Жанр: Классика
Заметки неизвестного
... до сытости и
тогда ляжь, ни о чем не думай, кроме проносимых над головою твоею облаков.
Пища черного хлеба на ночь и представление облаков весьма сильно на отдых
позывает и дает сон, и ты непременно уснешь, как скоро так сделаешь.
А как брат этот был добр, то сам принес новоначальному целую половину
мягкого ржаного хлеба, и тот все съел; но как ни старался лежать,
представляя себе проносящиеся облака, однако, внезапно сорвавшись с
постели, опять выбежал на галерею и провел на ногах двенадцатую ночь, глядя
на кладбище.
Тогда опытный брат, видя, что в новоначальном даже ржаное зерно не
спит, сказал игумену, и к неспящему брату был прислан монастырский врач,
инок из старых морских лекарей, который знал лечение, как следует по
монастырской жизни, и всякому из братии помогал при употреблении постной
пищи и не обнаруживая нескромной пытливости насчет причин, ибо все бывает
от воли божией.
Сейчас же он дал неспящему росные кропли и сказал: "Прими и будешь
спать крепко", и тот принял, но опять не заснул нимало. Тогда врач-инок на
другую ночь пустил ему в рюмку воды усыпительного опиому и велел
проглотить; но сна даже и от этого опять не было, напротив же,
новоначальный от того будто стал бредить и водить глазами, с остолбенением,
в потолочную точку.
Видя это, врачующий брат посадил его на скамью и, дав ему в левую руку
длинную палку от подметальной щетки, велел держать оную и перебирать по ней
перстами как можно дробнее и почаще; а сам обнажил ему руку по самое плечо,
стянул оную столь крепко ремнем, что все жилы натянулись как дратвы и,
ухватив самую сильно напрягшуюся жилу, просекнул ее острием ланцета, отчего
кровь в ту же минуту бросилась вверх ручьем, и ударила, и полилась в медный
тазик. Когда же крови было спущено столько, что острота вида в глазах
пользуемого утишилась и он с потолка опустил глаза к полу и стал как бы
засыпать и со скамьи клониться, то братия его взяли под силу, и положили в
постель, и вышли, заперев дверь до утра. Но поутру застали его опять
стоящего на ногах и говорящего уже совсем невнятным зыком.
В таком случае, почитая его поврежденным в рассудке, отправили его в
городскую больницу, где светский лекарь, расспросив что и как было и чем
пользовали, стал врача-инока порицать и над кроплями из росного ладана
смеялся, а раскрыл перстами веки больного и, по рассмотрении измененных его
зрачков, сказал, что по нынешней науке, которая от старого времени вперед
большие шаги сделала, причину всякой болезни можно открыть не иначе, как
чтобы всего человека разложить вдоль и пристукать и подслушать. Тогда все
верно окажется.
И, положив болящего, начал его пристукивать руками и подслушивать
ухом, и сказал, что понял все, что в нем происходит, и сейчас же велел
старшему фельдшеру, какую над ним надписать латынскую болезнь. Потом же
приказал посадить болящего брата в теплую ванну, и после, выняв оттуда,
дать ему выпить лекарство, какое следует по новой науке, и положить в
постель. Но как только новоначального брата раздели и он в теплой ванне
согреваться начал, то там же, несмотря на все удержания, сейчас заснул, так
что лекарства ему уже дать не могли, а, надев на него на сонного белье,
положили в постель, и он все спал, как младенец, и проспал таким манером
целые трое суток, и как возбудить его было невозможно, то уже думали, что
он умер и не проснется. А на четвертый день он сам проснулся в третий звон
о заутрени и был здоров так, что даже румянец в нем заиграл на щеках, и он
попросил себе пить чего-либо кислого, но ему дали чаю с белой булкой, а в
тот же час фельдшера побежали за всеми старшими и младшими докторами,
которые приказали их немедленно известить, коль скоро столь удивительный
больной проснется, ибо о сне его и о прежде бывшей бессоннице они все
хотели сочинения писать и в медицинской ученой газете печатать.
Все доктора, как старшие, так и младшие, пришли скоро и опять больного
пристукали и подслушали, а потом стали любопытно расспрашивать: сколько ему
от роду лет и какого он звания?
Тот отвечал правдиво и явственно.
- Не было ли у вас когда-либо прежде до сего случая продолжительной
бессонницы и потом очень долгого сна?
