Жанр: Классика
Юдоль
...хозяйка хотела выгнать гостью вон из избы вместе
с зарезанным ягненком; но озорница ее не послушалась и не пошла вон, а
схватила из-под лавки рогожу и хотела закрыть ею окно, чтобы никто случайно
не заглянул в это окно и не увидал, что тут делается; но едва она зацепила
на веретено один угол рогожи, как заметила, что к окну снаружи прильнуло
детское лицо в огромной шапке, и шепелявый полудетский голос проговорил:
- А я все видел, что вы, сибирные, сделали! Робкая хозяйка так и
замерла, а бойкая виновница всего происшествия дала ей знак, чтобы она
молчала, а сама закричала на говорившего:
- Ан врешь, ты ничего и не видел!
- А вот же, убей меня бог, видел! - отвечал мальчик, в котором обе
девочки теперь могли узнать картавого хозяйского сына из того самого двора,
чьего ягненка озорница заколола.
- Ну, а если видел - так скажи: что же ты видел?.. - переговаривалась
она, продолжая держать против окна рогожу. - Я видел, что вы нашего ягненка
зарезали, - отвечал мальчик.
- Ну вот ты и врешь!
- Нет, видел... я сейчас побегу и тятьке скажу. Тут озорница не стала
больше спорить, а переменила тон:
- Нет, ты слушай... ты, хороший мальчик, - этого пустого не сказывай!
- Ан скажу... Зачем вы зарезали?!
- Да на, посмотри, - барашек жив еще.
- Не ври, не ври! Я видел, как ты на - него верхом села да по горлу его
полоснула!..
- Ну, а вот поди же, посмотри, - он жив.
- А зачем он не кричит?
- А зачем ему кричать, когда ему хорошо. Бяшка! бяшка! Ишь, смотри...
хвостиком махает! Поди посмотри, как ему хорошо, - тебе и самому так
захочется.
Мальчик хотел посмотреть в окно, но девочка не отвела рогожи, а упорно
звала его в избу,
- Поди, - говорила она, - поди сюда в избу... Ишь ты какой молодчик! И
чья это только на тебе такая шапка ухастая?
- Шапка дедкина.
- То-то, ты в ней ишь... как купец, пригожий. Она у тебя, гляди, в
середке-то еще, должно быть, пуховая?
- С перьями. - Тот-то я и вижу, что из нее из середки перо куриное
лезет... Поди, я тебе эту дырку в шапке иглой зашьют
- Не надобно.
- Отчего же так не надобно? Иди, дурачок - я зашью.
- Свои бабы зашьют.
Девчонка бойко его передразнила:
- "Свои бабы зашьют"... Легко ли радость какая в своих бабах! К нам иди
- у нас лучше.
- Не надобно.
- Зарядил одно: "не надобно"! Иди говорю тебе, - увидишь, что надобно
будет:
Мальчик стал водить по снегу хворостиною и, - заминаясь, повторил:
- А что будет?
- Хорошо поиграем с тобою... Иди скорее!
Мальчик еще больше заколебался и глухо протянул:
- Не надо было барана резать... Зачем зарезала?
- Да полно тебе все про одно, дурак!.. Иди... я за тебя замуж выйду, а
она будет свахою, а потом я тебя на ней женю... Иди... хорошо поиграемся.
Маленькая сирена восторжествовала, и еще меньший сатир, в дедкиной
шапке на курином пере, будто нехотя пополз к двери избы, куда его поманили
на обещанные забавы, а чуть только он отворил дверь и перелез через порог, в
дедкином треухе и с огромною хворостиною, озорная девочка сейчас же схватила
его за руку и говорит:
- На-ка, игрунок, смотри-ка, где ваш ягненок-то!
- А где же он?
- Вон, вон, - гляди, он сигает вверху на полочке!
