Жанр: Классика
На горах 2
...овенные
люди, язычники, в проявлениях духа видят либо глупость, либо юродство, либо даже
кощунство и богохульство, кликушами божьих людей называют, икотниками да икотницами,
даже бесноватыми
(Кликуши, на северо-востоке икотницы - люди, одержимые особого рода падучей
болезнью, в припадках которой теряется сознание и больная (у мужчин эта болезнь бывает
чрезвычайно редко) в корчах и судорогах беспрестанно икает либо кричит звериными
голосами, изрыгая брань, ругательства и даже богохульство. Народ приписывает эту болезнь
напуску от злых колдунов. Сами кликуши всегда почти выкликают, что такой-то испортил их.
Считая эту нервную болезнь, истерику в самой сильной степени, за притворство, пробовали
лечить баб розгами, иным это лекарство помогало, но в большей части случаев сводило
больных в могилу.).
Когда явишься ты в среде малого стада, в сонме племени нового израиля, и божьи люди
станут молиться на твоих глазах истинной молитвой, не подумаешь ли ты по-язычески, не
скажешь ли в сердце своем: "Зачем они хлопают так неистово в ладоши, зачем громко кричат
странными голосами?.."
А когда услышишь вдохновенные, непонятные тебе речи, не скажешь ли: "Безумие это,
сумасбродство"?.. Мало того - не скажешь ли ты самой себе: "Это кощунство". Так всегда
говорит про божьих людей слепой и глухой языческий мир, так, пожалуй, скажешь и ты,
потому что ты язычница.
- Зачем же, однако, на молитве хлопать в ладоши? - с удивленьем спросила Дуня. -
По-моему, это нехорошо. Так не водится.
- Псалтырь читывала? - спросила Варенька.
- Как же не читать? Училась по псалтырю. Чуть не весь знаю наизусть,ответила Дуня.
- Помнишь: "Восплещите руками, воскликните богу..." А дальше: "Взыде бог во
воскликновении", - сказала Варенька.
- Псалом сорок шестой, в конец о сынех Кореовых, - промолвила Дуня и смолкла.
- Оттого люди божьи и плещут руками. Царь-пророк их тому научил. И восклицают они
громкими радостными голосами хвалебные песни, - сказала Варенька. - То не забудь, что
сам бог ходит при восклицаниях и в гласе трубном, то есть с пением, с музыкой. Тебе
покажется это соблазнительным, потому что привыкла ты к мертвому богопочтению. У вас
только поклоны да поклоны. Знай одну спину гнуть - и будешь спасен... Так ведь по-вашему?
А у божьих людей не так, у них все тело, все члены его поклоны бьют. А когда увидишь, как
это делается, - непременно соблазнишься...
- Что ж это за поклоны всем телом? - с напряженным вниманьем спросила у Вареньки
Дуня.
- С первого взгляда похожи они на скачку, на пляску, на языческие хороводы, -
ответила Варенька. - И если бы увидал язычник святое "радение" людей божьих, их,
непременно назвал бы его неистовым скаканьем, богопротивною пляской. Но это "радение" к
богу. Сказано: "Вселюся в них и похожду" - и вот, когда вселится он в людей своих, тогда и
ходит в них. Божьи люди в восторге тогда пребывают, все забывают, землю покидают, в
небесах пребывают.
- Как же это можно плясать на молитве? - сказала совсем изумленная Дуня. - Ведь это
грех... Подумать так страшно...
- Службу на Пасху знаешь? - спросила Варенька. - Всю наизусть,ответила Дуня.
- "Богоотец убо Давид пред сенным ковчегом скакаше, играя..." - помнишь? -
спросила Варенька.
- Помню, - тихо в раздумье ответила Дуня.
- А в писании читала, как царь Давид плясал перед господом? - спросила Варенька.
- Что-то не помню, - ответила Дуня.
- Шел он в Иерусалим с кивотом божиим, скакал перед ним и играл. Мельхола, дочь
Саулова, как язычница, над ним насмехалась, а он ей сказал: "Буду играть и плясать перед
господом" (II. Царств., гл. 6.). Теперь он в райских светлицах препрославлен, а она в адских
муках томится, во власти божия врага.
