Жанр: Классика
Захудалый род
...десь он садился сам и,
усадив рядом с собою жену, обнимал рукою ее стан и начинал ей с восторгом и
декламацией говорить о боге, о просвещении и о святой независимости доброй
совести и доброй воли.
Он совершенно забывал, что жена его не знает грамоте, что она выросла в
крестьянской избе и ей доступен из трех известных ему регистров только самый
низший, вседневный.
- Как я увидел тебя и как полюбил, - говорил он, держа одною рукой ее
руку, а другою обвивая ее сильный, роскошнейший стан, - ты слушай, как я
тебя увидел, в моем сердце сейчас же послышался голос, что я с тобою буду
счастлив.
Та, заслышав эти всякий день повторявшиеся признания, тихо зевала и
жалась виском к плечу мужа, а он в своем бреде влюбленном шептал:
- Ты послушай, послушай, что я тебе расскажу: ты знаешь, давно был
герой Ярль Торгнир?.. Нет, ты не знаешь... Ну, ничего: он жил от нас за
морем, в странах скандинавских... Да, и у него была жена... Прекрасная
жена... Он ее очень любил и жить без нее не мог... вот все равно как я без
тебя. Ну, похоронив ее, он и стал о ней тосковать. Всякий день приходил он
рыдать к ней на могилу... Вот он раз сидит на могиле, а над ним летит
ласточка - вот точно такая, как теперь перед нами... Погляди, моя милая, как
она вьется!.. Ярль Торгнир взглянул на нее и со слезами послал птичке слово:
"Утешь меня, добрая птичка!" И ласточка крылья сложила и, над его головой
пролетев, уронила ему русый волос... золотой как горючий янтарь волосок, а
длиной в целый рост человека... Ярль Торгнир взял волос и по тонине его
понял, что высокого рода была та девица, с головки которой упал этот
волос... И влюбился Ярль Торгнир по тому волоску в княжну Ингигерду, поехал
и отыскал ее на Руси, как и я отыскал тебя... тоже случайно... и, в объятиях
сжав ее, так же как я здесь тебя обнимаю, был счастлив.
Произнося этот монолог с глазами, вперенными в небо, Рогожин был
действительно счастлив, и все крепче и крепче обнимал свою подругу, и,
наконец, переводя на нее в конце свой взгляд, видел, что она сладко спит у
него на плече. Он сейчас же отворачивал тихо свою голову в сторону и,
скрутив трубочкой губы, страстно шептал:
Дон-Кихот не мог взять на руки своей жены и перенести ее домой: он был
еще слаб от болезни, а она не слишком портативна, но он зато неподвижно
сидел все время, пока "душка" спала, и потом, при обнаружении ею первых
признаков пробуждения, переводил ее на постель, в которой та досыпала свой
первый сон, навеянный бредом влюбленного мужа, а он все смотрел на нее, все
любовался ее красотою, вероятно воображая немножко самого себя Торгниром, а
ее Ингигердой.
Однако все это весьма естественно кончилось тем, что супруги к исходу
своего медового месяца стали изрядно скучать, и Дон-Кихот Рогожин велел
Зинке запрячь своих одров в тарантас и поехал с женою в церковь к обедне.
Тут он налетел на известный случай с Грайвороной, когда бедный трубач,
потеряв рассудок, подошел к иконостасу и, отлепив от местной иконы свечу,
начал при всех закуривать пред царскими вратами свою трубку.
Доримедонт Васильич видел, как Грайворону схватили и повлекли и как
сотни рук все стремились дать ему хоть одного пинка или затрещину. В общем
это выходило, по соображениям Дон-Кихота, для одного довольно много, и он
вступился. Он расправил свои руки и отбил Грайворону, а потом, крикнув:
"Зинобей!", примчал отбитого трубача в Протозаново и снова скрылся на своих
вихрях.
