Жанр: Классика
Запечатленный ангел
... а совсем не то, что кочка. Мы длинных цыбов,
точно, не уважаем, а любим, чтобы женщина стояла не на долгих ножках, да
на крепоньких, чтоб она не путалась, а как шарок всюду каталась и
поспевала, а цыбастенькая побежит да спотыкнется. Змиевидная тонина у нас
тоже не уважается, а требуется, чтобы женщина была из себя понедристее и с
пазушкой, потому оно хотя это и не так фигурно, да зато материнство в ней
обозначается, лобочки в нашей настоящей чисто русской женской породе хоть
потельнее, помясистее, а зато в этом мягком добочке веселости и привета
больше. То же и насчет носика: у наших носики не горбылем, а все будто
пипочкой, но этакая пипочка, она, как вам угодно, в семейном быту гораздо
благоуветливее, чем сухой, гордый нос. А особливо бровь, бровь в лице вид
открывает, и потому надо, чтобы бровочки у женщины не супились, а были
пооткрытнее, дужкою, ибо к таковой женщине и заговорить человеку
повадливее, и совсем она иное на всякого, к дому располагающее впечатление
имеет. Но нынешний вкус, разумеется, от этого доброго типа отстал и
одобряет в женском поле воздушную эфемерность, но только это совершенно
напрасно. Однако позвольте, я вижу, мы уже не про то заговорили. Я лучше
продолжать буду.
Наш Пимен, как суетившийся человек, видит, что мы, проводив гостью,
стали на нее критику произносить, и говорит:
"Чего вы? она добрая".
А мы отвечаем: какая, мол, она добрая, когда у нее добра в обличье нет,
но бог там с нею: какая она есть, такая и будь, мы уже рады были, что ее
выпроводили, и взялись скорей ладаном курить, чтоб ее и духом у нас не
пахло.
После сего мы вымели от гостюшкиных следков горенку; заменные образа
опять на их место за перегородку в коробья уклали, а оттуда достали свои
настоящие иконы; разместили их по тяблам, как было по-старому, покропили
их святою водой; положили начал и пошли каждый куда ему следовало на
ночной покой, но только бог весть отчего и зачем всем что-то в ту ночь не
спалось, и было как будто жутко и неспокойно.
6
- Утром пошли мы все на работу и делаем свое дело, а Луки Кирилова нет.
Это, судя по его аккуратности, было удивительно, но еще удивительнее мне
показалось, что приходит он часу в восьмом весь бледный и расстроенный.
Зная, что он человек с обладанием и пустым скорбям не любил
поддаваться, я и обратил на это внимание и спрашиваю: "Что такое с тобою,
Лука Кирилов?" А он говорит: "После скажу".
Но я тогда, по молодости моей, страсть как был любопытен, и к тому же у
меня вдруг откуда-то взялось предчувствие, что это что-нибудь недоброе по
вере; а я веру чтил и невером никогда не был.
А потому не мог я этого долго терпеть и под каким ни есть предлогом
покинул работу и побежал домой; думаю: пока никого дома нет, распытаю я
что-нибудь у Михайлицы. Хоша ей Лука Кирилов и не открывался, но она его,
при всей своей простоте, все-таки как-то проницала, а таиться от меня она
не станет, потому что я был с детства сиротою и у них вместо сына возрос,
и она мне была все равно как второродительница.
Вот-с я ударяюсь к ней, а она, гляжу, сидит на крылечке в старом шушуне
наопашку, а сама вся как больная, печальная и этакая зеленоватая.
"Что вы, - говорю, - второродительница, на таком месте усевшись?"
А она отвечает:
"А где же мне, Марочка, притулиться?"
Меня зовут Марк Александров; но она, по своим материнским чувствам ко
мне, Марочкой меня звала.
"Что это, думаю себе, она за пустяки такие мне говорит, что ей негде
притулиться?"
"А зачем же, - говорю, - вы в чуланчике у себя не ляжете?"
"Нельзя, - говорит, - Марочка, там в большой горнице дед Марой
молится".