Не отвечала Дуня. Поражена была она словами Вареньки. Та продолжала:
- Увидишь людей божьих, и мужчин и женщин вместе, в одних белых рубашках, с
пальмами в руках - и тоже соблазнишься?.. А между тем тут тайна. Почему святых, праведных
зовут "людьми божьими"? Потому что запечатлены они печатью бога живого.
- Об этом я в книге госпожи Гион читала, - молвила Дуня (Госпожа Гион. "Изъяснение
на апокалипсис". Москва, 1821,).
- Ну да, - подтвердила Варенька, - и в апокалипсисе тоже есть. Там сказано: "Вот
множество людей ото всех племен стоят пред престолом и пред агнцем в белых одеждах с
пальмовыми ветками в руках и восклицают громким голосом..." (Апокалипсис, гл. 7.) Потому
люди божьи и "радеют" господу в белых одеждах с пальмами в руках... Конечно, не везде
можно достать пальм - а у нас вот их целая теплица для того заведена. По другим местам
вместо пальм вербы держат в руках, либо зеленые ветви от какого-нибудь дерева, не то белые
платки либо жгутики... Вот отчего люди божьи молятся в одних белых рубашках... А тебе,
пожалуй, и это за соблазн покажется. Не отвечала Дуня, погрузившись в сильное раздумье.
- А когда услышишь, что восклицают в то время божьи люди, какие слова говорят и
поют они - соблазнишься, непременно соблазнишься, - продолжала Варенька.
- Что ж такое они восклицают? - пытливым взором глядя на Вареньку, спросила Дуня.
- Они поют, - сказала Варенька. - Поют "песнь нову", и, кроме их, никто не может
научиться ее петь, - прибавила она после короткого молчанья. - Певцы те искуплены, они
первенцы богу и агнцу... В устах их нет лукавства... Непорочны они пред божьим престолом...
На них печать божия (Апокалипсис, гл. 7.).
- То же читала я в книге госпожи Гион, - сказала Дуня. - Я бы, кажется, услыхавши
такую песню, слушала ее не наслушалась.
- А все-таки она бы соблазнила тебя, - ответила Варенька, устремляя пристальный взор
на Дуню. - Не забывай, милый друг, что ты еще пока язычница и что враг имеет над тобой
полную власть. Он-то и вложит в твою душу нечистый помысл, он-то и скажет тебе, что "новая
песня" - безумие... Но помни всегда, всегда помни, моя милая, желанная, что "безумное
божие премудрей человеческой мудрости". Что, если услышишь ты в собранье божьих людей
не тот напев, к которому привыкла в своих часовнях? Услышишь, что новые песни поются на
голос мирских песен - хороводных, например, или таких, что пьяные мужики поют на
гуляньях, либо крестьянские девки на посиделках, иной раз плясовую даже услышишь?
- Зачем же так петь? - в сильном смущенье спросила Дуня. - Разве нельзя петь как
следует?
- Можно бы, - ответила Варенька. - Очень бы можно, ежели бы новую песню пели,
как у вас, бездушные кимвалы бряцающие. Но ведь на раденьях людей божьих не сами они
поют, не своей волей, не своим хотеньем; дух, живущий в них, и слова песен, и напев им
внушает... Опять-таки прежнее тебе скажу, не знаю уж в который раз, помни слова писания:
"Безумное божие премудрей человеческой мудрости"... Да, во всем, во всем у людей божьих
для языческого греховного мира тайна великая. Люди божьи ежечасно славят творца, что дал
им познать его тайны, - прибавила Варенька. - Утаил он тайны от премудрых и разумных,
открыл младенцам своим неразумным!
- Какие ж это песни? Ты знаешь какую-нибудь? - спросила Дуня.
- Знаю, но далёко не все, - ответила Варенька. - Песен много - на каждом почти
собранье новая бывает, и не одна, а сколько дух святой захочет, столько и дает их. Ведь это не
то, что у язычников по тысяче лет одно и то же поется. Прислушались, и в старых песнях
смысла не понимают. А и те песни святы, потому что в свое время и они внушены были духом
же святым. У божьих людей новые песни поются по наитию духа, и никто не может навыкнуть
петь эти песни, как сказано в писании... Но есть и старые песни, такие, что давно певались
пророками и теперь по церквам и по вашим скитским часовням поются. Их тоже поют на
собраньях люди, познавшие "тайну сокровенную".