Жену свою он покинул в церкви, и она возвратилась оттуда домой пешком,
вместе с бабами и мужиками, как хаживала будучи крестьянкою, и, вероятно,
находила это отнюдь не неприятным. Дон-Кихот же, тоже прогулявшись, хватил
старины, от которой чуть не отвык, обабившись: и он и Зинка заметили, что
когда они ехали в церковь с "барыней Аксюткой" (так ее звали крестьяне), то
даже лошади шли понуро и сам тарантас все бочил на левую сторону, где сидела
крепкотелая Ингигерда; но когда Дон-Кихот, сразившись и отбив Грайворону,
крикнул: "Зинобей!" - все сразу изменилось: одры запряли ушми и полетели,
тарантас запрыгал, как скорлупочка по ветру, и сами Зинка и его барин
вздохнули родною жизнью.
Зинка до того всем этим увлекся, что, опьянев от удовольствия, на
обратном пути сказал Дон-Кихоту:
- Эх, отец, бросим баб!
Рогожин отвечал ему на это пинком в спину, но не сердился. Зинка понял,
что барин в душе с ним согласен и что доброе, старое кочевое время
возвращается.
Бабушку в этот свой первый приезд в Протозаново наш чудак не видал:
они, конечно, знали нечто друг о друге по слухам, но свидеться им не
приходилось. В этот раз бабушке тоже было не до свидания с гостем, потому
что княгиня занялась больным и даже не имела времени обстоятельно вникнуть,
кем он спасен и доставлен. Но зато, похоронив Грайворону, она сию же минуту
откомандировала Патрикея к Рогожину отблагодарить его и просить к княгине
погостить и хлеба-соли откушать.
Дон-Кихот отвечал согласием. Ему это внимание, как видно, понравилось,
и он на другой же день крикнул: "Зинобей!" и явился в Протозаново.
Сойдясь лицом к лицу с бабушкой, они оба, кажется, были друг другом
немножко поражены и долго молчали. Бабушка, однако, первая перервала эту
паузу и сказала:
- Вот ты какой!
- Да, - отвечал Рогожин, - вот этакой, я весь тут.
- Не грузен; а все воюешь.
- Да, на соколе мяса немного, на тетере его больше бывает.
- Это ты что же... меня, что ли, тетерей зовешь?
- Нет, я это просто так, к слову.
- Просто к слову, так садись до обеда и скажи мне, пожалуй, что такая
за притча, что я тебя ни разу не видала. Столько времени здесь живу и,
кажется, всех у себя перевидела, а тебя не видала. Слышу ото всех, что живет
воин галицкий, то тут, то там является защитником, а за меня, за вдову, ни
разу и заступиться не приехал... Иль чем прогневала? Так в чем застал, в том
и суди.
- Что мне судить? - коротко ответил Рогожин, - дела не было, так оттого
и не ехал.
- А так без дела разве нельзя, или грех по-соседски повидаться?
- Да что же... по-соседски... Какие мы соседи? Я бедный дворянин, а вы
богатая княгиня, совсем не пара, и я не знал, как вы это примете, - а я
горд.
- Господи мой! да довольно того - сосед и дворянин, а ты еще с
достоинством носишь свое звание, чего же еще нужно?
- Да, я дворянин как надо, меня перервать можно, а вывернуть нельзя.
- Молодец!
Они подружились, и когда гость уезжал, княгиня у него осведомилась:
- Ты ведь женат?
- Женат.
- Так не обидься, пожалуйста, я тебе в бричку сослала шелковый отрез на
платье... Не тебе, понимаешь, а жене твоей... на память и в благодарность,
что пешком шла, когда ты мне трубача привез, - добавила княгиня, видя, что
гость начал как-то необыкновенно отдуваться и хлопать себя пальцем по левой
ноздре.
- Гм! жене... Ну, пускай так будет этот раз на память! - позволил
Дон-Кихот, - но только... вперед этого больше не надо.
И он потом, сделавшись коротким и близким приятелем в доме княгини,
никогда не принял себе от нее ничего, ни в виде займа, ни в виде подарка.
