Жанр: Классика
Заметки неизвестного
Лесков Николай Семенович
Заметки неизвестного
Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры]
[Помощь]
* Оставить комментарий
* Лесков Николай Семенович (sad369@mail.ru)
* Год: 1884
* Обновлено: 30/09/2004. 183k. Статистика.
* Сборник рассказов: Проза
Ваша оценка:
Н. С. Лесков. Заметки неизвестного
---------------------------------
Лесков Н.С. Собрание сочинений в 11 т.
М., Государственное издательство художественной литературы, 1958;
Том 7, с. 322-398.
OCR: sad369 (г. Омск)
---------------------------------
В последнюю мою побывку в Москве знакомый букинист от Сухаревой башни
доставил мне на просмотр несколько старых рукописей, в числе коих
находилась и та, которую я нынче представляю вниманию читателей. Она была в
старинном корешке, с оклеенными синею бумагою полями и не имела ни подписи,
ни заглавия, также лишена была многих страниц с начала и в конце. Но,
однако, и то, что в ней уцелело, на мой взгляд представляет немалый интерес
как безыскусственное изображение событий, интересовавших в свое время
какой-то, по-видимому весьма достопочтенный, оригинальный и серьезно
настроенным общественный кружок.
Засим я предлагаю в подлиннике заметки неизвестного летописца в том
порядке и под теми же самыми частными заглавиями, под какими они записаны в
полууничтоженной рукописи.
ИСКУСНЫЙ ОТВЕТЧИК
Секретарь, укоряемый во многом притяжании, имел слабость к устроению
новых дач и домов и за продолжительное время своей службы обзавелся ими в
таком числе, что от его недругов на это было сделано указание
новоприбывшему начальнику. Начальник отвечал:
- Хорошо, я его испытаю, и если он меня не убедит, откуда ему все это
мимо службы взялося, то тогда поступлю с ним, как надобно.
Самому же доносчику, да и всем при особе своей состоящим и приседящим
строго наказал, чтобы ничего тому секретарю даже в самых отдаленных намеках
подано не было, о чем ему готовился острый вопрос. И когда секретарь,
ничего не знав о преднамеренном, в обычное время предстал докладывать
просьбы и доклад свой кончил, вопрошен был:
- Правда ли, что вы посулы от просителей вымогаете и даже
вымогательством к приношению вам денег нудите, а без того дел не
рассматриваете?
Но секретарь, оком не моргнув, отвечал, что все это чистая клевета, и
страшною клятвою именем божиим поклялся.
- Хорошо, - возразил начальник, - но, во-первых, вам такие клятвы
говорить непристойно, а во-вторых, я только тогда словам твоим поверю,
когда вы мне объясните: откуда вам взялось на вашем месте пять домов и
шесть дач?
Секретарь же, слыша сие, отвечал, что все те домы и дачи и вся яже в
них не ему, но жене его принадлежит.
- Но жена ваша всего этого в приданое вам не принесла, ибо известно
мне, что она дочь людей бедных.
- Точно так, - отвечал секретарь.
- В таком разе, откуда же у нее взялись такие имущества?
- Не знаю, - отвечал секретарь.
- Как так - не знаете?
Секретарь изобразил собою большую сконфузливость и, пожав плечами,
опять отвечал:
- Как вам угодно, а я этого и сам себе объяснить не могу.
- Ну, то могли же бы вы ее о том прямо спрашивать!
- И даже много раз спрашивал.
- И что же она вам на то отвечала?
- Ничего не отвечала.
- Как так ничего?!
- Так: я ее спрошу: "откуда ты, душко мое, деньги берешь?" А она
только покраснеет, но ничего не скажет.
Начальник посмотрел на сего оборотливого секретаря и добавил:
- Однако ты, вижу, искусный ответчик.
После того секретарь остался на месте, и никто не мог доказать, что он
не имеет источника.
КАК НЕХОРОШО ОСУЖДАТЬ СЛАБОСТИ
Отец Иоанн, хороший священник, любимый прихожанами и опытный
благочинный, с молодости своей себя соблюдал в отменной трезвости и жил в
самом примерном поведении; но имея уже близу шестидесяти семи лет, лишился
жены и подпал другим несчастиям, из которых каждого в раздельности довольно
было, чтобы весьма мужественную душу поколебать. Зять его повредился в уме,
и дочь возвратилась под отчие кровы с немалою семьею а сын предался дурным
страстям и пошел в актеры. А еще всего более отцу Иоанну принес огорчения и
ущерба тягостный лаж, который был объявлен от казны на серебро, через что в
состоянии отца Ивана вдруг вышло понижение так как он содержал все свое у
себя в наличных бумажках. И тогда ото всего этого отец Иван стал искать
забвения своего горя в вине, которого прежде во всю жизнь свою не пил.