- Если можно, богом тебя прошу, Варенька, спой какую-нибудь новую песню, -
просила Дуня, крепко сжимая Вареньку в объятьях.
Немножко призадумалась Варенька, сказала, наконец:
- Изволь, так и быть, спою одну, но смотри, наблюдай за собой - не посеял бы враг
соблазна в твоем сердце.
- Нет, Варенька, нет. Не мне, самому богу поверь, что не соблазнюсь. Пой, Варенька,
пой, - со страстным увлеченьем говорила Дуня. А сама так и млеет, так и дрожит всем телом.
Помолчала Варенька, потом ясным чистым голосом запела:
Бога человекам невозможно видети,
На него ж не смеют чины ангельские взирати.
- Да это и у нас поется, - сказала Дуня. - Напев только не тот. У нас этот тропарь
поют на глас шестый. Не слыхала Варенька слов Дуни. Громче и громче раздавалась ее песня в
теплице под сенью длнннолистных пальм.
Тобою, пречиста, дева благодатна,
К нам господь явился в плоти человека.
Люди не познали, что бог с ними ходит.
Над ним надругались - вины не сыскали,
Все не знали в злобе, что тебе сказати,
Рученьки пречисты велели связати,
На тебя плевали, венец накладали.
Отвели к Пилату, чтоб велел распяти,
А ты милосердый, терпеливый агнец,
Грех со всех снимаешь, к отцу воздыхаешь:
"Отпусти им, отче, - творят, что не ведят",
Благообразный Иосиф упросил Пилата
С древа тело сняти, пеленой обвити,
На тебя глядевши, стал он слезы лити,
И во гробе нове положил, покрывши,
Зарыл тело в землю, камень положивши.
- Это псальма, - сказала Дуня. - Не эту самую, а другие такие же у нас по скитам
поют, не в часовне только, а в келарне, либо в келье у какой-нибудь матери, где девицы на
поседки сбираются.
Не отвечала Варенька. Она уж пришла в восторг и, не слушая Дуни, продолжала:
Ныне наш спаситель просит отпущенья;
Плачем и рыдаем, на страды взираем -
Сокати святый дух царствовать на землю!..
Повелел спаситель - вам врагам прощати,
Пойдем же мы в царствие тесною дорогой,
Царие и князи, богаты и нищи,
Всех ты, наш родитель, зовешь к своей пище,
Придет пора-время - все к тебе слетимся,
На тебя, наш пастырь, тогда наглядимся,
От пакостна тела борют здесь нас страсти,
Ты, господь всесильный, дай нам не отпасти,
Дай ты, царь небесный, веру и надежду,
Одень наши души в небесны одежды,
В путь узкий, прискорбный идем - помогай нам!
Злые духи тати ищут нас предати,
Идут в путь просторный - над нами хохочут,
Пышность, лесть и гордость удалить не хочут,
Злого князя мира мы не устрашимся,
Всегда друг ко другу, как птицы, слетимся...
Что же нам здесь, други, на земле делити?
У нас един пастырь, а мы его овцы.
Силен всем нам дати, силен и отняти,
Мы его не видим, а глас его слышим:
"Заповедь блюдите, в любви все ходите,
Во Христово имя везде собирайтесь.
Хоть вас и погонят - вы не отпирайтесь",
У пламя вы, други, стойте, не озябьте,
Надо утешати батюшку родного,
Агнца дорогого, сына всеблагого,
Авось наш спаситель до нас умилится,
В наших сокрушенных сердцах изволит явиться,
С нами вместе будет, покажет все лести,
Наших сил не станет тайну всю познати,
Надо крепким быти и всегда молиться,
Тогда и злодей всяк от нас удалится*. * Эта хлыстовская песня тоже принадлежит одному
из участников общества Татариновой.
Пропев "новую песнь", Варенька склонилась на диванчик и долго оставалась в забытьи.
