграфена Петровна с ним же
поехала. Страшно показалось Дуне предстоявшее одиночество, особенно печалила ее разлука с
Груней. К ней теперь привязалась она еще больше, чем прежде, до размолвки.
Уговорились так: к двадцатому дню после кончины Марка Данилыча приедет к Дуне
Патап Максимыч и Аграфена Петровна с детками, и все они пробудут до сорочин. После того
Дуня с Дарьей Сергевной двинутся за Волгу со всеми пожитками.
Никифор между тем приехал и, получив доверенность, на другой же день покатил в Унжу.
За день либо за два до отъезда Патапа Максимыча Дуня спросила у него:
- В векселях, что выданы тятеньке покойнику, не нашлось ли векселей или расписок
купца Поликарпа Андреича Сивкова?
- Есть векселек, - ответил Патап Максимыч. - На нонешней ярманке выдан.
- Велик ли? - спросила Дуня.
- Помнится, тысячи на три, а уплата на будущей Макарьевской, - ответил Патап
Максимыч.
- Дайте мне его, а из счетов, пожалуйста, вычеркните, - сказала Дуня.
- Зачем это, дочка? - ласково и озабоченно спросил у нее Чапурин.
- Так надо мне, - сказала решительно Дуня и другого ответа не дала.
Патап Максимыч пристально посмотрел на нее. А у ней взгляд ни дать ни взять такой же,
каков бывал у Марка Данилыча. И ноздри так же раздуваются, как у него, бывало, когда
делался недоволен, и глаза горят, и хмурое лицо багровеет - вся в отца. "Нет, эту девку
прибрать к рукам мудрено, - подумал Чапурин. - Бедовая!.. Мужа будет на уздечке водить.
На мою покойницу, на голубушку Настю смахивает, только будет покруче ее. А то по всему
Настя, как есть Настя".
Отдал он Дуне вексель Сивкова, и та тотчас же разорвала его пополам.
- Что ты? Что сделала? - вскочивши с места, с изумленьем вскрикнул Патап
Максимыч. - Теперь вексель не годится.
- Знаю, - равнодушно ответила Дуня.
- Зачем же это?
- Долг уплачиваю. Поликарпу Андреичу я должна больше, чем он был тятеньке
должен, - сказала Дуня, переглянувшись с Аграфеной Петровной.
- Как должна? В толк не возьму, - сквозь зубы проговорил недовольный Чапурин. Дуня
не отвечала.
- Тятенька, - вступилась Аграфена Петровна, - вы ведь еще ничего не знаете, как мы с
Дуней от Луповицких уехали. Много было всяких приключений, говорить теперь не стану, сама
когда-нибудь расскажет. Поликарп Андреич да еще один человек и ей и мне много добра
сделали. Будь у меня такие же деньги, как у Дуни, я бы и больше трех тысяч не пожалела. -
Вот оно что! - тихо промолвил Патап Максимыч. - Да что ж вы ничего не расскажите? Три
тысячи деньги ведь немалые, кидать их зря не годится. Может быть, одолжения Сивкова и
десятой доли этих денег не стоят.
- Когда Дуня тебе расскажет все, сам увидишь, что помощь Сивковых стоит больше, -
сказала Аграфена Петровна.
- Так расскажи, Дуня, не утай от второго отца, - ласково молвил стихший Патап
Максимыч.
- После расскажу, после, когда буду у вас в Осиповке, - сказала Дуня,а теперь, видит
бог, не могу.
Язык не поворотится. Знаете, отчего мне хочется покинуть этот город и в нем даже
родительские могилки? Чтобы подальше быть от этих Луповицких, от Фатьянки, от Марьи
Ивановны. Много я от них натерпелась - говорить, так всего не перескажешь.
Навострила Дарья Сергевна уши, услыхавши от Дуни такие слова про Марью Ивановну.
Довольная улыбка озарила лицо ее. Радостно она вокруг посмотрела.
- Как? С Марьей Ивановной рознь у тебя? - промолвила она. - Слава богу! Никогда я
не чаяла в ней толку.