"Ага! вот, - думаю, - так и есть, что что-нибудь по вере сталось", - а
тетка Михайлица и начинает:
"Ты ведь, Марочка, небось ничего, дитя, не знаешь, что у нас тут в ночи
сталось?"
"Нет, мол, второродительница, не знаю".
"Ах, страсти!"
"Расскажите же скорее, второродительница".
"Ах, не знаю как, можно ли это рассказать?"
"Отчего же, - говорю, - не скажете: разве я вам какой чужой, а не
вместо сына?"
"Знаю, родной мой, - отвечает, - что ты мне вместо сына, ну только я на
себя не надеюсь, чтоб я могла тебе это как надо высловить, потому что
глупа я и бесталанна, а вот погоди - дядя после шабаша придет, он тебе
небось все расскажет".
Но я никак не мог, чтобы дождаться, и пристал к ней: скажи да скажи мне
сейчас, в чем все происшествие.
А она, гляжу, все моргает, моргает глазами, и все у нее глаза делаются
полны слез, и она их вдруг грудным платком обмахнула и тихо мне шепчет:
"У нас, дитя, сею ночью ангел-хранитель сошел".
Меня от всего этого открытия в трепет бросило.
"Говорите, - прошу, - скорее: как это диво сталося и кто были оного
дивозрители?"
А она отвечает:
"Дивеса, дитя, были непостижные, а дивозрителей никого, кроме меня, не
было, потому что случилось все это в самый глухой полунощный час, и одна я
не спала".
И рассказала она мне, милостивые государи, такую повесть:
"Уснув, - говорит, - помолившись, не помню я сколько спала, но только
вдруг вижу во сне пожар, большой пожар: будто у нас все погорело, и река
золу несет да в завертах около быков крутит и вглубь глотает, сосет". А
самой насчет себя Михайлице кажется, будто она, выскочив в одной ветхой
срачице, вся в дырьях, и стоит у самой воды, а против нее, на том берегу
стремит высокий красный столб, а на том столбе небольшой белый петух и все
крыльями машет. Михайлица будто и говорит: "Кто ты такой?" - потому что
чувствиями ей далося знать, что эта птица что-то предвозвещает. А петелок
этот вдруг будто человеческим голосом возгласил: "Аминь", - и сник, и его
уже нет, а стала вокруг Михайлицы тишь и такое в воздухе тощение, что
Михайлице страшно сделалось и продохнуть нечем, и она проснулась и лежит,
а сама слышит, что под дверями у них барашек заблеял. И слышно ей по
голосу, что это самый молодой барашек, с которого еще родимое руно не
тронуто. Прозвенел он чистым серебряным голосочком "бя-я-я", и вдруг уже
чует Михайлица, что он по молебной горнице ходит, копытками-то этак по
половицам чок-чок-чок частенько перебирает и все будто кого ищет.
Михайлица и рассуждает: "Господи Исусе Христе! что это такое: овец у нас
во всей нашей пришлой слободе нет и ягниться нечему, а откуда же это
молозиво к нам забежало?" И в ту пору стренулася: "Да и как, мол, он в
избу попал? Ведь это, значит, мы во вчерашней суете забыли со двора двери
запереть: слава богу, - думает, - что это еще агнец вскочил, а не пес со
двора ко святыне забрался". Да и ну с этим Луку будить: "Кирилыч, -
кличет, - Кирилыч! Прокинься, голубчик, скорее, у нас дверь отворена, и
какое-с молозиво в избу вскочило", - а Лука Кирилов, как на сей грех,
мертвым сном объят спит. Как его Михайлица ни будит, никак не добудится:
мычит он, а ничего не высловит. Что Михайлица еще жестче трясет и двизает,
то он только громче мычит. Михайлица его и стала просить, что "ты, мол,
имя-то Исусово вспомяни", но только что она сама это имя выговорила, как в
горнице кто-то завизжит, а Лука в ту же минуту сорвался с кроватки и
бросился было вперед, но его вдруг посреди горницы как будто медяна стена
отшибла. "Дуй, баба, огонь! Дуй скорее огонь!" - кричит он Михайлице, а
сам ни с места. Та запалила свечечку и выбегает, а он бледнолиц, как
осужденный насмертник, и дрожит так, что не только гаплик (*32) на шее
ходит, а даже остегны (*33) на ногах трясутся. Баба опять до него:
"Кормилец, - говорит, - что это с тобой?" А он ей только показывает
перстом, что там, где ангел был, пустое место, а сам ангел у Луки вскрай
ног на полу лежит.