Мальчик этот был моложе обеих девочек - ему всего было лет десять, но
он понимал, что барашек не птица и что ему наполице быть не пристало; однако
мальчик поднял вверх голову, а девочка в ту же секунду нахлобучила ему шапку
до подбородка, - воткнула ему в горло ножик и толкнула его коленом в спину
так сильно; что он упал ниц, и ножик еще глубже вонзился в его горло.
Мальчик лежал ниц, замирал в тихих, но сильных содроганиях и
захлебываясь собственною горячею кровью, которая лилась из раны прямо в
шапку и, наполняя ее, быстро задушила его через рог и ноздри. Он не
вскрикнул и даже не подал стона, и можно сказать был убит мастерски, да и
сам себя вел молодецки: придя сюда поиграть в мужья, он в самом деле вел
себя мужественно - не плакал и не жаловался на женское предательство, а
лежал, как жертва коварства и любви, распластав руки вразмет в разные
стороны и не выпуская из крепко сжатой ладони ореховой хворостины.
Как шел на свидание, так и умер во всей своей пышной
представительности.
Больная девочка, увидя такое происшествие, заголосила и хотела выбежать
из избы, но гостья погрозила и ей ножом и сказала:
- Чего ты боишься?.. Он сам наткнулся. Хотел играть - вот и поиграл...
Слушай меня, а то и тебе то же будет. Пихай больше хворосту в печь... Мы
этого мальчонку сожжем - и знать ничего не будут, а барашка спечем и поедим
убоины.
Больная девочка, дрожа от страха, стала исполнять распоряжения своей
гостьи: они с очень большим трудом запихали убитого мальчика в печь, потому
что растопыренные руки ребенка и хворостина, которую девочки никак не могли
вырвать из окоченевшей руки, давали мальчику самооборону; он растопырился в
самом устье печи и не хотел лезть, так что с ним, с мертвым, пришлось
бороться и драться. Только после многих трудов и усилий его, наконец,
одолели и пропихали в печь, и завалили его хворостом, и зажгли этот хворост,
а потом принялись свежевать барана; но дело это тоже пришлось им не по
силам.
Чтобы снять кожу с убитого животного, для этого нужно известное уменье,
которого у девочек не было, и притом они сделали упущение, дав трупу барашка
закоченеть, после чего освежевать его стало еще труднее. А потому они все
перепортили и бросили, а откромсали кое-как, вместе со шкурою, одну ляжку и
принялись ее печь без всякой приправы и в той же самой печи, где теперь
сожигался убитый мальчик.
Мальчик горел, запихнутый в печь подальше, а баранья ляжка пеклась в
той же печи, только поближе к устью, и у загнетки стояла робкая
девочка-хозяйка, подбивая к огню хворост, а озорная гостья убирала хату, то
есть засыпала сором и золою кровь, пролитую на земляной пол, и металась, не
зная, куда сбыть с глаз долой выпущенную из барана утробу.
В конце она решила закопать ее под лавкою и принялась за это дело.
Простота всех побуждений и приемов этого двойного и прогрессивно
восходившего преступления двух малолетних была изумительна! Обе девочки
убивали и прятали следы своего преступления чисто по-детски - точно будто
играючи... И пока на дворе был свет, они чувствовали себя бодро; но когда
короткий зимний день померкнул, на них тотчас же напал страх и они стали
соображать, что печку пора бы закрыть и избу "укутать", но этого нельзя было
сделать, потому что мальчик еще далеко не сгорел, и казалось, что он будто
даже и не горит, а словно он еще жив и в пылавшем хворосте "ежится". Девочки
старались избавиться от него как можно скорее и спешили набивать в печь
нового топлива, и не заметили, как сожгли весь бывший у них запас хвороста,
и печь угрожала потухнуть; а между тем в доме, где пропали баранчик и
мальчик, к ночи хватились того и другого и начали их искать по дворам,
причем искавшие пришли и в избу, где были девчонки, и преступление их было
открыто: убитого мальчика отыскали "по гари", то есть по пригорелому запаху
из печи.