Поначалу это новоначатие крылось только в стенах дома, но потом, как
беспрестанно беречь несчастного старика было некому, то и посторонним
слабость его начала делаться заметною, и, наконец, был в храме неудобный
случай, что он, сделав возглас, заснул и не скоро пробудился. Прихожане,
весьма его любя, хотели это покрыть, но тщанием отца Иродиона, который себе
благочиннического места желал, стало ведомо владыке. Владыка же был строг и
не похотел оставить сего втуне, а, призвав отца Ивана к себе, сказал, что
для пользы его души, при его преклонных уже летах, от благочиннических
обязанностей его освобождает и советует ему читать "Часы благоговения", а
для пользы службы на место его назначил отца Иродиона.
Удар этот на отца Ивана самолюбие столь повлиял жестоко, что он,
вместо того чтобы читать "Часы благоговения", еще больше стал неосторожен,
а когда дочь ему в доме вина возбраняла, то стал заходить с заднего выхода
в трактиры, и особенно часто приходил к одному из своих прихожан,
трактирщику и с давних пор почтительному его духовному сыну. Этот
трактирщик подавал ему своего домашнего приготовления графин на горькой
трефоли, и отец Иван ее потреблял со вкусом, и говорил: "Эта горечь для
меня отраду приносит, ибо она горечь жизни моей прообразует". Духовный же
сын трактирщик священника оберегал от взоров публики и предлагал ему все не
в трактирных, а в своих жилых комнатах, не в виде трактирного угощения, а
как домашнее хлебосольство. И когда отец Иван был неисправен он тут же у
него на диване отдыхал, покрыв лицо платочком, а семейные из той комнаты
даже канареек выносили, чтобы очи своим трескучим пением его скоро не
пробуждали. Так отдохнув, священник уходил без явного в его состоянии
примечания. Но однажды, когда трактирщик и домашние его были по некоторому
случаю в развлечении и канареек не вынести, отец Иван ранее потребного
времени пробудился и вышел колеблясь. Но, почитая себя еще сильным чтобы
дойти до дому, пошел далее, а когда пошел, то силы его ему изменили и
старые ноги его по скользкой осенней грязи стали идти неверно, и он
поскользнулся и упал за углом улицы и встать уже был не в состоянии.
По случаю же вышло так, что новый благочинный, отец Иродион, в это
самое время с старым причетником Ильком из дома своих прихожан, совершив
крещение младенца, возвращались и, увидя отца Ивана в его несчастном
положении, злобно улыбнувшись, сказал:
- Какое недостойное зрелище! Смотри на это и будь готов отвечать, что
ты видишь.
А причетник Илько, будучи доброго сердца и отцу Ивану по училищу еще
товарищ, отвечал:
- Виноват, отец благочинный! я не знаю, что вы видите.
- Я вижу бесчинного срамника отвергшегося благодати своего сана.
- А я вижу горестного несчастливца и благодати в нем отвергать не
дерзаю, ибо она неотъемлема, - отвечал Илько, и с сими словами поднял отца
Ивана, поставил его к стене и сказал: - Благослови, отче!
Отец же Иван раскрыл глаза и благословил его, а потом, ослабев, лег
паки; но Илько пошел к нему в дом и, позвав человека из домашних, отнесли
его и прибрали.
Вскоре за сим отец Иван умер, благословив всех, а также и отца
Иродиона, отвергавшего его от благодати, и добрые прихожане над могилою его
долго служили панихиды, а Иродиона не любили.
ИЗЛИШНЯЯ МАТЕРИНСКАЯ НЕЖНОСТЬ
Асессорша, вдова, оставшись с малолетним сыном Игнатием при хороших
средствах, все внимание на воспитание его обратила, сохраняя его от
простуды и болезней, а также и от всяких бесед и слов несовместных, от
которых ум детский растлевается и узнает о пороках. С той целию к ней в дом
никто, ни один мужчина, кроме разносчика и булочника, не входил, да еще
вхож был каждое первое число месяца для молебна и назидания духовник ее,
отец Павел. Этот был роста высокого, острого понимания и в разговорах
нередко шутлив. Он в обстоятельства сей своей почитательницы вникал и,
оставаясь у нее после молебнов на чае и закуске, скромность и бережливость
асессорши постоянно похвалял, но не одобрял, что она так Игнату взаперти,
при себе и одних домашних прислужницах, держит, до того, что он ничего
мужескому полу сродного в характере не имел, а стал подобен как бы
девчонке, или, лучше сказать, - ни к тем, ни к сем не относится.