Лука Кирилов сейчас к деду Марою и говорит: так и так, вот что моя баба
видела и что у нас сделалось, поди посмотри. Марой пришел и стал на
коленях перед лежащим на полу ангелом и долго стоял над ним недвижимо, как
измрамран нагробник, а потом, подняв руку, почесал остриженное гуменцо на
маковке и тихо молвил:
"Принесите сюда двенадцать чистых плинф нового обожженного кирпича".
Лука Кирилов сейчас это принес, а Марой осмотрел плинфы и видит, что
все они чисты, прямо из огненного горна, и велел Луке класть их одна на
другую, и возвели они таким способом столб, накрыли его чистою ширинкой,
вознесли на него икону, и потом Марой, положив земной поклон, возгласил:
"Ангел господень, да пролиются стопы твоя аможе хощеши!"
И только что он эти слова проговорил, как вдруг в двери стук-стук-стук,
и незнакомый голос зовет:
"Эй вы, раскольники: кто у вас тут набольший?"
Лука Кирилов отворяет дверь и видит, стоит солдат с медалью.
Лука спрашивает: какого ему надо набольшего? А он отвечает:
"Того самого, - говорит, - что к барыне ходил, которого Пименом звать".
Ну, Лука сейчас бабу за Пименом послал, а сам спрашивает: что такое за
дело? на что его в ночи по Пимена послали?
Солдат говорит:
"Доподлинно не знаю, а слышно, что-то там с барином жиды неловкое дело
устроили".
А что такое именно, рассказать не может.
"Слыхал-де, - говорит, - как будто барин их запечатал, а они его
запечатлели".
Но как это они друг друга запечатали, ничего вразумительно рассказать
не может.
Тем временем подошел и Пимен, и сам, как жид, то туда, то сюда вертит
глазами: видно, сам не знает, что сказать. А Лука говорит:
"Что же ты, шпилман (*34) ты этакий, стал, ступай теперь производи свое
шпилманство в окончание!"
Они вдвоем с солдатом сели в лодку и поехали.
Через час ворочается наш Пимен и ботвит (*35) будто бодр, а видно, что
ему жестоце не по себе.
Лука его и допрашивает:
"Говори, - говорит, - говори лучше, ветрогон, все по откровенности, что
ты там такое наделал?"
А он говорит:
"Ничего".
Ну так и осталось будто ничего, а совсем было не ничего.
- С барином, за которого наш Пимен молитвовал, преудивительная штука
совершилась. Он, как я вам докладывал, поехал в жидовский город и приехал
туда поздно ночью, когда никто о нем не думал, да прямо все до одной лавки
и опечатал, и дал знать полиции, что завтра утром с ревизией пойдет. Жиды
это, разумеется, сейчас узнали и сейчас же ночью к нему, просить его,
чтобы на сделку, знать, того незаконного товара у них пропасть было.
Пришли они и суют этому барину сразу десять тысяч рублей. Он говорит: "Я
не могу, я большой чиновник, доверием облечен и взяток не беру", - а жиды
промеж себя гыр-гыр-гыр, да ему пятнадцать. Он опять: "Не могу!" - они
двадцать. Он: "Что же вы, - говорит, - не понимаете, что ли, что _я не
могу_, я уже полиции дал знать, чтобы завтра вместе идти ревизовать". А
они опять гыр-гыр, да и говорят:
"Ази-язи, васе сиятельство, то зи ничего зи, что вы дали знать в
полицию, мы вам вот даем зи двадцать пять тысяч, а вы зи только дайте нам
до утра вашу печатку и ловитесь себе спокойно поцивать: нам ничего больше
не нужно".
