Жанр: Классика
Воительница
..., мол, они нынче все уж, матушка, выучились, а
когда во все твои дела уж он взошел, так и на что ж того и законней?"
Я это смеюсь, а она, смотрю, пых-пых, да и спламенела.
Ну, мой суд такой, что всяк себе как знает, а что если только добрый
человек, так и умные люди не осудят и бог простит. Заходила я потом еще
раза два, все застаю: сидит она у себя в каморке да плачет.
"Что так, - говорю, - мать, что рано соленой водой умываться стала?"
"Ах, - говорит, - Домна Платоновна, горе мое такое", - да и замолчала.
"Что, мол, - говорю, - такое за горе? Иль живую рыбку съела?"
"Нет, - говорит, - ничего такого, слава богу, нет".
"Ну, а нет, - говорю, - так все другое пустяки".
"Денег у меня ни грошика нет".
"Ну, это, - думаю, - уж действительно дрянь дело; но знаю я, что
человека в такое время не надо печалить".
"Денег, - говорю, - нет - перед деньгами. А жильцы ж твои?" -
спрашиваю.
"Один, - говорит, - заплатил, а то пустые две комнаты".
"Вот уж эта мерзость запустения, - говорю, - в вашем деле всего хуже.
Ну, а дружок-то твой?" Так уж, знаешь, без церемонии это ее спрашиваю.
Молчит, плачет. Жаль мне ее стало: слабая, вижу, неразумная женщина.
"Что ж, - говорю, - если он наглец какой, так и вон его".
Плачет на эти слова, ажно платок мокрый за кончики зубами щипет.
"Плакать, - говорю, - тебе нечего и убиваться из-за них, из-за
поганцев, тоже не стоит, а что отказала ему, да только всего и разговора,
и найдем себе такого, что и любовь будет и помощь; не будешь так-то зубами
щелкать да убиваться". А она руками замахала: "Не надо! не надо! не надо!"
- да сама кинулась в постель головой, в подушки, и надрывается, ажно как
спинка в платье не лопнет. У меня на то время был один тоже знакомый купец
(отец у него по Суровской линии свой магазин имеет), и просил он меня
очень: "Познакомь, - говорит, - ты меня, Домна Платоновна, с какой-нибудь
барышней, или хоть и с дамой, но только чтоб очень образованная была.
Терпеть, - говорит, - не могу необразованных". И поверить можно, потому и
отец у них, и все мужчины в семье все как есть на дурах женаты, и у
этого-то тоже жена дурища - все, когда ни приди, сидит да печатаные
пряники ест.
"На что, - думаю, - было бы лучше желать и требовать, как эту Леканиду
суютить с ним". Но, вижу, еще глупа - я и оставила ее: пусть дойдет на
солнце!
Месяца два я у нее не была. Хоть и жаль было мне ее, но что, думала
себе, когда своего разума нет и сам человек ничем кругом себя ограничить
не понимает, так уж ему не поможешь.
Но о спажинках (*6) была я в их доме; кружевцов немного продала, и
вдруг мне что-то кофию захотелось, и страсть как захотелось. Дай, думаю,
зайду к Домуховской, к Леканиде Петровне, напьюсь у нее кофию. Иду это по
черной лестнице, отворяю дверь на кухню - никого нет. Ишь, говорю, как
живут откровенно - бери что хочешь, потому и самовар и кастрюли, все,
вижу, на полках стоит.
Да только что этак-то подумала, иду по коридору и слышу, что-то
хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Ах ты боже мой! что это? - думаю. Скажите
пожалуйста, что это такое? Отворяю дверь в ее комнату, а он, этот
приятель-то ее добрый - из актеров он был, и даже немаловажный актер -
артист назывался; ну-с, держит он, сударь, ее одною рукою за руку, а в
другой нагайка.
"Варвар! варвар! - закричала я на него, - что ты это, варвар, над
женщиной делаешь!" - да сама-то, знаешь, промеж них, саквояжем-то своим
накрываюсь, да промеж них-то. Вот ведь что вы, злодеи, над нашей сестрой
делаете!
Я молчал.
- Ну, тут-то я их разняла, не стал он ее при мне больше наказывать, а
она еще было и отговаривается.
"Это, - говорит, - вы не думайте, Домна Платоновна; это он шутил".