Как с ним ни хитрили, чтоб обновить его костюм или помочь упряжной
сбруишкой, - не решались ни к чему приступить, потому что чувствовали, что
его взаправду скорее перервешь, чем вывернешь. От бабушки принимали пособие
все, но Дон-Кихот никогда и ничего решительно, и княгиня высоко ценила в нем
эту черту.
- Тут уже не по грамоте, а на деле дворянин, - говорила она своим
близким, - богат как церковная мышь, есть нечего, а в мучной амбар салом не
сманишь: "перервешь, а не выворотишь".
Эти слова Рогожина в присловье пошли, а сам он тут свою кличку получил.
Бабушка сказала ему:
- Какой ты Доримедонт Рогожин, ты Дон-Кихот Рогожин!
А он отвечал:
- Я бы счастлив был, но только не в том месте родился.
Прозвание ему, однако, нравилось.
Но вместе с тем с этой же своей поездки к бабушке Дон-Кихот сразу
махнул рукой на свою семейную жизнь.
- Его точно песья муха у меня укусила, - рассказывала бабушка, - так от
меня и побежал на своих одрах странствовать и подарок мой жене насилу к
Рождеству привез. И где он в это время был? - нечего не известно. Слышали
только, что там чиновник но дороге встречный обоз в грязь гнал, на него
кто-то налетел, накричал, кнутом нахлестал и уехал... По рассказам
соображаем - это наш Дон-Кихот: там офицера на ярмарке проучил; там жадного
попа прибил; тут злую помещицу в мешке в поле вывез - все Дон-Кихот, все он,
наш сокол без мяса. К концу года, гляжу, ко мне и возвращается "Дома,
говорит, день пробыл и жене гостинец отдал, а жить мне у себя нельзя:
полиция ищет, под суд берут".
О доме своем он и не имел никаких забот: всем хозяйством правила
"барыня Аксютка"; она продавала заезжим прасолам овец и яловиц, пеньку,
холст и посконь и запивала с ними продажные сделки чайком "с подливочкой", и
в той приятной жизни полнела и была счастлива.
Впрочем, о "барыне Аксютке" знали очень мало и никогда о ней в
бабушкином обществе не говорили и Дон-Кихота о ней не спрашивали, за что он,
вероятно, и был очень благодарен.
Бабушка находила в Рогожине очень много прекрасного и, разумеется,
приобщила его к своей коллекции, но в обстоятельства его семейной жизни не
входила. Она знала только одно, что он "женат глупо", и больше ничего знать
не хотела.
Время свое Доримедонт Васильич препровождал самым странным и
невозможным образом когда ему не угрожал суд, он исчезал на своих одрах и
где-то странствовал и потом вдруг как снег на голову являлся в Протозаново.
Бабушка знала, что это значит, и обыкновенно всегда встречала его одним
вопросом:
- Что, батюшка мой, верно опять победил какого-нибудь врага?
- Ну так что ж! - отвечал односложно Дон-Кихот.
- Ничего: тебе, добру молодцу, исполать, и полезай теперь скорей на
полать да получше прячься.
- А меня здесь не заметят?
- Ну, где тебя заметить, ты все равно что нос на жидовской роже -
незаметен.
Рогожин успокоивался и жил во флигелях у княгини, ночуя нередко в одной
комнате с исправником и сидя с ним рядом за обеденным столом.
Времена и нравы теперь так переменились, что это многим, вероятно,
покажется совершенно невероятным, но это было именно так, как я рассказываю.