Барашек был еще цел под лавкою, а в печи под пеплом нашли обгорелое
туловище ребенка, от которого даже не отпали ни голова, ни оконечности.
Девочки во всем признались и были отправлены в острог, а из того, что они
сделали, посредством пересказа из уст в уста, составилась та басня, которую
принес к нам в деревню исцеленный Ефимка.
Другой из рассказов Ефимки о том, будто "внучки живую бабку съели",
имел в основе своей иное, трогательное происшествие: в вольном селе Мотылях
доживала век одинокая старушка, которая много лет провела в господских и
купеческих домах, в нянюшках, и "нажила капитал" - целую тысячу рублей
(ассигнациями, то есть на нынешние деньги около 280 руб.).
Под старость ей стало тяжело нянчить хозяйских детей, и она захотела
уйти "на покой", для чего и решила уехать из города в то село, откуда была
родом и где у нее оставались еще какие-то родственники.
Опытные люди отговаривали ее от этого: они представляли ей давно
известную опасность, - что тем, кто жизнь прожил в городе, в старых летах
возвращаться в село небезопасно. Про такого человека сейчас прославят, что
он богач или она "богатея", и тогда того и гляди, что кто-нибудь из родных
"соскучится дожидаться" и "приспешит смерти"; но старуху предупреждали
напрасно - она этого дельного предостережения не послушалась.
- Легкое ли дело, что у меня за богатство! - рассуждала она. - Местечко
у мира выпрошу, сколько-нибудь денег на вино для старичков испою, а потом -
избенку себе поставлю да коровенку куплю, - вот всего ничего у меня и
останется на овсяный кисель да на еловую домовину... За что меня и
убить-то?.. И греха взять не стоит!
Так она и съехала из Орла, от своих почтенных купцов, на деревню,
пропоила старичкам три ведерка вина, получила место для хаты, построила избу
завела коровенку и стала жить.
Старушка была хорошая, и добрая; она привечала всех и давала от своей
коровки молочка бескоровным ребятишкам, а особенно ласкала дочерей своей
племянницы, из которых одна, самая младшая, была ее любимицею.
Эту девочку старушка совсем забрала к себе жить и обещала отказать ей
по смерти своей и избу, и корову, и "все богатейство".
А сколько было того "всего богатейства", - то было не считано и "не
сметно".
Когда настал голодный год, к старушке стало приходить так много
ребятишек, что она не могла уже всем им дать молока от своей коровы.
Трем-четырем даст, а больше и нет, и самой похлебать ничего не оставалось.
Не привыкла старушка отказывать, да делать нечего - поневоле отказывает, и
бедные ребятишки отходят с пустыми плошками... А такие они все жалкие,
испитые, даже и не плачут, а только глядят жадно... Думать о них больно. И
не знает старушка, как ей быть и как между всеми молочко делить...
Но вдруг все это ее затруднение сразу покончилось: в одну из темных
зимних ночей, перед праздником, кто-то увел из сеней ее корову, и следы ее
на улице с другими такими же следами попутались, и стало негде искать
коровы.
Старуха не согласилась и явку подавать, - сказала:
- Боюся я, не поклепать бы невинного!
Говорили ей, будто коровка ее по частям разнята и солится в корчагах на
большой дороге у постоялого дворика, но старуха таки выдержала себя - не
жаловалась.
Шуняли ее и племянники, и поп при встрече ей выговаривал, что нехорошо
не заявлять, - что "кто вору потакает, тот сам если и не тать - то на ту же
стать", но старушка все отвела тем, что "бог все знает, - и она не
письменная!"
Теперь она осталась при одном киселе и не уставала киселем делиться, но
и это по тогдашней всеобщей нужде много значило, и стало это беспокоить
старушкину племянницу.
- Кормит-де она мою девочку и обещала ей отказать избу и корову, а вот
коровы уже и нетути. Того гляди то же самое выйдет и со всем ее богачеством.