Барин подумал, подумал: хотя он и большим лицом себя почитал, а, видно,
и у больших лиц сердце не камень, взял двадцать пять тысяч, а им дал свою
печать, которою печатовал, и сам лег спать. Жидки, разумеется, ночью все,
что надо было, из своих склепов повытаскали и опять их тою же самою
печатью запечатали, и барин еще спит, а они уже у него в передней
горгочат. Ну, он их впустил; они благодарят и говорят:
"А зи теперь зи, васе высокоблагородие, пожалуйте с ревизией".
Ну, а он этого как будто не слышит, а говорит:
"Давайте же скорее мою печать".
А жиды говорят:
"А давайте зи наши деньги".
Барин: "Что? как?" А те на своем стали.
"Мы зи, - говорят, - деньги под залог оставляли".
Тот опять:
"Как под залог?"
"А как зи, - говорят, - мы под залог".
"Врете, - говорит, - вы, подлецы этакие, христопродавцы, вы мне совсем
те деньги отдали".
А они друг друга поталкивают и смеются.
"Герш-ту, - говорят, - слышь, мы будто совсем дали... Гм, гм! Ай-вай:
рази мы мозем быть такие глупые и совсем как мужики без политику, чтобы
такому большому лицу хабара давать?" ("Хабар" по-ихнему взятка).
Ну-с, чего лучше этой истории можете себе вообразить? Господину бы
этому, разумеется, отдать деньги, да и дело с концом, а он еще
покапризничал, потому что жаль расстаться. Наступило утро; вся торговля в
городе заперта; люди ходят, дивуются; полиция требует печати, а жидки
орут: "Ай-вай, ну что это такое за государственное правление! Это высокое
начальство нас разорить желают". Гвалт ужасный! Барин запершись сидит и до
обеда чуть ума не решился, а к вечеру зовет тех хитрых жидков и говорит:
"Ну, берите, проклятые, свои деньги, только отдайте мне мою печать!" А те
уже не хотят, говорят: "А зи как же это можно! Мы весь город целый день не
торговали: теперь нам с вашего благородия надо пятьдесят тысяч". Видите,
что пошло! А жидки грозят: "Если нынче, - говорят, - пятьдесят тысяч не
дадите, завтра еще двадцатью пятью тысячами больше будет стоить!" Барин
всю ночь не спал, а к утру опять шлет за жидами, и все им деньги, которые
с них взял, назад им отдал, и еще на двадцать пять тысяч вексель написал,
и прошел кое-как с ревизией; ничего, разумеется, не нашел, да поскорее
назад, да к жене, и пред нею и рвет и мечет: где двадцать пять тысяч
взять, чтоб у жидов вексель выкупить? "Нужно, - говорит, - твою приданую
деревнишку продать", а та говорит: "Ни за что на свете: я к ней
привязана". Он говорит: "Это ты виновата, ты мне эту посылку с какими-то
раскольниками вымолила и уверяла, что их ангел мне поможет, а он между тем
вот как мне славно помог". А она отвечает: "Что ты, - говорит, - сам
виноват, зачем был глуп и тех жидов не арестовал да не объявил, что они у
тебя печать украли, а между прочим, - говорит, - это ничего: ты только
покоряйся мне, а уж я дело поправлю, и за твою нерассудительность другие
заплатят". И вдруг, на кого там случилось, крикнула-гаркнула: "Сейчас,
живо, - говорит, - съездить за Днепр и привезть мне раскольницкого
старосту". Ну, посол, разумеется, пошел и привез нашего Пимена, а барыня
ему прямо без обинячки: "Послушайте, - говорит, - я знаю, что вы умный
человек и поймете, что мне нужно: с моим мужем случилась маленькая
неприятность, его одни мерзавцы ограбили... Жиды... понимаете, и нам
теперь непременно на сих же днях надо иметь двадцать пять тысяч, и мне их
так скоро достать ровно бы негде; но я пригласила вас и спокойна, потому
что староверы люди умные и богатые и вам, как я сама уверилась, во всем
сам бог помогает, то вы мне, пожалуйста, дайте двадцать пять тысяч, а я, с
своей стороны, зато всем дамам буду говорить о ваших чудотворных иконах, и
вы увидите, сколько вы станете получать на воск и на масло". Без труда,
чай, можете себе, милостивые государи, представить, что наш шпилман при
этаком обороте восчувствовал? Не знаю уж какими словами, но только, верю я
ему, он начал горячо ротитися (*36) и клятися, заверяя наше против такой