Он отвечал, что бессонницы у него до прихода в обитель никогда прежде
не было, а напротив, всегда имел сон, как должно.
Тогда спросили опять: какие он имел перед сим беспокойные страсти или
сожаления? Но он отвечал, что никаких страстей и сожалений не имел, ибо
смерть жены его есть воля божия.
- Чему же вы приписываете, что вы в вашей келье целые четырнадцать
ночей уснуть не могли?
- Ничему иному, - отвечал брат, - как несметному изобилию неисчислимых
в той келье клопов.
Тогда старшие и младшие доктора, переглянувшись друг с другом, велели
снять с кровати латынское надписание обозначенной ему болезни, и сочинения
о бессонии его не писали, а брат вернулся в обитель и за свое терпение и
послушливость заслужил большое расположение, которое немало содействовало
ему достойную ступень достигнуть.
СТОЙКОСТЬ, ДО КОНЦА ВЫДЕРЖАННАЯ,
ОБЕЗОРУЖИВАЕТ И СПАСАЕТ
Отец Павел, имев двух дочерей, дабы не быть вынуждену передавать за
ними зятьям места, рано преднамерил этих девиц просветить к светскому
званию; и он, быв законоучителем в благородном институте, то и ту и другую
из них там бесплатно воспитывал, а когда их срок учения там вышел, то он их
взял в дом, купил фортепьяно и пошил к лицу им шедшие уборы, и через их
образование и свою предусмотрительную ловкость и заманчивые, но неясные в
загадочных словах обещания, обеих их без приданого замуж выдал - одну за
столоначальника в дворянском собрании, а другую за помещика, который имел
много волнистых и тучных овец и этим в губернии славился. Отец же Павел
зятя столоначальника считал ни во что, но тем овцеводом был горд и любил
превозноситься. Случилося же однажды ему сойтись в институте у инспектора и
играть в карты с приезжим из чужой губернии помещиком, так же, как и зять
отца Павла, большим овцеводом, но еще более превеликим хвастуном, и во
время сдачи карт пошли между них перемолвки о том: где какой наилучший
вывод овец более славится. Помещик-хвастун стал похваляться, что будто во
всей России ныне только у него самые лучшие овцы
- А почему так? - вопросил отец Павел.
- Потому, - отвечал помещик, - что мои овцы носят у себя в хвостах до
пуда сала.
- Это хорошо, - сказал отец Павел; но добавил, что у его зятя овцы,
однако, знаменитее, ибо те имеют в своих хвостах каждая более чем по пуду.
- Да, - отвечал помещик, - и я к вам склоняюсь: можно иметь овец и
более чем по пуду содержащих, но я говорил только разумея у себя одних
молодых овец, а старшие же у меня имеют по два пуда.
- И это вполне статочно, - сказал отец Павел, - но ведь и я говорил
только о средних овцах моего зятя, а которые у него самые старшие, те имеют
в курдюках по три пуда.
- А мои самые старшие по четыре.
- Ну вот еще чего скажи! - негодуя, заметил отец Павел.
А тот в азарте своем, не постигнув ясно отца Павлова возражения,
вскричал:
- Как это чего? Разумеется, сала!
- Ага! То-то и есть, - отвечал отец Павел, - а у овец моего зятя не
сала, но воску!
Тогда у всех игравших сделалось на минуту недоумение, а помещик
воскликнул:
- Это почему воск?
А отец Павел, выходя против него с затруднительной масти, ответил:
- А потому, что он женат на девице духовного звания, а духовенство
более с воском, чем с салом обращается.
И бросил ему такую карту, которую тот и покрыть не мог, - и совершенно
проигрался.