Все она истравит на чужих ребят, а тогда мне с моими детями уж ничего и не
останется... Лучше бы она, старушка, сделала, если бы теперь поскорей
померла!.. Чего ей?.. ведь уж пожила! А то все будет жить да раздавать, и
раздаст все так, что после, как помрет, то и попу за похороны дать будет
нечего, еще с нею, с мертвою-то, тогда и наплачешься.
И стала племяннинька о своей тетке все больше печалиться и даже начала
говорить ей:
- Ты то вздумай-ка, баунька, что ты ведь уже стар человек...
- Стара, дитятко!
- Гляди, уж тебе еще немного на свете маяться.
- День мой - век мой, касатка.
- То-то и есть, а осталось бы, на что тебя схоронить и чем помянуть.
А старуха вдруг оказалась невозмутимо беззаботною.
- И-их-ма! - говорит, - есть про что сгадывать! Умру, так похоронят,
наверху земли валяться не оставят!
Так солдатке и не удалось унять старуху от того, чтобы она никого чужих
детей не привечала, а благодетельствовала киселем только одним ее
солдаткиным детям, и задумала солдатка поправить это на другой манер, пришла
к старухе в сумерки и стала опять плакаться:
- Ходила, - говорит, - я нынче весь день - страсть как иззябла вся: в
трех деревнях была, а трех ломтей жмыхового хлеба не выпросила... Везде
говорят: "Бог подаст, - сами втроем в побор ушли..."
- Тяжко, болезная! - отозвалась старушка. - Всем равно сослано ноне
тяжко от господа! А солдатка отвечает: - Нет, баунька, не всем равно - вот у
тебя еще есть!
- Да, пока еще малость есть... да уж теперь... осталось немножечко.
- Что это?.. Денежек, что ль, остается-то у тебя немножечко?
- Да-а... денежек!.. Немножечко!
- А что же ты будешь делать, когда все сойдет?
- Когда все сойдет-то, что буду тогда делать?
- Да.
- А не знаю еще... не думала.
- Как же так!.. Надо думать... смерть-то ведь за плечами!
- А знамо дело, что за плечами; да что думать-то... думать-то нечего!
Ничего, касатка моя, не выдумаешь... Только и есть на свете всех помогаев,
что один господь-батюшка... Он же ведь зато и милостив!.. И-и-их сколь
милостив!.. Может, он даст... по своей милости, еще и так со мною сотворит,
что я еще всего и что есть, и того не доем, а он и по мою по душу пошлет, -
вот ничего думать тогда и не стоит.
- Это хорошо, бабушка, как помрешь!
- А то что ж!.. Я то и говорю... Бог с милостью! Он создает хорошо:
помру, и ничего мне не надобно!
- А если как все изведешь да не помрешь?
- Ну так что ж такое: я тогда себе средство найду.
- А какое же теперь средство, когда изо всякого двора все сами в побор
тронулись, и не знать, у кого можно корку выпросить.
- Ну, это так только в деревнях в однех... издыхают-то!.. да!.. в
деревнях в однех... А в городах-то, касатка, не так... там хлеб-то есть у
купцов... Там припасено у купцов-то... всего... гляди-ко сколько!..
- Что же ты, в город, что ли, хочешь?
- А что ж! в город сойду... К хозяевам-то к старым приду, да и
попрошусь на кухне жить... Пустят!.. Неужли таки выгонят?!. Чай, не
выгонят... Проживу, пока надобно.
- То-то, - отвечает солдатка, - вот оттого ты такая и щедрая, что тебе
хорошо.
- Да, - говорит старуха, - мне, касатка, всю жизнь мою все жилось
хорошо. Я не щедрая, а... хорошо мне.
- А нам-то вот худо, а не хорошо, - Потерпеть надо, касатушка! Нонче
все терпят... Голодный год настал!
- Поди-ко ребята-то воют, так не утерпишь... и самому есть хочется... и
животе как веретеном сучит... Нам
хуже собак... те падло лопают да еще нас за лытки рвут... Воя меня
искусали всю!