В дом княгини Варвары Никаноровны нельзя было приехать с выемкой Выборному
исправнику, да и никому другому, ничто подобное никогда и в голову не могло
прийти. Благодаря такому сочетанию обстоятельств Дон-Кихот преспокойно жил в
Протозанове и в долгие зимние вечера служил бабушкиному обществу интересною
книгой. Он развлекал всех своими рассказами, имевшими всегда своим предметом
рыцарское благородство и носившими на себе особый отпечаток его взглядов и
суждений. Рогожин не любил ничего говорить о себе и, вероятно, считал себя
мелочью, но он, например, живообразно повествовал о честности князя Федора
Юрьича Ромодановского, как тот страшные богатства царя Алексея Михайловича,
о которых никто не знал, спрятал и потом, во время турецкой войны, Петру
отдал; как князю Ивану Андреевичу Хованскому-Тарарую с сыном головы рубили в
Воздвиженском; как у князя Василия Голицына роскошь шла до того, что дворец
был медью крыт, а червонцы и серебро в погребах были ссыпаны, а потом родной
внук его, Михайло Алексеич, при Анне Ивановне шутом состоял, за ее собакой
ходил и за то при Белгородском мире тремя тысячами жалован, и в посмеяние
"Квасником" звался, и свадьба его с Авдотьей-калмычкой в Ледяном доме
справлялась... Как Салтыковы ополячились; как Василий Нарышкин с артиллериею
и пехотою богача Сибирякова дом осадил и силою у него пять тысяч рублей
вымогнул, а потом в том же дому у него без совести бражничал. А князь Иван
Васильевич Одоевский даже со столов при карточной игре у Разумовского деньги
воровал.
Все гости слушали эти рассказы, и словно переживали все, что излагал
пред ними Рогожин, и "страхом огораживались" от ужасавшего их захудания
рода, которое, вероятно, и тогда уже предвиделось.
По крайней мере бабушка, по своей безбоязненности смотреть вперед, и
тогда уже об этом говорила.
Все это были беседы бесконечные, но не бесплодные, и в них коротались
дни, а когда Дон-Кихот вдруг исчезал, эти живые беседы обрывались, и тогда
все чувствовали живой недостаток в Рогожине. Возвращался он, и с ним в
Протозаново возвращалось веселье. Приезжал ли он избитый и израненный, что с
ним случалось нередко, он все равно нимало не изменялся и точно так же читал
на память повесть чьего-нибудь славного дворянского рода и пугал других
захуданием или декламировал что-нибудь из рыцарских баллад, которых много
знал на память.
В то время, когда бабушка ожидала к себе петербургского графа
Функендорфа, Рогожин находился налицо в Протозанове: он только что
возвратился откуда-то после жестокой битвы, в которой потерял глаз.
- Батюшка мой, как тебя обработали! - произнесла, увидав его, бабушка.
- Ты ведь теперь кривой останешься?
- Да ничего... один глаз целый остался, - отвечал Рогожин и больше
ничего не рассказывал; но люди через Зинку разузнали, что было побоище
страшное, что Дон-Кихот где-то далеко "с целым народом дрался".
Вся история, сколько помню, состояла в том, что где-то на дороге у
какой-то дамы в карете сломалось дышло, мужики за это деревцо запросили
двадцать рублей и без того не выпускали барыню вон из деревни. Дон-Кихот
попал на эту историю и сначала держал к мужикам внушительную речь, а потом,
видя бессилие слов, вскочил в свой тарантас и закричал:
- Зинобей! Зинка бей! бей! бей! Зинобей!
Зинка подобрал вожжи и в свою очередь завизжал:
- Эх вы, караси! ну-ка-си! помахивай-ка-си!
И одры разлетелись, сделали с горы круг; за ними закурило и замело
облако пыли, и в этом облаке, стоя на ногах посреди тарантаса, явился
Рогожин в своей куртке, с развевающимся по ветру широким монашеским плащом.
Все это как воздушный корабль врезалось - и тут и гик, и свист, и крик
"бей", и хлопанье кнута, и, одним словом, истребление народов!
Люди сидевшей в карете дамы, воспользовавшись этою сумятицею, скорее по
лошадям, и ускакали, а мужики вдруг сообразили, что Дон-Кихот один, а их
много, и приняли его в переделку. Обоих путников страшно избили, и они, по
показанию Зинки, три дня валялись возле речки на лугу за горою. Пансо был
избит совершенно понапрасну: слушая призыв "бей! Зинка бей!", он все-таки
никогда никого не бил и в этом деле тоже оставался ни пред кем не повинным.