суммы убожество, но она, эта обновленная Иродиада (*37), и знать того не
захотела. "Нет, да мне, - говорит, - хорошо известно, что раскольники
богачи, и для вас двадцать пять тысяч это вздор. Моему отцу, когда он в
Москве служил, староверы не один раз и не такие одолжения делали; а
двадцать пять тысяч это пустяки". Пимен, разумеется, и тут попытался ей
разъяснить, что то, мол, московские староверы, люди капитальные, а мы
простые нИвари чернорабочие, где же нам против москвичей отмогуществовать.
Но она имела в себе, верно, хорошее московское научение и вдруг его
осаждила: "Что вы, что вы, - говорит, - мне это рассказываете! Разве я не
знаю, сколько у вас чудотворных икон, и вы же мне сами ведь говорили,
сколько вам со всей России на воск и на масло присылают? Нет, я и слышать
не хочу; чтобы сейчас мне были деньги, а то мой муж нынче же к губернатору
поедет и все расскажет, как вы молитесь и соблазняете, и вам скверно
будет". Бедный Пимен как с крыльца не свалился; пришел домой, как я вам
докладывал, и только одно слово твердит: "ничего, - а сам весь красный,
точно из бани, и все по углам ходил нос сморкал. Ну, Лука Кирилов его,
наконец, малое дело немножечко допросился, только, разумеется, не все он
ему открыл, а самую лишь ничтожность сущности обнаружил, как-то говорит:
"с меня эта барыня требует, чтоб я у вас ей пять тысяч взаймы достал". Ну,
Лука, разумеется, и за это на него расходился: "Ах ты, шпилман этакий, -
говорит, - шпилман; нужно было тебе с ними знаться да еще сюда их водить!
Что мы, богачи, что ли, какие, чтоб у нас такие деньги могли в сборе быть?
Да и за что мы должны их дать? Да и где они?.. Как это заделывал, так и
разделывайся, а нам пяти тысяч взять негде". С этим Лука Кирилов пошел в
свою сторону на работу и пришел, как я вам доложил, бледный, вроде
осужденного пасмертника, потому что он, ночным событием искушенный,
предвкушал, что это повлияет на нас неприятностью; а Пимен себе пошел в
другую сторону. Все мы видели, как он из камышей в лодочке выплыл и на ту
сторону в город переправился, и теперь, когда Михайлица все это мне по
порядку рассказала, как он о пяти тысячах кучился (*38), я и домекнул так,
что, верно, он ударился ту барыню умилостивлять. В таком размышлении я
стою возле Михайлицы да думаю, не может ли для нас из этого чего вредного
воспоследовать и не надо ли против сего могущего произойти зла какие-либо
меры принять, как вдруг вижу, что все это предприятие уже поздно, потому
что к берегу привалила большая ладья, и я за самыми плечами у себя услыхал
шум многих голосов и, обернувшись, увидал несколько человек разных
чиновников, примундиренных всяким подобием, и с ними немалое число
жандармов и солдат. И не успели мы с Михайлицей, милостивые государи,
глазом моргнуть, как все они мимо нас прямо в Лукину горницу повалили, а у
двери двух часовых поставили с обнагощенными саблями. Михайлица стала на
тех часовых метаться, не столько для того, чтоб ее пропустили, а чтобы
постраждовать; они ее, разумеется, стали отталкивать, а она еще ярее
кидается, и дошло у них сражение до того, что один жандарм ее, наконец,
больно зашиб, так что она с крыльца кубарем скатилась. А я ударился было
за Лукою на мост, но гляжу, сам Лука уже навстречу мне бежит, а за ним вся
наша артель, все вскрамолились, и кто с чем на работе был, кто с ломом,
кто с мотыкою, все бегут свою святыню оберегать... Кои не все в лодку
попали и не на чем им до бережка достигнуть, во всем платье, как стояли на
работе, прямо с мосту в воду побросались и друг за дружкой в холодной
волне плывут... Даже не поверите, ужасно стало, чем это кончится. Стражбы
той приехало двадцать человек, и хотя все они в разных храбрых уборах, но
наших более полусот, и все выспреннею горячею верой одушевленные, и все
они плывут по воде как тюленьки, и хоть их колотушкою по башкам бей, а они
на берег к своей святыне достигают, и вдруг, как были все мокренькие, и
пошли вперед, что твое камение живо и несокрушимое.