Слезы орошали бледные ее ланиты. Молчала Дуня, перебирая складки передника, и она
погрузилась в какое-то особенное состояние духа, не то забытье, не то дремоту... Когда,
наконец, Варенька пришла в себя, она спросила у нее:
- А в собраниях ваших крестятся ли?
- Как же можно без креста? - чуть слышно, слабым голосом проговорила Варенька. -
Но ты и тут, пожалуй, соблазнишься, увидавши, как божьи люди крестятся. - прибавила она.
- Неужели щепотью? - тревожно спросила Дуня.
- Нет. Крестятся больше двумя перстами, но не одной рукой, а обеими,отвечала
Варенька.
- Как обеими руками? Да разве это можно? - вскликнула Дуня.
- А что такое значит крестное знаменье на молитве? Что такое значит самая молитва? -
спросила Варенька.
- Кто ж не знает этого? - слегка улыбнувшись, молвила Дуня. - Молиться - значит
молитвы читать, у бога милости просить.
- Молитва - возношение души к богу, - прервала ее Варенька. - Молитва - полет
души от грешной земли к праведному небу, от юдоли плача к неприступному престолу
господню. Так али нет?
- Конечно, - тихо ответила Дуня.
- А крестное знаменье что значит в этом полете? - спросила Варенька
- Не знаю, как тебе сказать...- в недоуменье ответила Дуня. - А как по-твоему?
- В полете к небу, паренье к огнезрачному престолу творца крестное знаменье крылья
означает, - сказала Варенька.
- Да, и я, не помню, где-то об этом читала, - сказала Дуня. - Не в тех книгах, что
Марья Ивановна советовала читать, а в отеческих... В "Цветнике" в каком-то или в
"Торжественнике" - не припомню. Еще бывши в скиту, читала об этом.
- Ну хорошо, - молвила Варенька. - А где ж ты видала, чтобы птица летала одним
крылом? Понимаешь теперь, почему божьи люди крестятся обеими руками?
Призадумалась Дуня. После короткого молчанья спросила она:
- Когда ж я увижу все это?
- Скоро, - молвила Варенька. - Твердо ли только решилась вступить на путь
праведных?
- Целый год об этом только и думаю, - с увлеченьем ответила Дуня.Сердцем жажду,
душой алчу, умом горю, внутреннее чувство устремляет меня к исканию истины, - говорила
она языком знакомых ей мистических книг.
- А знаешь ли, как горька и тяжела, как полна скорбей и лишений жизнь божия
человека? - сказала Варенька. - Тесный путь, тернистый путь избираешь ты... Совладаешь
ли с собой, устоишь ли против козней врага?.. А ведь он ополчится на тебя всей силой, только
бы сбить тебя с пути праведных, только бы увлечь в подвластный ему мир, исполненный грехов
и суеты...
- Не послушаю я наветов диавола...- начала было Дуня, но порывистым движеньем
Варенька крепко схватила ее за руку.
- Не поминай, не поминай погибельного имени!.. - оторопелым от страха голосом она
закричала. - Одно ему имя - враг. Нет другого имени. Станешь его именами уста свои
сквернить, душу осквернишь - не видать тогда тебе праведных, не слыхать ни "новой песни",
ни "живого слова".
Смутилась Дуня, но, оправившись, сказала:
- Не знала я этого хорошенько.
- То-то, смотри, - молвила Варенька. - Не только не называй его, даже в мыслях не
держи скверных имен его. Не то станет он в твоей душе сеять соблазны. Возбудит подозренье и
недоверие... Будешь тогда навеки лишена ангельских лобзаний.
- Это что за ангельские лобзанья? - с живым любопытством спросила Дуня.
- Взаимные поцелуи божьих людей на собраниях. Эти лобзанья - великая тайна, -
ответила Варенька.
- Как? И с мужчинами целоваться? - с испугом вскрикнула Дуня.
- У божьих людей, как у ангелов - нет ни мужчин, ни женщин, - сказала Варенька.
- Все-таки стыдно, - вся зардевшись, промолвила Дуня.