Мужики этого ничего не разбирали, и от них досталось даже и коням
Дон-Кихота, которых изувечили, и тарантасу, в котором изломали колесо и
украли из него железный шкворень.
Несчастные бог весть как собрались с силами, вымыли у реки опустевшую
орбиту выбитого глаза Дон-Кихота, подвязали изорванные мочалы упряжи и на
трех колесах, при содействии деревянного шкворня, дотащились до Протозанова,
где в незаметности остались ожидать, не станут ли их разыскивать.
Мужики, с которыми происходил этот последний бой, были, однако, не из
сутяжливых: они, покончив дело своею расправой, ничего более не искали, и
Дон-Кихот, успокоясь на этот счет и поправясь в силах и здоровье, теперь
опять уже расправлял свои крылья и, нося руки фертом, водил во все стороны
носом по воздуху, чтобы почуять; не несет ли откуда-нибудь обидою, за
которую ему с кем-нибудь надо переведаться.
В это-то самое время у бабушкиного крыльца и застучали колеса кареты
петербургского графа.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Княгиня обедала по-деревенски, довольно рано, в два часа. Не изменяя
для архиерея своего места в церкви, она, разумеется, не нарушала и порядков
своего дома ни для какого гостя. Званый гость ожидался сверх положения
четверть часа, и если он в течение этой четверти часа не приезжал, то стол
начинался. Гость, опоздавший и приехавший во время обеда, имел
неудовольствие получать все блюда с начала и видеть, как все ради его одного
сидят и ожидают, пока он вступит в очередь. Это было ему наказание за
неаккуратность.
Губернатору и графу Функендорфу угрожало то же самое: в зале пробило
уже два часа, а они еще не жаловали. Обладавшие аппетитом гости напрасно
похаживали около окон и посматривали на открытую дорогу, на которой должен
был показаться экипаж, - однако его не было. Проходила уже и отсроченная
четверть часа, и княгиня готовилась привстать и подать руку Рогожину,
который имел привилегию водить бабушку к столу, как вдруг кто-то крикнул:
"Едут!"
Все сунулись к окнам, разумеется все, кроме княгини; бабушка, конечно,
не тронулась; она сидела в углу дивана за круглым столом и удержала при себе
Марью Николаевну. Любопытство княгини ограничивалось только тем, что она со
своего места спросила глядевших в окно:
- Как они?
Ей отвечали:
- В четвероместной карте, ваше сиятельство.
- Гм... в четвероместной?
- Да-с, четвероместной, ваше сиятельство.
- Гм... Патрикей, слышишь! сообрази сервиз.
Патрикей поклонился и вышел прибавить сервиза; а в это время с
наблюдательного поста, откуда видно было, как приезжие высаживались, подан
голос, что приезжих только трое, а не четверо, и все мужчины.
- Кто же третий?.. молодой кто-нибудь... Верно, секретарек при нем?
- Нет-с, не секретарек, а это... это Иван Петрович Павлыганьев.
Бабушка наморщила лоб и переспросила:
- Кто-о?
- Павлыганьев!.. предводитель Павлыганьев!
- Быть этого не может!
- Он-с.
- Кто же у них на передней лавке сидел?
- Да он и сидел, - отвечал Дон-Кихот.
- Что ты, батюшка, вздор говоришь.
- Нет-с, не вздор, я сам видел, как карету открыли!
И Рогожин круто повернулся на каблуке и, сделав княгине гримасу и
укоризненный жест рукою, прошипел с пеной у рта:
- А это всё вы-с!
- Ну, оставь это покамест, - отвечала бабушка, но Дон-Кихот был не в
расположении оставлять и настойчиво продолжал:
- Вы его советовали выбрать!