- Все они обманщики, богопротивники! - с горячностью вскликнула Дуня.
- Уж они тебя в поганую свою веру не приводили ль? - спросила Дарья Сергевна. -
Весной, как Марья Ивановна жила у нас, она ведь про какую-то новую веру рассказывала тебе
да расхваливала ее. Я слышала сама из каморки, что возле твоей комнаты. Только что слов ее
тогда понять не могла.
Дуня не дала ответа.
- А ведь я в Фатьянке-то без тебя была, - продолжала Дарья Сергевна.Покойный Марко
Данилыч думал, что ты уж приехала сюда с Марьей Ивановной и, только что воротился с
ярманки, посылал меня за тобой. В Фатьянке мы никого не достучались, а ночь провели в
Миршени у одной вдовы. Она и порассказала нам кое-что про фатьянских. Это, слышь, особая
какая-то вера - фармазонами прозывают тех, кто ее держится. После того и стала я думать:
Марья-то Ивановна не той ли же веры? А вот на днях дошли вести, что фатьянских за ихнюю
противную веру посадили в острог. Туда и дорога безбожным!
Дуня смутилась. Стала жаловаться, что у ней голова разболелась, и ушла с Аграфеной
Петровной в свою спальню.
На возвратном пути Патап Максимыч с Аграфеной Петровной у Колышкиных
остановились. Рады были гостям и Сергей Андреич и Марфа Михайловна.
- Что так долго загостились? - спрашивал Сергей Андреич Патапа Максимыча.
- Схоронили ведь мы Марка-то Данилыча, - отвечал Чапурин.
- Как? - вскликнул Колышкин.
- Когда с Груней мы к нему приехали, был он без языка и только одной рукой владел
немножко. Груня поехала в Рязанскую губернию за дочерью его. И в тот день, как они
воротились, другой удар случился с ним. Так и покончил жизнь.
Подробно рассказал Патап Максимыч, как он ночью застал Корнея возле умиравшего
Смолокурова, рассказал и о распоряженьях своих по делам сироты. Колышкин нашел, что
крестным все сделано было хорошо.
- А в этот раз, как были вы у меня с Аграфеной Петровной, не успел я вам сказать, что на
короткое время я отсюда отлучался. В Казань надобность была съездить. Назад ехал на своем
пароходе. Ехал на тот раз со мной молодой купчик с большим багажом, из Казани на житье
сюда переселяется он. Разговорились мы, вижу и слышу - парень умный и, надо думать,
доброй души, однако, кажется, маленько озорной, кровь-то молодая, видно, еще не совсем
уходилась в нем. И тебя знает он и Аграфену Петровну; знал и покойного Марка Данилыча.
Здесь покамест стоит на квартире, а сам присматривает, где бы домик купить себе.
- Не Самоквасов ли Петр? как величать по отечеству - забыл, - сказал Патап
Максимыч. - Петр-то он, Петр, - в прошлом году на Петров день в Комарове мы именины
его справляли. И Марко Данилыч с нами был тогда.
- Он и есть, - молвил Сергей Андреич. - Петром Степанычем зовут его.
- Ну так, так, Петр Степаныч, - подхватил Патап Максимыч. - А что озорной, так
впрямь озорной. Сколько он в скитах у матерей начудил, так и рассказывать всего не
расскажешь. А голова умная, и точно что доброй души человек. Куролесит, а перейдет время,
остепенится, и, ежели возьмет за себя умную да хорошую жену, чистое золото выйдет из него.
- Частенько у меня бывает, - сказал Колышкин, - да и живет неподалеку. С неделю
назад прибежал он ко мне, бледный такой, расстроенный, и спрашивает, не слыхал ли я чего
про Смолокурова и про его дочь. Я не знал еще ничего и сказать не мог, а он ушел от меня
такой притуплённый, даже слезы, кажется, из глаз выкатились.
- Как бы с ним повидаться? - сказала вошедшая Аграфена Петровна. - Мы довольно с
ним знакомы, в ярманку, бывало, каждый день к мужу в лавку ходил.
- Не придет ли вечерком, давно что-то не бывал, - ответил Колышкин. - А не придет,
спосылать можно.