- Видишь ли? Враг-от не дремлет. Едва сошло с языка твоего прескверное его имя, он уж
тут, он уж тотчас к тебе с соблазном подъехал, - сказала Варенька. - Люди божьи, друг
милый, живут не по-вашему, не по-язычески. Они живут в боге, в них вселена благодать,
мирским людям недоступная. Нет у них приличий, нет запрещений, ни закона нет, ни власти,
опричь воли божией. И греха у них нет, потому что они умертвили его в себе. Все они братья и
сестры одного святого семейства, живут в чистоте небесной, в ангельской свободе. В их
поцелуях ни стыда нет, ни соблазна, ничего нет дурного. Ангельские лобзанья - славословие
бога. Великая в них тайна. К духовному супругу ведут они.
- Скажи мне, Варенька, пожалуйста, что это такое "духовный супруг"? - с живостью
спросила Дуня. - Слыхала я об нем от Марьи Ивановны и в книгах тоже попадалось, но не
могу ясно понять, что это такое...
- О! еще шагу не ступивши по правому пути, ты уж захотела проникнуть в одну из
самых сокровеннейших тайн, - улыбаясь, сказала Варенька. - Но так как ты хорошо
подготовлена, то можно перед тобой хоть немножко приподнять завесу этого таинства. Видишь
ли - один человек не совершен. Сам бог сказал: "Не добро быть человеку единому" - и
создал Еву для Адама. Это было еще до греха праотцев. Первые супруги, созданные богом,
были "духовные супруги", на всю вечность супруги. Грех, внушенный им от врага, все изменил
в них. С тех пор супружество стало только временным, на одну лишь земную жизнь. Со
смертью одного супруга обыкновенному плотскому, языческому браку конец, он не может
продолжаться на веки вечные. А между людьми, умертвившими в себе грех и ветхого Адама,
заключается такое духовное супружество, в каком праотцы жили в раю. Духовное супружество
бессмертно, как человеческая душа. Оно не разрывается при освобождении души из созданной
врагом темницы смертью, - смертью, как зовете вы, язычники, освобождение души от
вражеских уз и плачете притом и рыдаете. А люди божьи смерти праведника радуются -
потому что освободил его господь, вывел из смрадной темницы тела, созданного врагом...
Поняла?
- Кажется, немного понимаю, - думчиво ответила Дуня. - Но как же вступают в эти
духовные супружества?
- Разумеется, они не так совершаются, как браки язычников, - ответила Варенька. -
Нет ни предложений, ни сватовства, никаких обрядов. Нет даже выбора. Сам дух указывает,
кому надо соединиться, кому из двух составить одно. Тут тайна великая!.. Знаю я ее, испытала,
но теперь больше того, что сказала, тебе открыть не могу.
Весь день после этого разговора Дуня была сама не своя. Много думала она о том, что
узнала от Вареньки, мысли роились у ней, голова кругом шла. Почти до исступленья дошедшая
восторженность овладела ею.
Меж тем Варенька рассказала Луповицким и Марье Ивановне о разговоре с Дуней.
Вовлеченную в сети девушку на весь вечер оставили в покое одну - пусть ее думает и
надумается.
- Кажется, овечка на пажить готова, - сказала Варвара Петровна. - Когда ее приведем?
- До привода надо ей побывать на соборе, - сказал Николай Александрыч.Да и не все
вдруг обнаруживать.
- Кажется, завтра и Лукерьюшка из Маркова в богадельню придет,сказала Варвара
Петровна. - Надо и ее уговорить. Кажется, в ней много и силы и духа.
У Варвары Петровны было большое хозяйство - скотный двор, тонкорунные овцы,
огромный птичник, обширные, прекрасно возделанные огороды, а за садом возле рощи вековых
густолиственных лип большая пасека.