- Доримедонт Васильич, умилосердись же, ради бога, оставь! Я, так и я:
ведь не прежде холмов я создана и могу ошибаться, но не время теперь об этом
говорить, когда люди входят.
Они действительно входили. В зале уже слышались шаги и сухой, немножко
недовольный кашель, очевидно исходивший от лица, которому желалось бы, чтоб
его встретили.
Дьяконица Марья Николаевна уже начала приседать и подпрыгивать, а
бабушка с Дон-Кихотом перекинулась последними летучими фразами.
Она шептала:
- Бога ради, оставь!
А он отвечал:
- Ну уже это извините-с: не покорюсь!
- Прошу тебя, Доримедонт Васильич! - и бабушка, не докончив последней
фразы, перевела глаза с Дон-Кихота на двери, в которые входили гусем:
губернатор, за ним высокий, плотно выбритый бело-розовый граф, с орденскою
звездой на фраке, и за ним опять последним Павлыганьев.
При появлении этой добродушной толстой фигуры Дон-Кихот громко щелкнул
каблуками и повернулся к нему спиной... Бабушка теперь уже не могла усмирять
расходившегося дворянина: она выслушивала, как губернатор репрезентовал ей
заезжего гостя и потом как сам гость, на особом французском наречии, на
котором говорят немцы, сказал княгине очень хитро обдуманное приветствие с
комплиментами ее уму, сердцу и значению.
Все это было не в ее вкусе, но она смолчала и пригласила гостей
присесть на минуту, а потом сейчас же почти встала и, подав руку графу,
отправилась к столу.
В этой спешности проминули все опасности со стороны Марьи Николаевны,
которая по этому случаю была очень счастлива и, подхватив под руку
Дон-Кихота, просила его:
- Батюшка Доримедонт Васильич, усади ты меня, голубчик, так, чтобы меня
не видно было, если он по-французски заговорит... А то я, ей-богу, со страху
"вуй" {да (франц. - oui)} отвечу.
- Не бойтесь! - отвечал Рогожин, становясь с Марьей Николаевной в самую
последнюю пару, и, усадив ее за столом ниже большой соли и заслонив своим
локтем, добавил ей:
- Но если непременно захотите по-французски отвечать, то не забудьте,
что надо сказать не просто "вуй", а "вуй, мусье".
- Это я выговорю, - ответила, успокоясь, Марья Николаевна; но только
оказалось, что все ее беспокойство было совсем напрасно: граф был сильно
занят разговором с княгинею, которая его слушала с очевидным вниманием и,
по-видимому, не обращала ни на что более внимания. Но это только так
казалось, потому что когда Рогожин спросил предводителя: не было ли ему
беспокойно ехать в карете на передней лавочке, а тот ему ответил, что это
случилось по необходимости, потому что его экипаж дорогою сломался, то
княгиня послала Дон-Кихоту взгляд, который тот должен был понять как
укоризну за свое скорое суждение.
Обед кончился благополучно: гость был разговорчив; бабушка внимательно
его слушала. В словах его для княгини было много любопытного, она опознавала
по ним знамения времени и духа общества в столице, в которую снаряжалась.
Вопросами дня тогда был чугуевский бунт: казаки не хотели быть уланами и на
все делаемые им убеждения отвечали, что они "воле правительства подчиняются,
но своего желания не имеют". Из этого был сделан бунт. Газет тогда по
деревням мало получали, но о чугуевском деле в Протозанове знали по слухам,
и когда были новые слухи, ими особенно интересовались. Граф же был близок к
источникам всех новостей и рассказал об ужасах усмирения, но не так
подробно, как знал об этом Рогожин и как он рассказал уже ранее. Бабушка это
заметила и, почесав своим белым пальцем левую бровь, молвила:
- Мы как-то немножко иначе про это слышали.
- А как же вы слышали?
Княгиня посмотрела из-под руки на Дон-Кихота и мягко проговорила:
- Говорят, Аракчеев с Клейнмихелем из Харькова совсем без сердец
прикатили...