"Ладно, - говорю, - матушка; бочка-то, гляди, в платье от его шутилки
не потрескались ли". Однако жили опять; все он у нее стоял на квартире,
только ничего ей, мошенник, ни грошика не платил.
- Тем и кончилось?
- Ну, нет; через несколько времени пошел у них опять карамболь (*7),
пошел он ее опять что день трепать, а тут она какую-то жиличку еще к себе,
приезжую барыньку из купчих, приняла. Чай, ведь сам знаешь, наши купчихи,
как из дому вырвутся, на это дело препростые... Ну он ко всему же к
прежнему да еще почал с этой жиличкой амуриться - пошло у них теперь
такое, что я даже и ходить перестала.
"Бог с вами совсем! живите, - думаю, - как хотите".
Только тринадцатого сентября, под самое воздвиженье честнаго и
животворящего креста, пошла я к Знаменью, ко всенощной. Отстояла
всенощную, выхожу и в самом притворе на паперти, гляжу - эта самая
Леканида Петровна. Жалкая такая, бурнусишко старенький, стоит на
коленочках в уголочке и плачет. Опять меня взяла на нее жалость.
"Здравствуй, - говорю, - Леканида Петровна!"
"Ах, душечка, - говорит, - моя, Домна Платоновна, такая-сякая
немазаная! Сам бог, - говорит, - мне вас послал", - а сама так вот ручьями
слез горьких и заливается.
"Ну, - я говорю, - бог, матушка, меня не посылал, потому что бог
ангелов бесплотных посылает, а я человек в свою меру грешный; но ты
все-таки не плачь, а пойдем куда-нибудь под насесть сядем, расскажи мне
свое горе; может, чем-нибудь надумаемся и поможем".
Пошли.
"Что варвар твой, что ли, опять над тобой что сделал?" - спрашиваю ее.
"Никого, - говорит, - никакого варвара у меня нет".
"Да куда же это ты идешь?" - говорю, потому квартира ее была в
Шестилавочной, а она, смотрю, на Грязную заворачивает.
Слово по слову, и раскрылось тут все дело, что квартиры уж у нее нет:
мебелишку, какая была у нее, хозяин за долг забрал; дружок ее пропал - да
и хорошо сделал, - а живет она в каморочке, у Авдотьи Ивановны Дислен.
Такая эта подлая Авдотья Ивановна, даром что майорская она дочь и
дворянством своим величается, ну, а преподлая-подлая. Чуть я за нее, за
негодяйку, один раз в квартал не попала по своей простоте по дурацкой.
"Ну, только, - говорю я Леканиде Петровне, - я эту Дисленьшу, мой друг,
очень знаю - это первая мошенница".
"Что ж, - говорит, - делать! Голубочка Домна Платоновна, что же
делать?"
Ручонки-то, гляжу, свои ломит, ломит, инда даже смотреть жалко, как она
их коверкает.
"Зайдите, - говорит, - ко мне".
"Нет, - говорю, - душечка, мне тебя хоша и очень жаль, но я к тебе в
Дисленьшину квартиру не пойду - я за нее, за бездельницу, и так один раз
чуть в квартал не попала, а лучше, если есть твое желание со мной
поговорить, ты сама ко мне зайди".
Пришла она ко мне: я ее напоила чайком, обогрела, почавкали с нею, что
бог послал на ужин, и спать ее с собой уложила. Довольно с тебя этого?
Я кивнул утвердительно головою.
- Ночью-то что я еще через нее страху имела! Лежит-лежит она, да вдруг
вскочит, сядет на постели, бьет себя в грудь. "Голубочка, - говорит, -
моя, Домна Платоновна! Что мне с собой делать?"
Какой час, уж вижу, поздний. "Полно, - говорю, - себе убиваться, - спи.
Завтра подумаем".
"Ах, - говорит, - не спится мне, не спится мне. Домна Платоновна".
Ну, а мне спать смерть как хочется, потому у меня сон необыкновенно
какой крепкий.
Проспала я этак до своего часу и прокинулась. Я прокинулась, а она,
гляжу, в одной рубашоночке сидит на стуле, ножонки под себя подобрала и
папироску курит. Такая беленькая, хорошенькая да нежненькая - точно вот
пух в атласе.