- Теперь же вы извольте вспомнить, что когда мы с Михайлицей на крыльце
разговаривали, в горнице находился на молитве дед Марой, и господа
чиновники со сбирою своей там его застали. Он после и рассказывал, что как
они вошли, сейчас дверь на захлопку и прямо кинулись к образам. Одни
лампады гасят, а другие со стен рвут иконы да на полу накладывают, а на
него кричат: "Ты поп?" Он говорит: "Нет, не поп". Они: "Кто же у вас поп?"
А он отвечает: "У нас нет попа!" А они: "Как нет попа! Как ты смеешь это
говорить, что нет попа!" Тут Марой стал им было объяснять, что мы попа не
имеем, да как он говорил-то скверно, шавкавил, так они, не разобравши, в
чем дело, да "связать, - говорят, - его, под арест!" Марой дался себя
связать: хоша то ему ничего не стоило, что десятский солдат ему обрывочком
руки опутал, но он стоит и, все это за веру приемля, смотрит, что далее
будет. А чиновники тем временем зажгли свечи и ну иконы печатать: один
печати накладывает, другие в описи пишут, а третьи буравами дыры сверлят,
да на железный прут иконы как котелки (*39) нанизывают. Марой на все на
это святотатственное бесчиние смотрит и плещами не тряхнет, потому что,
рассуждает, что так, вероятно, это богу изволися попустить такую дикость.
Но в это-то время слышит дядя Марой, один жандарм вскрикнул, и за ним
другой: дверь разлетелася, и тюленьки-то наши как вылезли из воды мокрые,
так и прут в горницу. Да, по счастию их, впереди их очутился Лука Кирилов.
Он сразу крикнул:
"Стой, Христов народушко, не дерзничайте! - а сам к чиновникам и,
указывая на эти пронзенные прутом иконы, молвит: - Для чего же это вы,
господа начальство, так святыню повреждаете? Если вы право имеете ее у нас
отобрать, то мы власти не сопротивники - отбирайте; но для чего же редкое
отеческое художество повреждать?"
А этой Пименовой знакомой барыньки муж, он тут главнее всех был, как
крикнет на дядю Луку:
"Цыть, мерзавец! еще рассуждать смеешь!"
А Лука хоть и гордый был мужик, но смирил себя и тихо отвечает:
"Позвольте, ваше высокоблагородие, мы этот порядок знаем, у нас здесь в
горнице есть полтораста икон, извольте вам по три рубля от иконы, и берите
их, только предковского художества не повреждайте".
Барин оком сверкнул и громко крикнул:
"Прочь! - а шепотом шепнул: - Давай по сту рублей со штуки, иначе все
выпеку".
Лука этакой силы денег дать и сообразить не мог и говорит:
"Бог с вами, если так: губите все как хотите, а у нас таких денег нет".
