Жанр: Классика
Захудалый род
...дилась в превосходном настроении; но тут встретилось
обстоятельство, которое вдруг смутило ее самым непредвиденным и неприятным
образом. Въезжая на двор, где была последняя сдаточная перепряжка, бабушка
была неожиданно приветствована здесь Рогожиным, который вдруг наскакал сюда
на своих одрах из-за ближайшего перелеска.
- Здравствуй! что ты это?.. откуда? - заговорила, увидав его, княгиня.
Дон-Кихот только водил усами и, тяжело дыша, оглядывался.
- Отчего ты не ждал меня в Курске?
- Нельзя было, - отвечал дворянин.
- Отчего?
- Я скрываюсь.
- Неужели опять сражался? Пора перестать.
- Да; Жиго, сядь, брат, скорей в мой тарантас... Тебе ведь все равно, а
ты все-таки три четверти шпион, а может быть и целый, а мне говорить надо.
Переходи скорей: я на твоем месте спрячусь, потому что мне опасно.
Жиго согласился, а бабушка велела французу взять с собою и детей, чтобы
ей свободнее было говорить без них с Дон-Кихотом.
Дети рады были случаю проехаться в лубочной коробке Рогожина, и когда
пассажиры разместилися таким образом, оба экипажа снова тронулись в путь
Потные одры Рогожина не отставали от свежих лошадей, впряженных в
экипажах княгини, и Зинка звонко посвистывал сзади кареты.
Бабушка сначала спросила Рогожина, с кем он и за что дрался, но,
получив в ответ, что "это пустяки", она подумала, что это и впрямь не более
как обыкновенные пустяки, и перешла к разговору о Червеве.
- Червев, что же ему, - отвечал Рогожин, - он с губернатором говорил, и
ничего, - а вот Ольге Федотовне очень скверно.
- Разве она тебе уже писала из чужих краев?
- Нет, не писала, а она сама все рассказала...
- Что ты за вздор говоришь: где ты мог видеть Ольгу?
- Здесь... Посольский дьячок сюда приезжал из Парижа с родными
повидаться и ее привез.
- Что ты за вздор говоришь!
- Нимало не вздор: я ее третьего дня сам в Протозаново свез.
- Ушам не верю, что слышу... Этого быть не может. Ты трезвый человек, а
пьяную гиль несешь!
- Да; я трезвый человек, и хотите, на вас дыхну?
- Дохни, сделай милость
Рогожин дохнул: от него пахло только суровцом-квасом, которого он выпил
два огромных ковша на постоялом дворе.
- Одним квасом пахнет, - сказала, пожав плечами, бабушка, - теперь
продолжай: как могла явиться здесь Ольга?
- Прислали ее назад.
- Кто?
- Ну понятно кто: с кем она поехала, те ее и вернули.
- За что это - с какой стати?
- Не годилась.
- Что такое она сделала? Что она говорит?
- Она ничего не говорит, а только плачет,
- Плачет?
- Ужасно плачет.
- Господи, что это такое! с детства почти знаю эту женщину - скромная,
хорошая...
- Она там, в чужих краях, немножко с ума сошла.
- Ольга!
- Да; дьячок говорит, что у нее это с Рейна началось.
- Отчего же это с нею сделалось?
- От развалин.
- Господи, какая мука с тобою говорить!
- Напугали ее, что ли, там?
- Нет; а просто как увидит развалины, сейчас вся нарадуется и пристает
ко всем: "Смотрите, батюшка, смотрите: это все наш князь развалил", и сама
от умиления плачет.
- Моя бедная Ольга: я узнаю ее, - проговорила, покачав головою,
бабушка. - Не в этом ли и все ее сумасшествие?
- Гм... да, - отвечал Дон-Кихот, - она этим графине очень надоела, а
потом в Париже дело дошло до того, что Ольга Федотовна одна со всеми
французами перессорилась.