- Надо с палочкой,
Тут нетерпеливая племянница на тетку и осердилась, что та все ей советы
дает, когда той так горько жить!
- Перестань, - говорит, - ты мне тоску отводить; через эти твоя слова
еще хуже мне; ведь у нас знакомых купцов нет, нам идти не к кому, а ты вон
еще мою девчонку всю избаловала.
- Ну зачем пустое говорить: чем я ее избаловала?
- Как же чем?.. все ее чистым хлебом кормила и побираться не пущала!
- Что ж, где ей побираться, когда она махонькая!.. А ты ее отпусти со
мной: я и ее с собой в город сведу... у меня есть там хозяева добрые... мои
вынянченные; они.
велят нам с ней и вдвоем жить... будем вдвоем садиться с прислугами.
- А другие-то мои детушки мне, думаешь, разве не жалобны? - говорит
солдатка. Тут старушка и задумалась.
- Другие! - говорит. - Да... вот то-то и есть... Еще и другие есть!
Развела руки, и опять задумалась, и стала сама к себе втишь
приговаривать:
- Ox, ox-ox-ox!.. Одни да и другие есть... да и много их... Вот и
горюшко! А что сделать-то?
А солдатка, не долго думая, отвечает ей:
- А ты не знаешь, баунька, что сделать?
- Не знаю, касатынька,
- Вот то-то и оно.
- А ты разве знаешь что-нибудь?
- Я знаю.
- Так ты скажи.
Солдатка задумалась, слов у нее не находилось для выражения того, что
она придумала,
И старушка молчит.
Тягостно-тягостно стало в темной избе, как будто сатана взошел.
Старушка вздохнула и сказала:
- Встань-ка, касатка, подойди к печке, вздуй огня. А племянница ей
грубо ответила:
- А на что тебе огонь - вовсе не надобно,
- Как же не надобно... темно совсем.
- Ну так что ж, что темно?.. Нонче... все без огня... Ложися спать,
баунька!
- Да зачем же так... впотьмах... Надо стать богу помолиться.
- Ну и помолись, баунька.
Та не поняла или не расслышала и переспросила:
- Что, матушка?
- Помолись, говорю, баунька.
- Да что ты меня торопишь - придет час, так и помолюсь.
- Нет, баунька, час уж пришел - скорей молись.
- Да что ты пристала!.. Я стану ложиться спать - помолюсь... Ступай-ка
домой, а ко мне девку ночевать посылай, мы с нею станем ложиться спать и
помолимся.
Тогда солдатка видит, что бабушка бестолкова, и потому ей еще менее
причины оставаться в живых, и сказала ей начистоту:
- Нет, ты к себе мою девку не жди, она не придет.
- Отчего не придет?
- А оттого, баунька, что к тебе твой конец пришел. Если не хочешь
молиться - так и так будь тебе легкая смертушка.
Старуха стала приподниматься и спросила:
- Что?..
- Прощай, баунька! - Солдатка всхлипнула, обняла старуху, поцеловала ее
и сказала:
- Теперь помирай!
- Что ты это... я не хочу! - и старушка бессильно замахала руками.
- Нет уж все одно... помирай!
И с этими словами солдатка опрокинула "бауньку" на ее же кроватку,
накрыла ей лицо подушкою да надавила своей грудью полегонечку, но потом сама
вдруг громко вскрикнула и начала тискать старуху без милосердия, а руками ее
за руки держала, "чтобы трепетания не было". (Так это все с большою
подробностью сама солдатка рассказала при следствии.)
"Баунька" после этого почила скоро, а убийцею сейчас же был сделан в
имуществе убитой самый внимательный розыск; но "всех денег" у богачихи в
шерстяном пагленке в коробье найдено полтора рубля, и больше ничего у этой
богачихи не было.
В этом и заключались ее "все деньги", о которых она с обстоятельностью
рассуждала за пару минут до определенной ей "легкой смертушки".