ОБ ИНОСТРАННОМ ПРЕДИКАНТЕ
Помещик нашей губернии, служа с юных лет своих в досточтимом
гвардейском полку, провождал там жизнь свою столь прилично, как и прочие
военные гвардейского общества. Он всегда исправно говел и однажды в год
сподоблялся святых таин в полковой своей церкви - и жил во всем как и
прочие дружные и верные товарищи, ни в чем не отклоняясь ни от умеренного
употребления вина, ни от общеупотребительной игры в клубах, ни от прочих
удовольствий, полковому званию свойственных. Женясь же на девице некоторого
русского же именитого рода, но с пристрастием к иностранным обычаям, вдруг
престранно изменился. В одно лето поехал он с женою к ее родным,
пребывавшим на близком к аглицким берегам острове Уайт, и, повстречав там
много людей не духовного звания, но о религии рассуждающих и весьма
начитанных в св. писании, сам их примером стал увлекаться и толковать себе
иное не столь послушливо, как учит мать наша, святая вселенская церковь, а
каждый по-своему, и все воедино твердословя, якобы всему благому на земле
можно быть токмо от веры в господа Иисуса и от любви к грешным, за коих
проливалась святая кровь его на Голгофе. - После же принятия такого духа
все усвояли будто какую-то неопределенную радость и многие неизвестно о чем
плакали и в жизни своей делали над своими привычками перевороты: не пили
вина, не курили, не гневались и больше всего любили благоговение и чистоту.
Учением сим помещик, как бы Савл, озаренный, возмнил себя уже видящим
небо отверсто и стал проповедовать другим; а на следующее лето вызвал к
себе познакомленного на том острове нарочитого предиканта, который тоже не
курил и не пил ни вина, ни сикера, но детей имел область и возил их всех
при себе вместе с женою, а с духовенством насчет их главных дел практики ни
о чем решительно спора иметь не хотел, ибо боялся верно, что нозе его в
тесные колоды забьют или на скользком пути поставят. Он стал оспособлять
хозяев, как наилучше говорить с простыми людьми о вере и как обращать их к
вере во Иисуса, а о всем прочем в церквах важнейшем умалчивал и о жизненных
доходах православного духовенства от треб для спасения душ верующих даже
вовсе пропускал.
Духовные, скоро это заметив, доложили владыке, что это такое и к чему
клонит в неотдаленном времени.
Услышав, что все это в наших палестинах совершается, владыка пришел в
превеликую гневность, которая не была отнюдь подобна пылкому и суетливому
гневу светских правителей, а, возгреваема духом благочестивой ревности,
твердо и непреложно к поревнованию пламенела. Дерзость же тех ожесточенных
дошла до того, что они своего предиканта из деревенского дома даже в
городской дом привезли и здесь всем дамским синклитом его слушали у
предводительши, званной за свое изящное лице Еленою Прекрасною. И что еще
более, при тех предикациях был в послухах отец Георгий, то есть тот дамский
духовник, который посвящен из княжеских заграничных учителей и иностранными
диалекты объяснялся.
Как скоро все сие стало владыке известно, то он в величии гнева своего
не захотел нимало этого дольше терпеть и, велев заложить карету, сам поехал
к губернатору; но на езде раздумал прежде проверить все расспросом бывшего
на предикации отца Георгия. Тогда он повелел ехать к его дому, чего тот
священник не ожидал и даже до того не допускал, что, увидя в окно
остановившуюся карету и особу в ней помещающуюся в голубом атласном
одеянии, полагал, что это не к нему, а к соседям купчиха в салопе, и не
трогался и оставался покоен. Когда же, наконец, известился о настоящем
значении гостя, то выбежал к нему на всходы, встречу ему сделал и кланялся
и вел его под руки, направляя к скоро заказанному в гостиной чаю. Но
владыка, будучи не в гостином настроении, не чаю ожидал, а, ревнуя высшему,
высшего и усматривал; и потому обнаружил нарочитую сухость, так что даже в
гостиные покои вовсе не взошел, а сел не обинуясь со входа в предпокое, где
ожидающие простые просители в ожидании просимого ими у священника
снемлются. И тут с удивлением в голосе и в устах спросил без предисловия:
- Вы ли Алену исповедуете?
Но поп, будучи светск, показал хитрость и сделал выражение, как бы не
понимая о ком следует, и довел до того, что владыка по настоящему имени
предводительшу назвал.
Тогда он отвечал:
- Да, владыка, Елена Ивановна есть моя духовная дочь.
- Запрети же ей принимать у себя этого иностранного развратителя.
Но поп снова представил, как бы не понимает, и побудил владыку точно
так же по имени назвать предиканта.
Тогда отец Георгий отвечал, что он такого запрещения сделать не
отважится.
- А для какой причины?
- Для нескольких причин, ваше преосвященство.
- Поясните оные.
Отец Георгий стал пояснять.
- Первая моя причина, - говорит, - та, что моего запрещения могут не
послушаться, и я тогда буду через то только в напрасно постыждающем
конфузе.