А Игнате тогда шел уже шестнадцатый год, и он еще нигде не учился.
Асессорша же, во всем отца Павла признавая, на этот счет его полезных
советов не слушала и против его разных доказательств приводила примеры из
своей прошлой жизни. Наичаще она вспоминала, что, состоя в браке с
асессором, многое от него перенесла, ибо он имел такое обыкновение, что
если с каким-либо просителем запирует, то несколько дней домой не
возвращался, а удалялся по разным местам, пел и играл и под органную музыку
разные танцевальные па представлял.
Это танцевание асессорше столько в жизни огорчения сделало, и было
понятно, что она опасалась, как бы и сын ее по стопам родителя своего не
последовал.
Отец же Павел, имея здравое суждение, говорил: "Сударыня, никакого
плода дальше его лет не убережешь, а если убережешь, то выкинешь". И
указывал ей, что может быть такой слепой случай, когда вдруг юноше нечто
необычайное в жизни откроется, и тогда он хуже не узнает, как себя повести,
и еще более пострадать может. Но недоумевшая асессорша стояла на своем и
отцу Павлу не верила, и так благополучно сберегла Игнашу до двадцати лет и
приучала его к хозяйству, водя его с собою всегда по саду и по амбарам,
дабы минуты один не оставался. А между тем случай, которого она не
допускала, подкрался в самой неожиданности и очень скоро обнаружился.
У асессорши был брат, отставной бригадир и предводитель, с которым она
редко видалась потому, что он жил за двести верст в своем имении слишком на
кавалерскую ногу и приезда родственниц не хотел видеть, а присылал им
дважды в год праздничные подарки холста и материй, по выбору проживавших у
него посторонних вольнодомок. Но, как всему на свете бывает конец, то и
бригадиру на семьдесят третьем году его жизни пришел черед умирать, и он в
преддверии смерти вспомнил о сестре асессорше и прислал к ней нарочного
сказать, что он умирает и желает с нею и с племянником проститься.
Случай же, о возможности которого асессорше не раз намекал отец Павел,
был настороже и устроил так, что перед этим самым временем она, перевешивая
полотки на жердях сверху амбара, оступилась и упала с лестницы и столь
сильно повихнула себе ногу, что лежала в постели и не могла двинуться, а
потому ехать к умирающему брату не могла ни под каким видом. Между же тем
она была домовита и вещелюбива и знала, что у брата, кроме недвижимого
имения, коему уповала быть в своей доле наследницею, были еще многие
драгоценности - часы и табакерки с портретами, камнями осыпанные и дареные
ему за его храбрость из Кабинета. И асессорша опасалась, что он те вещи мог
по своей слабости раздарить кому-либо из окружающих его женских угодниц его
свободной жизни, которые к нему приласкались, или же они, в случае если
брат умрет до ее приезда, то сами по алчности своей могут все это расхитить
и после сказать: "Ничего не было", или: "Он нам подарил".
В таком размышлении она провела всю ночь без сна, с стесненным
сердцем, и к утру решилась послать к умирающему без себя Игнату, с
проживавшею у нее верною вдовою капральшею, чтобы он ехал и жил у дяди до
самой его кончины и как можно прилежней к нему ласкался.
Утром же велела скоро готовить бричку, а Игнаше с капральшею сбираться
и вместе с тем послала просить отца Павла, чтобы прямо от обедни пожаловал
отслужить "в путь шествующему" молебен и благословить Игнатия на дорогу.
Отец Павел прибыл на приглашение асессорши и молебен в ее комнате
отпел, так что и она в постели могла молиться; а когда затем здесь же на
столе подали для отъезжающего на завтрак телячью печенку в сметане и
пирожки, то отец Павел, кушая с Игнатием, делал ему по материной просьбе
внушение, как ему себя весть у дяди.