- Пожалуйста, Сергей Андреич, спосылайте. Мне непременно хочется с ним повидаться.
- Можно и послать, - молвил Колышкин. И тотчас же послал за Самоквасовым. И
записку написал на случай, если бы посланный не застал его. Приписал, что теперь у него
Патап Максимыч с Аграфеной Петровной и что на другой день уезжают они в свои леса за
Волгу. Прибавил также, что Марко Данилыч приказал долго жить.
Не застал посланный Петра Степаныча, куда-то по делам он уехал. Записку Сергея
Андреича оставил.
К вечернему чаю Самоквасов пришел к Колышкиным. Его радушно встретили, и Патап
Максимыч вскоре обратился к нему:
- Давненько, Петр Степаныч, мы не видались. Как твое дело с дядей? Покончил ли?
- Слава богу, покончил. Поделились, - отвечал Самоквасов.
- Как же? - спросил Чапурин. - Чем решили?
- Не мы решали, суд порешил, - сказал Самоквасов. - Я получил свое, хоть не без
хлопот, надо было выручать присужденное наследство. И надоела же мне эта Казань после
этого, хоть и родина, а век бы не видать ее. Сюда на житье переехал, здесь хочу устроиться.
- И дело, - молвил Патап Максимыч. - Хорошо придумано. На новом месте и новая
жизнь пойдет. А сколько с дяди-то пришлось?
- Половина, что после дедушки осталось. На двести тысяч, - ответил Самоквасов.
- С таким капиталом можно повести дела, - молвил Чапурин.Переписывайся в здешние
купцы да заводи торги. Только чур не шалопайничать - по скитам ради озорства не ездить, не
повесничать там. Пора остепениться, любезный Петр Степаныч. А то и не увидишь, как
дедушкины двести тысяч вылетят в трубу.
- Что было, то прошло, да и быльем поросло, - с глубоким вздохом промолвил Петр
Степаныч. - Был молод, был неразумен, молодая кровь бурлила, а теперь уж я не тот, -
укатали сивку крутые горки. Как оглянешься назад да вспомнишь про прежнее беспутное
время, самому покажется, что, опричь глупостей, до сей поры ничего в моей жизни не было.
- Ожениться бы тебе, Петр Степаныч. С хорошей женой и сам бы ты был хороший
человек, - сказал Патап Максимыч. - Годков-то уж тебе не мало, из подростков вышел, -
право, не пора ли? От дяди отделился, имеешь теперь свой капитал, рожна, что ли, тебе еще?
Аль в скиты тянет с белицами да с молоденькими старицами валандаться?
- Что мне скиты? Пропадай они пропадом, и ухом не поведу, - сказал Петр
Степаныч. - Дядя каждый год меня с милостиной туда посылал, не своей охотой ездил я на
Керженец. Теперь то время прошло.
- Толкуй! Знаем и мы кой-чего понемножку, - сказал Патап Максимыч.Никому спуску
не давал. Хоть Фленушку взять, сестрицы моей воспитанницу. Валандался ведь с ней? Ну,
скажи правду-матку как есть начистоту. И лукаво поглядел на Петра Степаныча.
- В скитах да и везде в ваших лесах много сплеток плетут, Патап Максимыч, - ответил
Самоквасов. - А если что и было, так я теперь ото всяких обителей отшатился. Пропадай они
совсем.
Все примолкли. Спустя немногое время Колышкин спросил Петра Степаныча:
- Домика не присмотрели ль?
- Нет, - тоскливо ответил Самоквасов. - Да и на что мне дом, как порассудить
хорошенько. Истратишься на него, а после с рук не сбудешь... А где мне еще придется жить,
сам покуда не знаю. В Москве ли, в Питере ли, или у черта на куличках где-нибудь...
- А ты, парень, не черкайся (Не поминай черта.), коли говоришь про хорошее дело, -
внушительно сказал ему Патап Максимыч. - Зачем супротивного поминать? Говорю тебе -
женись. Поверь, совсем тогда другая жизнь у тебя будет.