И Рогожин рассказал, что моя бедная старушка, продолжая свою теорию
разрушения всех европейских зданий моим дедом, завела в Париже войну с
французскою прислугою графа, доказывая всем им, что церковь Notre Dame,
{Собор Парижской богоматери (франц.)} которая была видна из окон квартиры
Функендорфов, отнюдь не недостроена, но что ее князь "развалил". Французы,
поняв в чем дело, разобиделись; графиня приняла их сторону, а это показалось
Ольге Федотовне несправедливым, и она объяснила самой графине, что та
"своего рода не уважает".
Результатом всего этого вышло, что тетушка, вообще с трудом
переносившая людей материного штата, совсем отстранила от себя Ольгу и
распорядилась отправить ее домой.
Бабушка, выслушав это, горько улыбнулась и проговорила про себя:
- Ах, дочь моя, дочь!
- А вы уверены, что она ваша дочь? - спросил Рогожин.
Бабушка взглянула ему в лицо и рассмеялась.
- Что вы? - спросил он, - я читал несколько случаев, как детей
подменяли.
- А? да... подменяли... Ты прав: я тоже думаю, что мне ее подменили.
- Где?
- В петербургском институте. Но доскажи же мне про Ольгу: как ее
привезли сюда?
- Граф с дьячком прислал.
- И спасибо ему, что он так сделал, - сказала, дослушав, княгиня.
- Нет; вы повремените его благодарить, - отвечал Дон-Кихот, - вы вот
прежде взгляните сюда, - и Рогожин, засучив рукав, показал несколько кругом
расположенных маленьких ран, которые окружала одна сплошная опухоль с
кровянистым подтеком.
- Что это у тебя?
- Немец укусил.
- Какой немец?
- Которого граф прислал сюда графининым имением управлять.
- Что же: вы с ним подрались, что ли?
- Да.
- Господи, как это все скоро: и немец уже есть, и уже и кусается! А за
что же у вас дело стало?
- Он всех мужиков, у которых своя земля и дома с амбарами на базарах,
выселять хочет.
- Ты это шутишь?
- Нет; я дыхну, если хотите.
- Я ведь тебя всерьез спрашиваю.
- А я вам всерьез и отвечаю: он их в степи гонит.
- Да это что же: они их ограбить, что ли, хотят?
- И я им то говорил...
- Боже мой, боже мой, что я наделала! Эти люди гибнут за то, что они
мне верили.
- Да, - отвечал Рогожин и через минуту глухого молчания заговорил
снова:
- Я этого немца просил, умолял, усовещивал... и наконец...
- Прибил, что ли?
Рогожин только сделал молча рукою выразительный жест, как будто драл
кого-то за волосы.
Бабушка молчала: она была поражена тем, что слышала, и тем, что теперь
ей представлялось возможным далее в этом же возмутительном роде.
"Я не дам разорить мужиков, - думала она, - нет; я сейчас же поеду
назад в Петербург... я встречу государя, брошусь ему в ноги и скажу все...
он добр - он рассудит..."
Но через минуту она думала:
"Против кого же я пойду? против родной дочери, против зятя? Нет; это не
то: за свою вину я отдам крестьянам все свое, чего их добро стоило... У меня
после этого ничего своего не останется, но это полгоря, - без денег легче
жить, чем без чести... Авось сыновья в угле и в куске хлеба мне не
откажут... А если и они, если и их мне подменят?"
Бабушка закрыла обеими руками запылавшее от этой мысли лицо и не
заметила, что ее экипаж не едет, а у открытой дверцы с фуражкою в руках
стоит Патрикей.
- Что такое? - спросила она.
- Червев-с.
- Где он?
- Извольте смотреть вон туда, влево, за реку.
Бабушка оглянула местность: впереди за горою виднелись кресты курских
церквей, а влеве плыла сонная Тускарь, и правый берег ее, заросший мелкою
ивой, тонул в редком молочном тумане.
- Никого не вижу, - проговорила, приставляя к глазу лорнетку, княгиня.