- Не будь, - говорил, - как дитя: на всякий шаг материного научения не
ожидай, ибо ее с тобою не будет, а сам своим умом для себя полезное
руководствуй: дядю ласкай, и руку ему целуй, и одеяло поправляй, и
лекарство по часам лей и в ложке подноси; а вещей хороших и драгоценных
смотри повсюду, где они есть, и их хвали и одобряй, чтобы он понимал, как
они тебе нравятся. И про которую тебе вещь скажет: "Это тебе", - ты сейчас
ему руку целуй, а вещь к себе уноси и запирай от слуг и вольнодомок. А мало
спустя, как он опять в памяти покажется, ты прославляй его заслуги и
храбрость, за которые он драгоценности получал в дар, и опять те вещи на
вид ставь и хвали, пока скажет: "Бери себе и это". И так ласковым
обхождением до самой его кончины обходись. А когда один останешься, то на
других говори, чтобы он другим не доверял. Если же один быть не можешь, то
встань, будто подушки поправить, и прошепчи. Так можешь все получить, даже
и с остатком на мою долю, если совет мой оценить пожелаешь.
И, преподав ему нравоучение, Игнату благословил, и тот с капральшею
поехал; но капральшу, выехав за градскую заставу, из брички ссадил и
прислал назад, а сам понадеялся на себя и один поехал. После же кончины
дяди он возвратился назад совсем благополучен и с довольными дарами в вещах
и в части имения, но на две причины жаловался: первая, что покойный дядя
его до нежной к себе ласковости ни разу не допускал и лекарства из его рук
не пил, а вторая - мать заметила, что он теперь слабо спит, в постели
мечется и во сне губами смокчет. И второй этой причины он матери не
открывал, отчего это ему сделалось.
Асессорша, с которою сын прежде был во всем откровенный, не раз даже
со слезами просила его открыть: отчего ему стал такой беспокойный сон и
смоктанье; но он что-то невнятно бормотал и ничего на открывал. Матери
вздумалось, что не пристало ли это к нему что от покойника, или не сталось
ли со страха, что смертный случай видел, или от досады, что грубый человек
не мог, умирая, ласки его оценить, - и тогда, по всегдашней вере своей в
отца Павла, асессорша и в этом случае призвала его к молебну и потом за
закускою открыла, что "вот-де с Игнашею так и так, после езды его в
одиночестве к дяде большая перемена: день невесел и задумчив, а ночью с
вечера долго не спит, и в постели вертится, и губами смокчет"...
- Знаю, - говорила асессорша, - что ныне даже и духовные волшебствам
уже стали не верить. Однако же волшебница самого Самуила из гроба вызвала и
Саулу тень пророка показывала, да и в книгах церковных недаром есть молитвы
от злого очарования и на отогнания, а потому, так или так, - говорит, - вас
прошу и даже уже своими руками вам из своего марселинового платья новый
подрясник сюрпризом сшила, но возьмите вы Игнату в свои руки и выведайте от
него всю истину и помогите.
Отец Павел сказал: "Хорошо!" и, приняв в одну руку завернутый в бумагу
марселиновый подрясник, другою рукою взял за руку барчука Игнату и пошел с
ним в сад, как бы для осмотра нынешнего года урожая вишен. И тут,
остановясь под одним сильно рясным деревом, стал указывать, как много
воробьи ягод портят, и от этого вдруг со вздохом перешел к иной порче - как
нравы повреждаются.
- Налетит сверху, не знать откуда, словно птаха, и клюет доброе
насаждение. Так, может быть, что-нибудь и с тобою сделано?
Игнаша растрогался и от неожиданности только вопроса смутился.
- Точно, - говорит, - отец Павел, было со мною плохое дело, и... может
быть... и теперь что-нибудь осталось, и я за грех мой страдаю.
А отец Павел покачал головою и говорит:
- Сделаем-ка вот что: нарви-ка ты мне поскорее хороший лопушный лист
вишен, которые позрелее, и особенно воробьиных оклевушков - они всего
слаще, и подай.
Тот мигом все исполнил, нарвал лучших вишен и оклевухов и подал их
отцу Павлу на большом лопушном листе, как на дорогом блюде. Отец же Павел в
траву под яблонею сел и рясу распахнул, а лопух с ягодами в колени поместил
и говорит:
- Ну вот, друг мой Игнатий Иваныч, хорошо, а теперь, как мы здесь
только двое - ты да я, - и больше никого нет, а над нами бог всемогущий, от
него же несть ничто неявленно или утаенно, то будем же мы с тобою как в раю
откровенно разговаривать, и ты открой мне как на духу: что такое с тобою
встретилось и о чем ты столь сокрушаешься, что даже и мать твою сокрушаешь:
ибо она видит, как ты во дни невесел, а ночами беспокойно спишь и губами
смокчешь. Я буду в траве сидеть и твоего срывания вишни есть, а ты мне свои
тайности обнаруживай, и тебе легче станет.