Но смертушка бауньки, как ни старалась ее облегчить добрая племянница,
- все-таки, видно, трудновата пришлась ей.
Когда рассвело на другой день, солдатка взяла с собою любимую внучку
покойной и пошла вместе с нею навестить бабушку, и нашли ее, разумеется,
мертвою, а лицо у нее синее и руки в пятнах, а глаза выпучены и язык наруже,
длинней Аллилуева.
Девчонка как увидала это, так сейчас затряслася и замерла, а мать
говорит ей "не своим голосом":
- Ничего не шкни... убью!.. Говори: где у нее были ножницы?
Девчоночка, дрожа, показала молча ручонкою на коробью, в которую уже
вчера еще лазила солдатка за деньгами.
Теперь она опять открыла эту коробью, в которой было все перерыто, и,
перебросав еще больше лежавшие там ветошки и тряпочки, нашла на дне коробьи
безручные ножницы, которыми стригут овец, и, схватив их в дрожащие руки,
подошла к мертвой и отрезала у нее выдающийся конец языка; но от этого язык
наруже как будто нимало не уменьшился, а только стал еще безобразнее.
Солдатка взглянула на свою работу, взяла за руку девочку и пошла к
сотскому, - вошла тихо, помолилась на образ и сказала:
- Вяжи мне руки!
- Что тебе, дура, попритчилось, что ли? - спросил сотский.
- Нет, вяжи руки: я бабку убила.
- Врешь на себя!
- Нет, не вру, - отвечала солдатка и, севши на лавку, раскрыла свою
грудь и сказала: - Накось, глядите-ка - вот они тяпочки... Это когда я ее
вчера душить стала, так она меня зубами за титьку тяпнула.
Тогда пошли и удостоверились и увидали, что солдатка говорила правду, и
связали ей руки и увезли ее в стан, а оттуда - "куда дела требуют".
Через год ее били кнутом в Орле на Ильинской площади. Она была еще
молоденькая и очень хорошо сложенная. Ей дали пятнадцать ударов и растерзали
ей до кости все бока и спину, но она не потеряла чувств и за каждым ударом
вскрикивала: "Понапрасно страдаю!" А когда ее сняли с деревянной кобылы и
она увидала на своей свитке набросанные медные деньги, то заплакала и
оказала:
- Не надо мне ничего, сошлите все в деревню на церковь.
О детях своих она, может быть, позабыла. И таких преступлений,
поразительных по несложности их замыслов и по простоте и холодности их
выполнения, было слышно очень много, и очень значительное число их осталось
неисследованным и даже неизвестным далее своего околотка. Становые пристава
за всем уследить не могли; "корреспондентов" тогда еще не водилось, а в
губернских ведомостях все новости состояли из распоряжений начальства о
перемещении и увольнении чиновников и, в виде особенно интересных случаев,
об отдаче их под суд.
Особенно поразительна была холодность и какая-то легкомысленная
жестокость в действиях, затевавшихся с голода. В соседнем с нами селе пастух
Игнашка с подпаском, например, захотели "есть убоину" и с этой целью сами
вдвоем отлучили одну исправную телом овцу от стада и сволокли ее в лесной
овраг, чтобы тут зарезать и начать ее есть; а на деревне сказать, что ее
волк съел. Но, опустясь в овраг, они вздумали, что всей овцы им за один день
не съесть, а недоеденное мясо протухнет и пропадет даром. Тогда они порешили
овцу не зарезывать, а связать ее и отрезать у нее у живой столько мяса,
сколько им на день нужно, а остальная овца пусть лежит и дожидается. Они так
и начали - отрезали у живой овцы "четверть", спекли ее и съели, а остальное
оставили в овраге, - а сюда пришел в самом деле волк и прекратил
терзательные мучения овцы и сволок и сожрал ее всю без остатка, а пастухи,
не найдя овцы на другой день, заподозрили друг друга в краже, подрались и
друг друга выдали. Игнашку прозвали "живорезом".