- Извольте смотреть... две ракиты... за ракитами куст, за кустом тихая
заводь, и стоит цапля.
- Цаплю вижу.
- Против нее, на земле, сидит человек.
- Это он!
- Это Мефодий Мироныч!
- О, как он мне дорог в эту минуту! - воскликнула бабушка.
- Да; это сам он и есть, - подтвердил Дон-Кихот, - он сюда ходит
читать. А я вам про него забыл сказать: я открыл, что он хорошего рода, я
- Ах, оставь ты мне теперь про все роды... Патрикей, нет ли здесь
лодки, чтоб к нему переехать?
- Вон дощаник под берегом: худой, чай, только.
- Все равно какой он: Тускарь не море, - ответила бабушка и, толкнув
ногой дверцу, легко спрыгнула из кареты.
Через минуту ветхий дощаник, на котором стояли княгиня, ее оба сына,
Дон-Кихот и Gigot, тяжело зашуршал плоским дном по траве и, сдвинувшись
дальше, тихо поплыл по тихой и мутной воде сонной Тускари.
С половины реки серая фигура обозначилась яснее: теперь и близорукому
было видно, что это сидел человек, а на коленях его лежала книга, которую он
читал с таким вниманием, что не слыхал, как поднявшаяся при приближении
дощаника цапля пролетела почти над самою его головою.
Лодка пристала у берега, - бабушка стала выходить.
- Смотрите ему прежде всего в глаза, - шептал ей Рогожин, -
удивительные глаза... чисты, точно сейчас снегом вытерты.
- Хорошо, - отвечала княгиня и, велев всем остаться у лодки, пошла одна
к Червеву.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Червев был пожилой человек простонародного русского типа: большой,
сильный и крепкого сложения, но с очень благопристойными, как тогда говорили
о Сперанском, - "врожденными манерами". Он действительно имел чистые, "точно
снегом вытертые глаза" и мягкий голос, в котором звучали чистота и
прямодушие.
Когда близ него раздались шаги подходивших, он поднял лицо от книги и,
всмотрясь в приближающуюся к нему княгиню, привстал и сказал:
- Княгиня Протозанова?
- Я, - отвечала бабушка. - Вы меня узнали?
- Да.
- Почему?
- Не знаю.
- Ну, будем знакомы и...
Княгиня, оживляясь, добавила:
- И постараемся быть друзьями.
Она сжала руки Червева, и тот отвечал ей пожатием, но не сказал ей ни
слова.
Она это заметила и осудила себя за то, что была слишком скора и
поспешна.
- Я вас буду просить: сядьте в мой экипаж и доедем до Курска.
- Я предпочитаю ходить пешком, - ответил с улыбкой Червев. - Я пойду
полем, и пока вы доедете - я уже буду там.
Княгиня не настаивала и опять переправилась через Тускарь; села в
дормез и поехала к Курску.
Червев ей как будто не давал себя в руки.
"Что это и почему?" - думала она и спросила Рогожина: о каком он
упоминал разговоре Червева с губернатором?
Дон-Кихот объяснил, что губернатор говорил с Червевым один на один и
спрашивал его по чести. Так и сказал:
- Я о вас никого не хочу спрашивать, я вашей чести верю.
Червев ему по чести все и сказал.
- Что же такое все?
- А по логике, по логике.
- Батюшка! ты бы хоть без логики рассказал.
- Нельзя без логики, когда это было по логике.
- Ну так говори, как можешь.
- Губернатор спросил: "Скажите, пожалуйста, по совести, вы утверждали
когда-нибудь, что власти не потребны в государстве?"
- Ну!
- Червев отвечал, что он этого никогда не утверждал. Бабушке
вспомянулось письмо Червева к Журавскому, которое она читала Функендорфу, -
и она подумала: не тут ли штука?.. А потом... значит, и он тоже, как и
прочие, - тоже увертывается и от своих слов отпирается.