Все было в таком порядке, что из соседей, кто ни взглянет, всяк позавидует. Полевое
хозяйство в Луповицах также шло на славу, хоть и велось старинным трехпольным порядком и
не было заведено хитрых заморских машин. Оба брата редко-редко, бывало, когда выедут в
поле или на ригу, а меж тем ни у кого так хорошо хлеб не родится, хоть земля была и не лучше
соседской. На садовые плоды тоже никогда почти не бывало неурожая, в реке и в озерах рыбы
налавливалось чуть ли не больше, чем в целом уезде, о лесных порубках, потравах, прорывах
мельничных плотин и слухов не бывало. Народ в имении Луповицких был хоть не богат, но
достаточен. Все были богомольны, каждый праздник в церкви яблоку бывало негде упасть,
воровства и пьянства почти вовсе не было, убийств и драк никогда. И ни малейшей от господ
строгости. Все мужики, жены и дочери их барской грозы никогда не видывали, даже сурового
слова от них не слыхивали. Луповицкие считали крепостных своих за равных себе по
человечеству и, говоря с ними, звали их Иванушкой да Романушкой, Харламушкой да
Егорушкой, а баб и девок - Маланьюшкой, Оленушкой, Катеринушкой (Хлысты своих и тех
из непосвященных, что по общественному положению ниже их, всегда зовут ласкательными
полуименами.).
Завидовали Луповицким соседи и не могли придумать, отчего у них все спорится. Сами
летом они каждый день с утра до ночи в поле, за всякой безделицей следят зорко, каждое
яблоко у них на перечете, а все ровно ветром метется - нейдет в прок, да и полно. И народ
совсем иной у них, чем у Луповицких, избаловался донельзя, воров не оберешься, пьяниц не
перечтешь, лень, нищета в каждом доме. А, кажется, все держится строго - всякая вина
виновата. "Тут не без колдовства, - говаривали соседи про Луповицких, - отец, был
фармазоном, зато на старости лет и в монастырь попал грехи замаливать. А что фармазонство,
что чернокнижье - одно и то же. Пошло от колдуна Брюса и досель не переводится, проклятое.
Сынки по стопам родителя пошли, яблочко недалеко от яблони падает, такие же фармазоны. С
бесами знаются. Чему ж тут дивиться, что им удается все? Сатана на послугах - а такого
работника не всякий наймет... Зато каково-то будет им, как на том свете очутятся в лапах у
теперешних работников! Другую песню запоют!" То особенно досадно было соседям, что
Луповицкие при таком состоянии отшельниками живут - ни псарни, ни отъезжих полей, ни
картежной игры, ни безумной гульбы, ни попоек. Два-три раза в году зададут обед - и баста, а
сами ни к кому ни ногой... Как ни досадовали соседушки, как ни честили они Луповицких, а
ихних обедов не пропускали. Хоть и противно было Луповицким, а все-таки сзывали они
изредка соседей на кормежку - иначе нельзя, не покормишь - как раз беду накачают.
Рано поутру осмотрев хозяйство, Варвара Петровна с пасеки пошла в богадельню.
Устроенная ею женская богадельня стояла в самом отдаленном углу сада и была обсажена
кругом густым вишеньем. Только крыша виднелась из-за кустов, а окна совсем были закрыты
вишневыми деревьями, оттого в комнатах даже и в летние дни был постоянный сумрак. Одна
комната была во всю длину дома, и в ней, как в крестьянских избах, вдоль стен стояли скамьи.
В переднем углу, как водится, киот с образами, рядом на стене "Распятие плоти"
("Распятие плоти" - печатная мистическая картина, в особенности любимая хлыстами.
Изображается распятый на кресте монах с замком на устах, с открытым сердцем в груди, в
руках у него чаша с пламенем, а по сторонам диавол и мир, в виде вооруженного человека с
турецкой чалмой на голове, стреляющего из лука в монаха, от его рта лента, на ней написано:
"Сниди со креста". В Чернухинском ските на Керженце (поповщинского толка) было такое
изображение, писанное на доске; оно стояло в часовне в виде местной иконы.), "Сошествие
благодати" ("Излияние благодати" рисуется красками от руки, оно изображает отрока в белой
рубашке с поднятыми к небу руками и очами. В небесах изображен окруженный ангелами
святой дух в виде голубя, изливающий на отрока благодать в виде сияния и огненных языков.)
и два портрета каких-то истощенных бледноликих людей. Комната эта называлась "столовою",
хоть в ней ни посуды, ни других домашних вещей не было видно. Сзади столовой, от конца
дома до другого, был коридор, а из него двери в темные кельи. Их было семь, и в каждой жило
по женщине. К богадельне примыкала пристройка, там была стряпущая, еще три кельи и
множество чуланов.