Женский пол, как замужние, так и незамужние, продавали свои труды
нипочем: в услуги или на работу поденно охотно набивались "из-за прокорму",
но и на этих условиях в деревнях места нельзя было найти. Духовенство
набрало себе бесплатных батраков и батрачек, но только в потребном числе, а
предложение услуг было безмерно. Цена же женских изделий была невероятная:
"конец холста" продавали за полтину медью (7 аршин за 14 копеек), "початок
пряжи" - за медную гривну (3 коп.), и фунт хлеба стоил 3 коп. Покупали все
это грабительским образом торгаши, которых называют "кошатниками" или
"кошкодралами". Они покупают кошек и тут же их убивают о колесную шину
телеги или о головашку саней. Цена кошки черной и серой - гривна, а пестрой
- пятак меди. Этим же кошкодралам бабы и девки тогда продавали "свою девичью
красу", то есть свои волосы, и весьма часто свою женскую честь, цена на
которую, за обилием предложения, пала до того что женщины и девочки, иногда
самые молоденькие, предлагали себя сами, без особой приплаты, "в придачу к
кошке". Если кошатник не хотел брать дрянную кошку, то продавщица стонала:
"купи, дяденька, хороший мой: я к тебе в сумерки к колодцу выйду". Но
кошатники были этим добром изобильны и не на всякую "придачу" льстились; они
цинически рассказывали, что им теперь хорошо, потому что "кошка стоит грош
вместе с хозяйкою". Кошачья шкура была товар, а хозяйка - придачею. И этот
взгляд на женщину уже не обижал ее: обижаться было некогда; мученья голода
были слишком страшны. С этим же взглядом освоивались и подростки-девочки,
которые отдавали себя в таком возрасте, когда еще не переставали быть
детьми... Вообще крестьянские женщины тогда продавали свою честь в наших
местах за всякую предложенную цену, начиная с медной гривны, но покупатели в
деревнях были редки. Более предприимчивые и приглядные бабы уходили в города
"к колодцам". И у себя в деревнях молодые бабы выходили вечерами постоять у
колодцев - особенно у таких, на которые подворачивают проездом напоить коней
обратные ямщики, прасолы или кошкодралы, и тут в серой мгле повторялось все
то, что было и в оны дни у колодца Лаванова. Здесь взаимно омрачала друг
друга и старость и юность, и все это буквально за то, чтобы "не околеть с
голода"... Не могу теперь ясно ответить, почему сельские женщины и в городах
местами своих жертвоприношений избирали "колодцы", у которых они и
собирались и стояли кучками с сумерек. Может быть, в других пунктах их
прогоняли горожанки. Особенно в этом отношении в Орле прославились крытые
колодцы у Михаила Архангела и Плаутин. Кроме того, множество женщин ютилось
по пустым баркам, зазимовавшим во льду между Банным мостом и мужским
монастырем и его слободкою. Срам это был открытый, но его как-то не вменяли
в преступление. Старшие семьянинки не только отпускали молодых на ведомое
дело, но еще склоняли к тому, говоря: "чего так-то сидеть: надо сойти в
город у колодца раздобыться". А молодых не нужно было много уговаривать:
правила их всегда были шатки, а голод - плохой друг добродетели. Молодайки
уходили, мало таясь в том, на что они надеются, и бойкие из них часто прямо
говорили: "чем голодать - лучше срам принять". Когда они возвращались от
колодцев, их не осмеивали и не укоряли, а просто рассказывали: "такая-то
пришла... в городу у колодца стояла... разъелась - стала гладкая!" {Чтобы
иметь ясное понятие, как относился к этому "мир", стоит припомнить, как
относились к своему "стоянию" те, кто претерпел его ближайшим и
непосредственным образом. Когда я посетил родные места года через три после
благословенного дня "освобождения", мне привелось посетить с одним из
мировых посредников прекрасную сельскую больницу, в которой "по усердию"
трудилась в черных работах пожилая женщина
...Закладка в соц.сетях