- Что же, поверил или нет ему губернатор?
- Поверил, - да ведь и нельзя не поверить.
- Отчего?
- Червев привел логику.
- Какую?
- Когда губернатор сказал, чем он может за справедливость своих слов
ручаться, то он доказал логикой, он сказал: "Я не мог говорить, что власти
не потребны в государстве, ибо я не думаю, чтобы и сами государства были
потребны".
- Неужто он это сказал?
- Да; он так сказал... И губернатор его похвалил...
- Ну еще бы!
- За честность его, за искренность.
- И больше расспрашивал?
- Да. Говорил: "Но ведь вы властям не сопротивляетесь?" Червев говорит:
"Нет, - не сопротивляюсь".
"Вам нечем".
"Да, - говорит, - и нечем, да я и не хочу".
"Отчего?"
"Это не надо".
Губернатор его опять похвалил.
"Прекрасно вы говорите, - никогда сопротивляться не надо. А все-таки вы
одну какую-нибудь власть уважаете? А? Или по крайней мере вы можете уважать
какую-нибудь власть?"
Червев говорит:
"Кажется, я мог бы уважать ту власть, которая вела бы дело к тому,
чтобы себя упразднить и поставить вместо себя власть божию".
Губернатор ему сказал:
"Вы все очень своеобразно понимаете, но вы честный. - Я так и донесу".
- Кому донесет?
- Я не знаю, - может быть, он так и донес...
- Да, разумеется, так и донес!
- Я думаю, я думаю! - спокойно поддержал Рогожин.
Бабушка задумалась.
- Однако что же это такое?..
Это совсем выходило за рамки всех ее картин... Неужто он в самом деле
таков, что сомневается даже в потребности самих государств... отдельных
"языков"... отдельных народов... вер... Это не может быть. Ей никогда в
голову не приходило, чтобы такие вещи говорил просвещенный человек... и
притом тот именно человек, которого она приглашает быть воспитателем ее
сыновей... И когда это ей открывается? Именно теперь, когда она готова и
даже должна его взять... Да; но почему же непременно должна? А потому, что
она сама все это затеяла, вмешала в это много людей и теперь ей делать шаг
назад было бы неловко и поздно!.. Впрочем, что за вздор! Когда что-нибудь
можно остановить до начала - так это не называется поздно, а что до
неловкости, то разве такие соображения могут руководить поступками большой
важности. Не лучше ли отказаться от невесты накануне самого брака, чем дать
совершиться акту, угрожающему обоюдным несчастием?.. Нет; Варвара
Никаноровна не из таких бесхарактерных и сентиментальных людей. Пускай она в
Червеве больше, чем сам губернатор, уверена, что он из честных честный, но
она не сунет ему сразу детей, - она с ним теперь поговорит, - она, по отчему
Она так и сделала, и получила как раз такой результат, какого ожидала.
Просидев около часа с глаза на глаз с Червевым, она стала сама
резюмировать в своем уме его положения и начертала такую схему: характер в
высшей мере благородный и сильный; воля непреклонная; доброта без границ;
славолюбия - никакого, бессребреник полный, терпелив, скромен и проникнут
богопочтением, но бог его "не в рукотворном храме", а все земные престолы,
начальства и власти - это для него совсем не существует. Это все, по его
выводам, не соединяет людей, а разделяет, а он хочет, чтобы каждый жил для
всех и все для одного... И это в нем так искренно, что он не хочет допускать
никаких посторонних соображений. По его мнению, весь опыт жизни обманчив, -
и самая рассудительность ненадежна: не стоит думать о том, что будут делать
другие, когда вы будете делать им добро, а надо, ни перед чем не
останавливаясь, быть ко всем добрым.