- Неубедительно, - отвечал владыка. - Это не что иное как гордость
ума. Излагайте другое.
- Другое то, что предиканта того "развратителем" назвать будет
несправедливо, ибо он хотя и иностранец, но человек весьма хороших правил
христианской жизни и в предикациях своих располагает сердца ко Христу, а
никаких церковных сторон не касается.
- Гм, гм! Вон вы как!.. А третье что?
- А третье, осмелюсь буду представить вам, владыко, то, что духу веры
православной не свойственно страшиться робко всякого мнения в чем-либо
несогласного, а, напротив, ей вполне свойственно похвальное веротерпимство
и свободное изъяснение и суждение, как и у апостола на то совет находим:
"Все слушать, а хорошего держаться".
Но сей третий довод владыка дослушал с кипящим нетерпением и, скрытно
в душе на говорящего негодуя, отвечал:
- Да... То весьма хорошо, что вы мне привели нечто и от апостола... А
не приведете ли вы еще чего-либо во изъяснение, по скольким причинам у вас
власы главы вашей постоянно кратки и а-ла-мужиком кружат, а назарейской
долготы не досягают?
- Не знаю, - отвечал Георгий.
- Не подстригаете ли вы их о молодом месяце?
- Подстригаю.
- Напрасно.
- Я делаю это потому, что многие говорят, будто, если концы волос о
молодом месяце подстригать, то от того ращение гораздо шибче бывает.
- Оставьте - это неверно... А я вот сейчас прямо от вас поеду к
губернатору, да скажу, чтобы он этого предиканта за хвост да за заставу.
Но отец Георгий, как робости подчинения не приученный, отвечал:
- Опасаюсь, что вы сделаете это напрасно.
- Это почему?
- Потому, что губернатор его за хвост и за заставу выбросить не
отважится.
- Это почему?
- Во-первых, потому, что он ничего достойного выгнания не сделал.
- Это ничего не значит.
- Во-вторых, что он хорошего рода и уважения, и чрез то в европейских
государствах нам вредные слухи распространены будут.
- И сие мне нимало не важно.
- А в третьих... губернатор сам вчера у Елены Ивановны вечером
предиканта, за ширмою сидя, слушал...
Услыхав это последнее, владыка остановился и сказал
- Так для чего же вы мне об этом последнем с самого начала не сказали?
И с сими словами, вместо того чтобы идти, как прежде намеревал, к
выходной двери, перешел с веселым видом в гостиную и на ходу ласково
молвил:
- Если так, то и мне наплевать! (Разумеется, презрение сие касалося
предиканта.)
Засим владыка кушал чай и мадеру и в доброте своей шутил о деде своем,
бывшем дьяконе, который, при введении в моду нового ксересного вина, этой
новизне противлялся и ему внушал: "Имей веру - пей мадеру".
О НОВОМ ЗОЛОТЕ
По награждении другого священника золотым крестом равного значения,
которым ранее кичился один отец Павел, сей непобедимец, не стерпел и стал
утверждать в компаниях, что дарованный священнику крест сделан "из нового
золота". И как это повторялось многократно и многообразно, в олтаре при
облачении, в домах при крещении и других требах, и при закусках, и на
вечеринках, то это дошло до новонагражденного и очень его стало оскорблять,
то он, встретив отца Павла, когда сам был при кресте, сказал ему:
- Отец Павел! если вы не для унижения моего, а в действительности
сомневаетесь, что крест мне дан будто из нового золота, то остановитесь на
мгновение и, посмотрев, сами удостоверьтесь в девяносто шестой пробе.
Но отец Павел со всегдашнею своею гордынею и острой юморыстыкой
отвернул сего ласкавшегося к нему простодушного коллегу ладонью в сторону и
сказал:
- Не желаю.
Но тот стал его убеждать и просить, чтобы поглядел, ибо на кресте уже
сам нарочно пробу просил выбить.
А отец Павел, оставаясь непреклонен, проговорил:
- Хотя бы там и сто девяносто шестая проба была выбита, но я при своем
остаюсь, что этот крест из нового золота сделан. - И еще добавил, что:
вам-де так иначе и не следует.