Войдя в столовую, Варвара Петровна села у окна, и к ней медленным шагом одна за
другою подошли семь женщин. Все были одеты в черные сарафаны и повязаны черными
платками. Ни серег, ни даже медных пуговиц, обыкновенно пришиваемых к бабьим сарафанам,
ни у которой не было. Четыре женщины были пожилые, три помоложе, одной по виду и
двадцати лет еще нельзя было дать. У всех в лице ни кровинки, глаза тусклые, безжизненные,
не было видно в них ни малейшего оживленья. Ровно мертвецы из своих могил пришли на
поклон к Варваре Петровне.
Одна за другой подходя к барыне, они с ней целовались.
- Здравствуй, сестрица, - обращалась к каждой из них Варвара Петровна.
- Здравствуй, Варварушка, - каждая ей отвечала. Затем уселись на скамьях по ту и
другую сторону от Варвары Петровны.
- Ну что, Матренушка, как тебя государь святой дух милует? - обратилась Варвара
Петровна к сидевшей возле нее старушке.
- Милует, Варварушка, милует. В нем, государе, каждый день пребываю. Велика
милость, голубушка, велика благодать! - поникнув головой, отвечала старушка.
- Что дочка твоя духовная? - спросила Варвара Петровна, с ласковой улыбкой взглянув
на севшую одаль молоденькую девушку.
- Приобыкает, Варварушка, приобыкает помаленьку, другиня моя,отвечала
Матренушка. - Нельзя вдруг - не сразу благодать-то дается... А скоро можно будет ее и к
"приводу", - шепотом примолвила Матренушка, наклонясь к уху Варвары Петровны. -
Совсем на пути, хоть сейчас во "святой круг" (Нечто вроде хоровода пляшущих или
вертящихся хлыстов.), родимая.
- Доброе дело, спасённое дело, Матренушка, - отвечала Варвара Петровна. - Приведет
господь, так дён этак через десять, что ли, разом двух приведем.
- Еще-то кого? - спросила Матренушка.
- А ту девицу, что гостит у нас, - сказала Варвара Петровна. - С Волги, купеческая
дочь, молоденькая, еще двадцати годов не будет, а уж во многом искусилась, знает даже
кой-что и про "тайну сокровенную".
- Не та ли, что с Марьюшкой приехала? - спросила Матренушка.
- Та самая, - ответила Варвара Петровна. - Сам Николаюшка долго к ней
приглядывался и говорит: велик будет сосуд.
- Хорошее дело, Варварушка, дело хорошее, - сказала Матренушка. - А родители-то
ее? Тоже пойдут по правому пути?
- Не пойдут, - отвечала Варвара Петровна. - Матери у ней нет, только отец. Сама-то я
его не знаю, а сестрица Марьюшка довольно знает - прежде он был ихним алымовским
крепостным. Старовер. Да это бы ничего - мало ль староверов на праведном пути пребывает,
человек-то не такой, чтобы к божьим людям подходил. Ему бог - карман, вера в наживе.
Стропотен и к тому же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к кому, опричь
дочери, любви нет у него.
Под эти слова растворилась дверь, и в столовую вошла молодая крестьянская девушка,
босая и бедно одетая. Истасканная понева из ватулы и синяя крашенинная занавеска
(Понева в Рязанской, Тамбовской, Тульской, а отчасти и в Курской губерниях - юбка из
трех разнополосных полотнищ. Ватула или ватола - самая грубая деревенская ткань в
Рязанской, Тамбовской и Воронежской губерниях. Основа ватулы из самой толстой пряжи,
уток - из скрученных льняных охлопков. Идет больше на покрышку возов, на подстилку и на
одеяла. То же самое, что рядном или веретьем по другим местам зовется. Занавеска - передник
с лифом и рукавами. Иногда, особенно у бедных, она прикрывает только зад и бока женщины.)
были у ней заплатаны разноцветными лоскутками. В одной руке держала она лукошк
...Закладка в соц.сетях