Он убежден, что все со временем захотят платить добром за добро, - и
потому он исключает всякий суд и всякие наказания, всякие похвалы и всякие
почести... Заслуги ума, трудолюбия, даже заслуги самоотвержения и любви -
все это, по его мнению, не нуждается ни в каких наградах и даже страдает от
них. Добро - само в себе награда. Журавский с его идеями освободить крестьян
ничего не достигнет, а во всей деятельности Сперанского он считает за
достойное внимания только то, что он умеет сносить с достоинством свое
удаление.
Княгиню удивляло: как же этот человек был близок Сперанскому и
Журавскому, которые имели совсем другие взгляды и стремились к улучшениям
путем государственных мер! Их намерения княгине казались прекрасными, и во
всяком случае они были ей понятны, меж тем как все то, что сказал ей с
полною откровенностью Червев, - это все изменяет и отменяет, все упраздняет
и все ставит ни во что. А то, что он говорит, о том приходится выводить из
его идей, что это утопии, что это неприложимо и не может держаться при всех
других условиях общества и гражданственности.
Проведя все это в уме, она вслух договорила свою мысль:
- Это не лад, а разлад.
- Да, принесен "не мир, а меч", - спокойно отвечал ей Червев.
Княгиня прочитала в его глазах, что он понял все, что она молча
продумала, и нимало этому не удивился и не рассердился. Это ему, очевидно,
было за привычку он словно ожидал того, что она ему сказала.
- Как же вводить молодых людей в эту жизнь с такими идеями? - спросила
она.
- Не легко, - отвечал Червев.
- И как им будет жить?
- Трудно
- Нельзя!
- Если соединять несоединимое, то нельзя, но если вести одну линию, то
можно.
- Надо, значит, начать с того, что на многое, почитаемое за важное,
взять и положить крест.
- Да, с этого должно начаться.
- А далее пойдет разлад со всем!
- Разлад только с тем, что не идет в лад с порядком, при котором лев не
захочет вредить ягненку.
- Слова ваши режущи.
- Я с вами должен говорить откровенно: я ведь знал, что я вам не
гожусь.
- Нет, я прошу вас дать мне подумать.
- И не думайте, я не гожусь. Вы верите в возможность мира при
сохранении того, что не есть мир, а я не вижу, на чем может стать этакий
мир. Меч прошел даже матери в душу.
- Вы строже, чем Савонарола!
- Я не говорю ничего своего.
- Да, но это ужаснее! Вы отнимаете у меня не только веру во все то, во
что я всю жизнь мою верила, но даже лишаете меня самой надежды найти
гармонию в устройстве отношений моих детей с религией отцов и с условиями
общественного быта.
- Этой гармонии я не касаюсь.
- Но вы не верите в ее возможность?
- Воспитывать ум и сердце - значит просвещать их и давать им прямой
ход, а не подводить их в гармонию с тем, что, быть может, само не содержит в
себе ничего гармонического.
- Становясь на вашу точку зрения, я чувствую, что мне ничего не
остается: я упразднена, я должна осудить себя в прошлом и не вижу, чего могу
держаться дальше.
Червев улыбнулся доброй улыбкой и тихо сказал:
- Когда поколебались вера и надежда, остается любовь.
- Как еще любить и кого?
- Всех, но если вы истинно любите ваших детей...
- Без сомнения.
- И если верите тому, что открыл показавший путь, истину и жизнь...
- Верю.
- Тогда вы должны знать, что вам надо делать.
Княгиня задумалась и тихо проговорила:
- В душе моей я с вами согласна...
- Душа ведь по природе своей христианка.
- Но этот нож, этот меч, - это изменение всего...
- Изменение всего, но сначала всего в самом человеке.
- Да; только в самом себе... но... все равно... Вы обобрали меня, как
птицу из перьев. Я никогда не думала, что я совсем не христианка. Но вы
принесли мне пользу, вы смирили меня, вы мне показали, что я живу и думаю,
как все, и ничуть не лучше тех, о ком говорят, будто они меня хуже...
Привычки жизни держат в оковах мою "христианку", страшно... Разорвать их я
- После, быть может, будет иное.