А как все это происходило на улице почти в собрании публики, то новый
крестоносец на сей раз уже столь сильно оскорбился, что занес жалобу
благочинному и просил доложить владыке об унижении и об оказании от отца
Павла защиты. Владыка соизволил и приказал благочинному дознать у отца
Павла: на чем он рассеваемые им для сотоварища оскорбительные слухи
утверждает? Благочинный, избегая объяснений с отцом Павлом в своем доме,
пришел к нему сам будто для шашечной игры и в забавную минуту сказал о
претензии оскорбленного крестоносца, крест которого будто из нового золота
сделан.
Но отец Павел нимало не подался, а рассмеялся и сказал:
- Неужели же и твое богомудрие сим тоже смущается?
- Да... признаюсь, - отвечал благочинный, - и я смущаюсь, потому что
оскорбляющие слухи о новом золоте со временем о всяком пустить можно.
А отец Павел встал, шашки смешал и, задув свечи, с гордостию произнес:
- То, что я говорю, всегда есть верно и справедливо и приятия
достойно, и ничего в себе ни для кого оскорбительного не заключает; но
оскорбительно есть для меня и иных умных лиц, к духовному сословию
принадлежащих, слышать и знать, что в ряду нас могут быть таковые невежды,
коим неизвестно, что орденские знаки и кресты никогда из старого,
перетопленного и во всяком употреблении бывшего золота не делаются, а из
новых, чистых слитков рубятся и опробуются. И я бы сие всем вам, любителям
крестов, посоветовал это ведать и в дурачестве своем на более знающих
обычаи и законы не обижаться.
Об этом ответе благочинный в умягченном сокращении донес владыке
втайне, так как прежнее мнение имел и владыка. И его преосвященство нашел
сказанное отцом Павлом за весьма внимания достойное и велел новому
крестоносцу не обижаться, что он носит крест из нового золота.
СТЕСНЕННАЯ ОГРАНИЧЕННОСТЬ АГЛИЦКОГО
ИСКУССТВА
Секретарь консистории, достигая себе орден, коего хотел, сообразил,
что по отъезде иностранного предиканта у многих простого звания людей, кои
в прежде прошедшей жизни никогда евангелия не читали, появилися в руках
книжки Нового завета, и книжек тех было весьма изобильно, и хотя под каждою
из оных было подпечатано обозначение выхода их из духовной типографии, но
секретарь возымел беспокойное сомнение, что те книги произведены в
типографии в Лондоне, а выход российский им обозначен обманно, собственно
для подрыва доходов православного ведомства в России.
По даче же такому извету хода для дознания его справедливости к
губернатору, сей последний призвал к себе из губернской типографии главного
справщика, происхождением немца, и, сказав ему о возбужденном подозрении,
предложил: не можете ли дать на сей предмет сведущего разъяснительного
заключения.
Тогда тот типографский мастер попросил, чтобы ему показали книжку
Нового завета, на русском языке отпечатанную в аглицкой типографии в городе
Лондоне. Когда же требуемая книжка была разыскана и ему подана, то он
положил сную рядом с одною из тех, которые раздавал отбывший предикатор и
сослужащие его мироносицы, и долго с немецкою аккуратною неспешностию обе
книжки в разных отношениях тиснения, справки и бумаги между собою сравнивал
и, наконец, объявил все подозрение секретарево неосновательно.
- И можете ли же вы в том мне под ответственностию своею заручиться? -
спросил губернатор.
А немец ответил:
- Могу.
- Но по какому основанию?
- По сравнению всего общего непохожего вида и отдельных частностей, из
коих мне и всякому понимающему типографское дело в несомненности ясным
является, что английское общество сколь бы ни стремилось всеми силами к
тому обману, чтобы подделаться к законному русскому изданию, с
установленного благословения изданному, никак того достичь не в состоянии.
- А почему?
- Потому, что там с такими грубыми несовершенствами верстки и тиснения
и на столь дурной бумаге уже более двухсот лет не печатают.
Такое заключение, показавшись губернатору вполне убедительным,
склонило его дать владыке успокоительный ответ, что оподозренные секретарем
книжечки должны вне всякого подозрения почитаться, и секретарь себе к
получению ордена других предлогов был должен отыскивать.