А барин как завопиет излиха:
"Ах ты, козел бородатый, да как ты смел при нас о деньгах говорить?" -
и тут вдруг заметался, и все, что видел из божественных изображений, в
скибы собрал, и на концы прутьев гайки навернули и припечатывали, чтобы,
значит, ни снять, ни обменить было невозможно. И все уже это было собрано
и готово, они стали совсем выходить: солдаты взяли набранные на болты
скибы икон на плечи и понесли к лодкам, а Михайлица, которая тоже за
народом в горницу пробралась, тем часом тихонько скрала с аналогия
ангельскую икону и тащит ее под платком в чулан, да как руки-то у нее
дрожат, она ее и выронила. Батюшки мои, как барин расходился, и звал нас и
ворами-то и мошенниками, и говорит:
"Ага! вы, мошенники, хотели ее скрасть, чтоб она на болт не попала; ну
так она же на него не попадет, а я ее вот как!" - да, накоптивши сургучную
палку, прямо как ткнет кипящею смолой с огнем в самый ангельский лик!
Милостивые государи, вы на меня не посетуйте, что я и пробовать не могу
описать вам, что тут произошло, когда барин излил кипящую смоляную струю
на лик ангела и еще, жестокий человек, поднял икону, чтобы похвастать, как
нашел досадить нам. Помню только, что пресветлый лик этот божественный был
красен и запечатлен, а из-под печати олифа, которая под огневою смолой
самую малость сверху растаяла, струила вниз двумя потеками, как кровь, в
слезе растворенная...
Все мы ахнули и, закрыв руками глаза свои, пали ниц и застонали, как на
пытке. И так мы развопились, что и темная ночь застала нас воющих и
голосящих по своем запечатленном ангеле, и тут-то, в сей тьме и тишине, на
разрушенной отчей святыне, пришла нам мысль: уследить, куда нашего
хранителя денут, и поклялись мы скрасть его, хотя бы с опасностью жизни, и
распечатлеть, а к исполнению сей решимости избрали меня да молодого
паренька Левонтия. Этот Левонтий годами был еще сущий отрок, не более как
семнадцати лет, но великотелесен, добр сердцем, богочтитель с детства
своего и послушлив и благонравен, что твой ретив бел конь среброузден.
Лучшего сомудренника и содеятеля и желать нельзя было на такое опасное
дело, как проследить и исхитить запечатленного ангела, ослепленное видение
которого нам до немощи было непереносно.
- Не стану утруждать вас подробностями, как мы с моим сомудренником и
содействителем, сквозь иглины уши лазучи, во все вникали, а буду прямо
рассказывать о горести, которая овладела нами, когда мы узнали, что
пробуравленные чиновниками иконы наши, как они были скибами на болты
нанизаны, так их в консисторию в подвал и свалили, это уже дело пропащее и
как в гроб погребенное, о них и думать было нечего. Приятно, однако, было
то, что говорили, будто сам архиерей такой дикости сообразования не
одобрил, а, напротив, сказал: "К чему это?" - и даже за старое художество
заступился и сказал: "Это древнее, это надо беречь!" Но вот что худо было,
что не прошла беда от непочтения, как новая, еще большая, от сего
почитателя возросла: сам этот архиерей, надо полагать, с нехудым, а именно
с добрым вниманием взял нашего запечатленного ангела и долго его
рассматривал, а потом отвел в сторону взгляд и говорит: "Смятенный вид!
Как ужасно его изнеявствили! Не кладите, - говорит, - сей иконы в подвал,
а поставьте ее у меня в алтаре на окне за жертвенником". Так слуги
архиереевы по его приказанию и исполнили, и я должен вам сказать, что
такое внимание со стороны церковного иерарха нам было, с одной стороны,
очень приятно, но с другой - мы видели, что всякое намерение наше выкрасть
своего ангела стало невозможно. Оставалось другое средство: подкупить слуг
архиереевых и с их помощию подменить икону иным в соответствие сей хитро
написанным подобием. В этом тоже наши староверы не раз успевали, но для
сего прежде всего нужен искусный и опытной руки изограф, который бы мог
сделать на подмен икону в точности, а такового изо
...Закладка в соц.сетях