- Нет, это будет вечный мой стыд, что вместо того, Чтобы теперь
привлечь к себе в дом человека как вы, - Я говорю ему как те, которые
говорили. "Выйди от меня - я человек грешный".
- Вы искренни, и я вам благодарен, - отвечал Червев и встал с места.
- Но как же вы теперь будете устроены? - спросила, удерживая в своих
руках руку его, княгиня, - и она с замешательством стала говорить о том, что
почла бы за счастье его успокоить у себя в деревне, но Червев это отклонил,
ответив, что он "всегда устроен".
И на этот раз он действительно уже был устроен и притом совсем
необыкновенно: посетивший княгиню на другой день предводитель сообщил ей две
новости: во-первых, присланное ему приглашение наблюдать, чтобы княгиня
"воспитывала своих сыновей сообразно их благородному происхождению", а
во-вторых, известие о том, что Червев за свои "завиральные идеи" послан жить
под надзором в Белые берега.
Княгиня, по словам Ольги Федотовны, после этого в три дня постарела и
сгорбилась больше, чем во многие годы. Она изменилась и в нраве: навсегда
перестала шутить, никого не осуждала и часто, как в мечте, сама говорила с
собою:
- Лучшего не стоим.
Дон-Кихот, Жиго и сама Марья Николаевна утратили свои живые роли и
только имели по временам пребывание в протозановском доме. "Княгиня стала ко
всем равна, и к ним, как к обыкновенным". Ласково, но коротко. На
последовавшее затем вскоре распоряжение доставить князей для воспитания в
избранное учебное заведение в Петербург она не возражала ни слова, но только
не повезла их сама, а доставила туда с Патрикеем. В душе ее что-то хрустнуло
и развалилось, и падение это было большое. Пало то, чем серьезные и умные
люди больше всего дорожат и, обманувшись в чем, об этом много не
рассказывают.
Я бы, кажется, имела основание уподобить состояние бабушки с состоянием
известной сверстницы Августа Саксонского, графини Козель, когда ее заключили
в замке. Обе они были женщины умные и с большими характерами, и обе обречены
на одиночество, и обе стали анализировать свою религию, но Козель оторвала
от своей Библии и выбросила в ров Новый Завет, а бабушка это одно именно для
себя только и выбрала и лишь это одно сохранила и все еще добивалась, где
тут материк?
Толкущему в двери разума - дверь отворяется. Бабушка достала себе то,
что нужнее всего человеку: жизнь не раздражала ее более ничем: она, как
овца, тихо шла, не сводя глаз с пастушьего посоха, на крючке которого ей
светил белый цветок с кровавою жилкой.
Бывшие многочисленные знакомые оставили княгиню и скоро стали ее
забывать. Поводом к тому послужило неизвестно откуда распространившееся
известие, будто она "одержима черной меланхолией", что всем представлялось
заразительным и опасным, вроде водобоязни. Опасность от меланхолии совсем
иначе представлял себе Дон-Кихот Рогожин: он вспомнил из читанных им
монастырских историй, какое происшествие случилось с медиком Яковом
Несмеяновым, признанным за "меленхолика" и посланным в 1744 году в Москву, в
Заиконоспасский монастырь, с тем чтобы с ним там "разговаривать и его
усматривать: не имеет ли в законе божием сомнения". Рогожин испугался, что и
у княгини напишут не меланхолию, а "меленхолию" и пошлют княгиню
куда-нибудь, чтобы ее "усматривать", - и Дон-Кихот стал вести себя смирно и
дожил век в Протозанове на страже, с решимостью умереть, охраняя княгиню,
когда это понадобится. Надобности такой он, однако, не дождался и умер своею
смертью, но, кажется, он умел заронить семя особливого страха и боязни в
душу княгини. До этих пор всегда независимая и смелая во всех своих
суждениях и поступках, она бледнела при одном напоминании имени Хотетовой и
архимандрита Фотия и жаловалась Ольге, что в ней "развилась подозрительность
и меланхолия". Таким образом, значит, общественные толки о ней оправдались,
и эта смелая, твердая и чистая душа впала в слабость, утратила силу быть
полезною другим и доживала жизнь, оберегая одну свою неприкосновенность. Она
стала бояться тех, которые ее боялись, и Фотий начал являться ей во сне и
стучать костылем. Ольга говорила, что бабушка, бывало, проснется и не спит,
боясь, что он опять ей приснится, и целые дни потом молчит и ходит одна с
собачкою в темных аллеях сада с таким печальным лицом, на которое жалко было
смотреть, а ночью ей опять снился Фотий и опять грозил костылем.