- И рад бы жениться, да жениться как? - молвил Петр Степаныч. - Нет ли у вас на
примете подходящей невесты, я бы со всяким удовольствием.
- Сваха, что ль, я тебе? - засмеялся Чапурин. - Сам ищи, дело-то будет вернее.
Под эти слова еще человека два к Колышкину в гости пришли, оба пароходные. Петр
Степаныч ни того, ни другого не знал. Завязался у них разговор о погоде, стали разбирать
приметы и судить по ним, когда на Волге начнутся заморозки и наступит конец пароходству.
Марфа Михайловна вышла по хозяйству. Улучив минуту, Аграфена Петровна кивнула головой
Самоквасову, а сама вышла в соседнюю комнату; он за нею пошел.
- Садитесь-ко возле меня, Петр Степаныч, - указывая на кресло, сказала она. Он сел,
Аграфена Петровна продолжала:
- А я ведь далеко за Дуней ездила, в Рязанскую губернию. И только что воротилась, в
первую же ночь Марка Данилыча не стало.
- Слышал я давеча утром, тамошние торговцы сказывали, - молвил Петр Степаныч. -
Она что?
- Известно что. Плачет, и утешить ее невозможно, - ответила Аграфена Петровна. -
Вот я сама всего девяти годков была, как померли у меня батюшка с матушкой и осталась я
одна в чужом, незнакомом городе... Мала была и неразумна, а до сих пор сердце кровью
обливается, как вспомнишь, как плакала я у ворот Мартыновской больницы... И послал мне
тогда бог милосердого человека - тятеньку Патапа Максимыча. И была я у него и до сих пор
осталась как родная дочь... А у Дунюшки кто заступа?..
Где покровитель? Одна-одинешенька, что в поле головешка... Дарья Сергевна при ней, да
что ж она может? Нашлось в бумагах покойника, что брат не утонул в море, а больше двадцати
годов у бусурман в полону живет - выкупают его теперь. Да ежели и вынесет его бог на
русскую землю... Какой же он защитник племянницы? Изживши век середи бусурманов,
пожалуй, и порядки-то русские все перезабыл. Трудно Дуне, трудно бедняжке.
Денег хоть и много после отца ей досталось - больше миллиона, да ведь не в деньгах
людское счастье, а в близком, добром человеке. Пройдут сорочины, приедет она с Дарьей
Сергевной за Волгу, у меня поживет, у тятеньки Патапа Максимыча погостит, а после того как
устроится, один господь ведает. Не раз об этом я с ней заговаривала, только она и речей не
разводит: "Во всем, говорит, полагаюсь на власть божию".
Печально повесивши голову, ни слова не сказал Самоквасов Аграфене Петровне. Лишь
минуты через две тихо и робко спросил он:
- Обо мне не было речи?
- Были речи, Петр Степаныч, были. Не один раз заходили,-отвечала Аграфена
Петровна. - Да вы прежде скажите-ка мне по душе да по совести - миллиона, что ли, ее вам
хочется?
- Что мне миллион! - горячо вскликнул Петр Степаныч. - На что он мне? Теперь у
меня у самого денег за глаза - на жизнь хватит, еще, пожалуй, останется. По ней изболело
сердце, а не по деньгам, по ней по самой... Вам все ведь известно, Аграфена Петровна, -
помните, что говорил я вам в Вихореве?
- Помню. Это было чуть ли не накануне того дня, как в Комаров вы поехали, к матери
Филагрии, что ли, - с усмешкой сказала Аграфена Петровна,
- Издали даже не видал ее, - пылко ответил Петр Степаныч. - Что она мне? Ну было,
что было прежде, то было, а теперича нет ничего.
- Зачем же вы тогда уехали от нас?
- С тоски, Аграфена Петровна, с одной только тоски, - отвечал Самоквасов. -
Опротивел мне божий свет, во всем я отчаялся. "Дай, подумал я, съезжу в Комаров, там много
знакомых. Не размыкаю ли с ними кручину". Однако напрасно ездил. Хоть бы словечко кто
мне по душе сказал. Все только говорили, что очень я пе
...Закладка в соц.сетях