- Знаете, ваше сиятельство... здесь нельзя было спрашивать сердце!
- Спрашивать сердце всегда и везде должно.
- Это как судить...
- Как судить?.. помилуйте: сорок гробов перед экзекуциею на площади
было поставлено... Разве это в христианской земле так можно?
Граф молчал.
- А скажите: правда ли, будто одна казачка, у которой двух сыновей
насмерть засекли...
- Подвела внучат?
- Да, будто она еще подвела внучат?
- Правда; ужасное упорство!
- И так им и сказала: "Учитесь, хлопцы, умирать как ваши батьки"?
- Этими самыми словами.
- И ее взяли?
- Вероятно.
- А что с нею сделали?
- Этого, право, не знаю.
Бабушка задумалась и потом вздохнула и, во всю грудь положив на себя
широкий крест, произнесла:
Граф, по-видимому, удивлялся: молитвенное воззвание княгини его
смущало: он, очевидно, недоумевал, коего духа эта странная вдовица; а она
продолжала:
- Грустно это, граф... Безбожное дело сделалось! люди были верные, семь
лет назад все на видную смерть шли. Не избыть срама тем, кем не по истине
это дело государю представлено.
- Сам граф представлял.
- Аракчеева не сужу, но опасаюсь, что чрез это неблагодарностью родину
клепать станут, а чрез то верных род ослабеет, а лицемерные искательства
возвысятся. Хотелось бы хвалить тех, кто, у престола стоя, правду говорить
не разучился.
Графу это показалось положительно грубым и неуместным, и он, отведя
княгиню из-за стола на ее обычное место в гостиной, хотел дать этому
разговору другое направление. Он указал, что истинной верности, как хочет
княгиня, можно ждать только от родовой аристократии.
Бабушку это кольнуло: она терпеть не могла этого новомодного тогда у
нас слова, под которым, по ее своеобразным понятиям, пробирался в русское
общество самый пустой и вредный вздор, в целях достижения которого затевали
майораты.
- Что это за аристократия? Где эта аристократия? Никакой этой пустой
затеи у нас в России не было и нет, да и быть не должно.
- Почему же вы так говорите? - спросил несколько сконфуженный граф.
- Говорю так потому, что так думаю, а думаю так потому, что на свою
русскую природу надеюсь, ибо доброю ее почитаю и знаю, что русский человек
никогда того не захочет, чтобы всех детей для одного заделить. Петр Первый
этого желал и не достиг - будто как сам бог этому противился: кто заведет
майорат, глядишь, и род вымирает; ясно господь глаголет: сие ему неугодное и
нам не нужно. У нас есть знать, именитые роды, от знатных дел и услуг
предков государству прославившиеся; вот это помнить надо, а у нас родовое-то
все с Петра раскрадено да в посмех дано. Дворянство через то страдает, что
прибыльщики да компанейщики не за заслуги в дворяне попадать стали, а за
прислужничество; старая же знать, мало честь соблюдая, с ними мешалась.
Толстой, да Меншиков, да Шафиров всем путь показали к барышничеству.
Меншикову да Шафирову это не диво - оба выскочки, а Толстому стыд. Да и сам
Таврический через подставных людей в откупах участвовал, а Соловой уже и
прямо открыто в это дело сунулся, да за собой повел и Юрия Долгорукого и
Гагарина с Куракиным. Не погнушались заодно идти с Походяшевыми, Хлюстиными,
Ворожейкиными да Кондолинцевыми. И довели дело до такой наглости, что через
них купец Курчанинов дерзнул правительству предложение сделать пятьдесят
миллионов прирастить, чтоб ему бороды на откуп дали. Позье бриллиантщик
всем, кто к нему цугом приезжал, отказывал, потому что брали, да и не
платили; а Иван Васильич, князь Одоевский, тайный советник был и вотчинной
коллегии президент, а до того замотался, что всех крестьян продал:
крепостных музыкантов играть по дворам посылал и тем жил, а потом и
...Закладка в соц.сетях