Конечно, она не могла говорить с Ольгой всего, что думала, но, однако,
говорила ей "Я прожила жизнь дурно и нечестиво и зато бегаю как нечестивая,
может быть ни единому меня гонящу. Меня барство испортило - я ему предалась
и лучшее за ним проглядела". "Лучшее", по ее теперешним понятиям, была
"истина", которая делает человека свободным, и при этом она вспоминала о
Червеве. А когда Ольга говорила ей "Ведь и вы то же самое знать изволите",
она отвечала "Знать я изволю, а следовать неспособна, и оттого я хуже тех,
которые не знают". Ольга этого не понимала и, не зная что сказать, один раз
сказала: "Бог даст доспеете". Бабушка ей отвечала: "Очень была бы рада" И
радость эта была ей дарована.
У крестьян, отданных в приданое княжне Анастасии, были свои земли,
купленные на господское имя, как это тогда водилось. Функендорф не признал
их прав и все посчитал на себя. Бабушка увидала свою ужасную ошибку и тотчас
же освободила людей своей части на легкий выкуп земель и все, что выручила,
отдала обиженным Функендорфом людям, вознаградив их с излишком, а сама
решилась жить нахлебницею у Марьи Николаевны. Моему отцу и дяде и их
крестьянам стоило немалого труда упросить ее остаться в их доме и продолжать
управлять их имением. Она сдалась более на просьбы крестьян и, "чтобы им не
было худо", осталась в Протозанове "в гостях у сыновей" и жила просто, кушая
вместе с Ольгою самое простое кушанье Ольгиного приготовления, ни о каких
вопросах общего государственного управления не хотела знать и умерла
спокойно, с твердостью, и даже шутила, что теперь опять ничего не боится и
что Фотий на нее, наверное, больше грозиться не будет.
Червев кончал свое течение всех благополучнее: он, мимо воли своей,
наконец сделался известен в свете. Несмотря на то, что к нему никого из
шатких в вере людей не допускали, Патрикей не раз ездил узнавать по секрету,
как он томится, и всякий раз привозил известие, что нет ему никакого
томления. Червев почитал себя вполне благополучным и счастливым, что не был
лишен света, воздуха и работы. О вине, за которую он прислан, ничего никому
не было известно. Звали его "добрый бродяга". Строгость к Червеву
применялась только в том, что его не ставили работать вместе с простыми
людьми из мирян. Для иноков же, которые были хорошо утверждены во всем, что
им надобно знать, Червев не почитался нимало опасным. Летом он разбивал
навоз и копал гряды, а зимою качал воду из колодца и чистил коровники.
Через несколько лет такой совершенно благополучной жизни Червев умер в
коровнике, и сделал это так скрытно, что его недосмотрели и упустили его
напутствовать. Червев, однако, и тут не был бесполезным жильцом: незадолго
перед смертью он оказал обители ценную услугу и в этот раз явил себя миру со
стороны до сих пор неизвестной. В проезд графини Хотетовой через Белые
берега она остановила свое внимание на чистых, будто снегом натертых глазах
Червева и прочла в них сокровенный дар пророчества. Она просила позволения с
ним говорить, но в этом даже и ей было отказано. Тогда она обратилась к
другому способу сношений, - проси
...Закладка в соц.сетях