Игнаша отвечает:
- Я и сам, батюшка, этого очень желаю, но только не хочу, чтобы
маменька об этом узнала.
- Она никогда и не узнает. Я тебе в том мое слово даю, а иерейскому
слову сам закон без присяги верит. Я уже тебе вперед сказал, что речь твою
я принимаю как исповедь, а что на исповеди сказано, то нам открывать никому
не дозволено, кроме политического начальства.
- Ну, если так, что маменька знать не будет, то я вам грех свой
открою.
- Открывай.
- Ездил я к дяденьке, чтобы к нему перед смертью его приласкаться и
получить вещей и наследство...
- Ну, что же такое? Это долг родственности твой был, и в том нет
никакого греха.
- Да-с... Вещей я не много получил, а наследства сто душ с усадьбою...
- Ну! Что же ты останавливаешься? Получил сто душ с усадьбою - и это
не худо. И тут я никакого греха не вижу: если бы мне дали, то я и сам бы
получить такое наследство готов был.
- Вам нельзя, - говорит Игната, - духовные крестьян у себя в крепости
держать не могут, а только одни дворяне.
- Ну, это ничего не значит: я бы крестьян в шесть месяцев
какому-нибудь дворянину за дешевую цену на переселение в безлюдные степи
продал, а в усадьбе сам жить стал. Во всем этом греха нет: но вот я уже
скоро все вишни поем, а ты мне еще одни, давно мне известные пустяки
говоришь, а про грех утаиваешь.
Тогда Игнатий, видя, что надо уже сделать окончание речи, сказал, что
видел он у дяди большое стеснение от привитавших у него дам, которые были у
него чужие из постоянных гостей, но бригадир их к себе приближал более, чем
своих родственников, и из их рук лекарства принимал и их одних к себе
сидеть близко у постели заставлял, а его отдалял и даже шутил над ним. При
тех же дамах были и другие их родственницы, молодые и старые, и к одной
приехала из Москвы молодая акушерница, или бабка-галандка, нрава веселого и
смешливая, круглолицая, с бровью и с косым пробором на голове - совершенно
как будто красивый мальчик. Эта молодая бабка-галандка при больном скучать
не любила, а все отбегала в сад и Игнашу с собою туда звала и там
заставляла его себя на качелях качать и горячий уголек ей на трубке для
закуривания раздувать. - Когда же бригадир умер и Игната домой поехал, то
на второй станции ему не дали лошадей потому, что большой разгон был, и он
должен был на той станции заночевать. И едва он заснул в первый сон, как
послышался шум, и в ту комнату, где он спал и кроме которой другой не было,
вошла та же самая бабка-галандка, которая тоже домой ехала и за недачею ей
лошадей тоже здесь до утра должна была остановиться. Тогда она, сняв с себя
мантон и верхнее платье, легла спать на другом диване, в одном белом лифе,
и закурила трубку. Игнатий же от нее оборотился к стене и усильно сдремал
во второй сон очень недолго и опять к ней тихо оборотился, чтобы видеть -
спит ли. Но она не спала и, глядев на него, рассмеялась и поцелуй ему
губами сделала. Он же тогда скорее опять заворотился к стене и усильно
искал, чтобы скорее заснуть в третий сон, но не мог этого сделать, ибо
слышал, как она, посмеиваясь, губами вроде поцелуев чмокала до самого утра.
А когда утром он проснулся, чтобы ехать дальше, то ее уже не было, а он
этак же, как она, губами чмокал и доселе с той привычкой остался.
Прослушав такой сказ, отец Павел спросил: не было ли ему все это во
сне? Но Игнатий выражал свое твердое уверение, что все то с ним было наяву.
Тогда отец Павел, докушав последние вишни, стряхнут с лопуха приставшие к
нему некоторые выплюнутые косточки, а лопух положит Игнатию на голову и,
прихлопнув по нем ладонью сказал:
- Молодчина ты - похваляю! И в этот раз ты вышел чист и безгрешен. А
теперь держи ты этот лист покрепче на голове и походи с ним, погуляй по
аллейке, пока из тебя выйдут последние помышления, а я вернусь к твоей
матери и тайны твоей ей не открою, а успокою ее и скажу, как ей тебя от
сего избавить, чтобы ты по-прежнему спал крепко и в первый сон, как во
второй и в третий.