О СЛАБОСТИ ЧУВСТВ И О НАПРЯЖЕННОСТИ
ОНЫХ
(Двоякий приклад от познаний и наблюдения)
Благочинный градских церквей не от себя предлагал, что замечено некое
охлаждение религиозных чувств, а для того, чтобы священники к трогательному
покаянию как можно чувствительнее кающихся убеждениями располагали и через
то как их спасение, так и свое уважение в обществе делали вероятнее. Но
когда о сем все судить начали и речь дошла до уст отца Павла, то он,
предлагая загвоздку, сказал:
- Как это "располагать"? И еще же мне неизвестно: какие результаты
весьма сильная напряженность чувств дать может. Она может потребовать
повсеместного всем выражения правды и обличения без всякого на лица зрения;
но кто же снесть это может, особливо средь тех, иже рекутся "столпы"?..
Ныне не тот уже свет, как было при пророках, что и самого Ахава за колеса
останавливали и даже в коляску к нему босиком поскакивали. Век наш во всем
любит, чтобы были умеренны, и следует в нем живущим умеренность
предпочитать прочему. Да и нам самим, худым иереям бога вышнего, не хуже ли
было бы, если свет преисполнился бы непомерною страстностию. Я о себе
скажу, что смотрю на это как опытный кухарь, знающий трапезующих по
пословице: "недосол на столе, а пересол на спине", и сие одобряю.
А когда отцу Павлу все иные стали возражать и настаивать, что
горячность более духовенству принести может, то он не согласился и
предложил два предлога, которые всех раздумать заставили.
- Были у меня, - сказал отец Павел, - двое чад духовных: один открытый
недоверок из столичных высланцев, непозволительного характера и мыслей,
который мне о вере своей и настоящих упованиях в другой жизни никогда не
говорил иначе, как по символу: "чаю воскресения" и "аминь". А была же
другая, женщина сердовых лет, всегда благочестию учащаяся, но николи же в
разуме истины приидти могущая. Та всегда мне весьма пространно веру свою
излагала и грехи в мельчайших подробностях высказывала, и то не по единожды
в год, а по трижды мне подносила. - Как же вы думаете: с которым из сих
двух чад моих у нас наиближайшие и приятнейшие духовные отношения стали?
Все отвечали:
- Разумеется, с дамою, которая сильнее верила и говенье любила.
А отец Павел опроверг и сказал:
- Вот то-то и есть, что наоборот! Тот петербургский недоверок, когда
он ко мне подходил, ибо обязанность чувствовал, то я его всегда поначалу
спрашивал: "Ну, как ваше дело?" Он участие к нему принимал сухо и, бывало,
кратко ответит: "Не знаю". - "Надеетесь ли?" - "Как же, говорит, все тем
только и живут, что надежда им лжет детским лепетом своим". А я на него,
бывало, не сержусь, а похвалю: "Надейтесь, говорю, это хорошо: вера,
надежда и любовь - это три христианские добродетели, но любовь больше всех.
А потому следуйте, не смущаясь, заповеди спасителя нашего: и любите и
врагов ваших, и ненавидящим вас творите благая". И с тем его, бывало,
отпущу; а когда, по возвращении домой, сняв рясу, начну отрясать из ее
кармана принятое, то знаю, что находящаяся в числе прочем краснуха всегда
от сего непокорного пришла, и более я с ним во весь год ровно никаких
хлопот не имею. - Дочь же моя, по трижды в год себя облегчавшая, когда
приходила, то такое множество грехов за свободою своею открывала, что я
даже ни одного совета ей дать не мог, ибо постигнуть не был в состоянии:
коим она духом злее беснуется? А за все то находил в кармане одну мелкую
серебряную монетку от нее, увернутую в розовой бумажке с надписью:
"Помяните в своих молитвах дочь вашу такую-то". - И, кроме того, еще те
досаждения причиняла, что когда каким-либо грехом была попрекаема, то
всегда подозревала, что то отец Павел открыл ее исповедь, и прибегала
справляться и расспрашивать. А когда же однажды, выведенный ее стремлением
говорить о своих грехах, отец Павел ей нетерпеливо заметил: "Вы блудливы,
как кошка, а торопливы, как заяц", - то она вскрикнула:
- Ах вы преступник! Вы самый секретный грех моей исповеди выдали!
Тогда, несмотря на свое бесстрашие, отец Павел дал ей собственных
своих десять рублей под честное слово, чтобы она избрала себе другого для
ее тайных грехов сохранителя, а в противность пригрозил ей, что по
рассеянности своей может ошибочно присвоить ей один из тех грехов, которые
Макар отмаливает, стоя на коленях среди стада пасомых им в отдалении телят.
И тем лишь от гор
...Закладка в соц.сетях