И, пустив Игнашу ходить под лопухом по аллее, отец, Павел пришел к
асессорше и говорит:
- Ничтоже вам и сыну вашему, которого вы при себе воспитали. Я его
совесть испытал и никакой вины в нем не нашел.
Асессорша перекрестилась и хотела любопытствовать, но отец Павел ей
всего открывать не стал.
- Я, - говорит, - это Игнатию обещал, да и по службе не могу, потому
что открытое нам по тайности навсегда ото всех в тайне должно и оставаться,
разве как перед одним политическим начальством. Но помочь я вам для
успокоения ваших материнских чувств могу и полезный совет вам дам.
Асессорша говорит:
- Сделайте, батюшка, милость. Я вам к Покрову богородицы гарусный пояс
цветами вышью.
- Хорошо, - говорит, - только вы слушайте и все точно исполните.
- Слушаю, батюшка, слушаю и непременно исполню.
- Встаньте вы сами рано утром на заре, когда еще роса на травах не
высохла...
- Встану, - говорит, - отец Павел, даже до зари встану.
- Да; и возьмите вы с собою новый серп, такой, которым еще никто не
жал.
- Есть у меня в кладовой два серпа новые.
- И выйдите вы с ним одна в сад, и оглядите такую яблоньку, которая
кудрявее и чтобы на ней были плоды румяные.
- Есть у меня такая, есть.
- И нажните вы своими материнскими чистыми руками вокруг нее травы, и
высушите из нее на солнце пуд сена.
- Все так сделаю.
- И пусть он этот пуд сена съест.
- Кто это?
- Разумеется, он, сын ваш Игнатий.
Асессорша изумилась.
- Как же это так: разве, - говорит, - он у меня конь?
А отец Павел отвечал:
- Конь-то он у тебя действительно не конь, но осел преизрядный.
ЧУЖЕЗЕМНЫЕ ОБЫЧАИ ТОЛЬКО
С РАЗУМЕНИЕМ ПРИМЕНЯТЬ МОЖНО
Князь Г., возвратясь после продолжительного пребывания в чужих краях,
привез с собою духовного студента, который там пять лет находился для
русских наук при его детях, и, желая его вознаградить за старания, просил
владыку поставить того студента во священники, с назначением на хорошее
место в городской приход. Место же это назначалось достойнейшему, но
владыка, уважая род князя и его могущественные связи в Петербурге, весьма
мало просьбе его за того учителя возражал и согласился. И потому, призвав
одного из соборных иереев, имевших в возрасте дочь, велел ему, ничего не
рассуждая, дочь за того студента выдать и место передать зятю. Иначе же
угрожал ему своею строгостию. Священник покорился своей судьбе и воле
владычней: дочь выдал, и от места отказался, и пошел в заштат на кладбище,
а в его место в соборе стал упомянутый выше зять его из княжеских учителей
и нарекся "отец Григорий". Он был в служенье хорош и весьма способен, но
католиковат, и то было в нем заимственное, так как это и во всей набожной
семье самого князя обличалося, да и удивляться нечему, потому что отец
Григорий встречался за границею с католическими патерами, и о вере их с
ними много рассуждал, и многое что находит у них то нехудо, то
посредственно, и некоторое даже почитал за превосходное и достойное
восприятия. Так, например, рассуждал он об исповеди, внушая, что испытание
совести должно будто производить не одним посредством расспроса о том:
каким грехом человек согрешил, но дополнять и обнимать: почему именно и как
согрешил, при каких обстоятельствах, и сколько меры в себе самом и во всех
условиях находил для того, чтобы твердо устоять в добродетели и не
поддаться пороку. А для убеждения указывал на все - на философию, на
рассуждения и на несовершенные человеческие суды, и сравнивал - как они
повелись в чужих странах, где не секретарь с судьею на мере и посулах
судят, а где партикулярные люди из разного вольного звания слушают и
свободной совестью судят по чувству неподкупной справедливости: виновата
вина виновного, или она хотя и соделана, но стечением причин по совести и
по разуму должна быть извинена.
Отсюда отец Григорий так пра
...Закладка в соц.сетях