"Умеешь, - спрашиваю, - самоварчик поставить?"
"Пойду, - говорит, - попробую".
Надела на себя юбчонку бумазейную и пошла в кухоньку. А мне таки тут
что-то смерть не хотелось вставать. Приносит она самоваришко, сели мы чай
пить, она и говорит: "Что, - говорит, - я, Домна Платоновна, надумалась?"
"Не знаю, - говорю, - душечка, чужую думку своей не раздумаешь".
"Поеду я, - говорит, - к мужу".
"На что, мол, лучше этого, как честной женой быть, когда б, -
спрашиваю, - только он тебя принял?"
"Он, - говорит, - у меня добрый; я теперь вижу, что он всех добрей".
"Добрый-то, - отвечаю ей, - это хорошо, что он добрый; а скажи-ка ты
мне, давно ты его покинула-то?"
"А уж скоро, - говорит, - Домна Платоновна, как с год будет".
"Да вот, мол, видишь ты, с год уж тому прошло. Это тоже, - говорю, -
дамочка, время не малое".
"А что же, - спрашивает, - такое, Домна Платоновна, вы в этом
полагаете?"
"Да то, - говорю, - полагаю, что не завелась ли там на твое место тоже
какая-нибудь пирожная мастерица, горшечная пагубница".
"Я, - отвечает, - об этом, Домна Платоновна, и не подумала".
"То-то, мол, мать моя, и есть, что "_не подумала_". И все-то вот вы
так-то об этом не думаете!.. А надо думать. Когда б ты подумала-то да
рассудила, так, может быть, и много б чего с тобой не было".
Она таки тут ух как засмутилась! Заскребло, вижу, ее за сердчишко-то;
губенки свои этак кусает, да и произносит таково тихонечко: "Он, -
говорит, - мне кажется, совсем не такой был".
"Ах вы, - подумала я себе, - звери вы этакие капустные! Сами козами в
горах так и прыгают, а муж хоть и им негож, так и другой не трожь". Не
поверишь ты, как мне это всякий раз на них досадно бывает. "Прости-ка ты
меня, матушка, - сказала я ей тут-то, - а только речь твоя эта, на мой
згад, ни к чему даже не пристала. Что же, - говорю, - он, твой муж, за
такой за особенный, что ты говоришь: _не такой он_? Ни в жизнь мою никогда
я этому не поверю. Все, я думаю, и он такой же самый, как и все: костяной
да жильный. А ты бы, - говорю, - лучше бы вот так об этом сообразила, что
ты, женщиной бымши, себя не очень-то строго соблюла, а ему, - говорю, -
ничего это и в суд не поставится", - потому что ведь и в самом-то деле,
хоть и ты сам, ангел мой, сообрази: мужчина что сокол: он схватил,
встрепенулся, отряхнулся, да и опять лети, куда око глянет; а нашей сестре
вся и дорога, что от печи до порога. Наша сестра вашему брату все равно
что дураку волынка: поиграл да и кинул. Согласен ли ты с этой
справедливостью?
Ничего не возражаю.
А Домна Платоновна, спасибо ей, не дождавшись, моего ответа,
продолжает:
- Ну-с, вот и эта, милостивая моя государыня, наша Леканида Петровна,
после таких моих слов и говорит: "Я, - говорит, - Домна Платоновна, ничего
от мужа не скрою, во всем сама повинюсь и признаюсь: пусть он хоть голову
мою снимет".
"Ну, это, - отвечаю, - опять тоже, по-моему, не дело, потому что мало
ли какой грех был, но на что про то мужу сказывать. Что было, то прошло, а
слушать ему про это за большое удовольствие не будет. А ты скрепись и виду
не покажи".
"Ах, нет! - говорит, - ах, нет, я лгать не хочу".
"Мало, - говорю, - чего не хочешь! Сказывается: грех воровать, да
нельзя миновать".
"Нет, нет, нет, я не хочу, не хочу! Это грех обманывать".
Зарядила свое, да и баста.
"Я, - говорит, - прежде все опишу, и если он простит - получу ответ,
тогда и поеду".
"Ну, делай, мол, как знаешь; тебя, видно, милая, не научишь. Дивлюсь
только, - говорю, - одному, что какой это из вас такой новый завод пошел,
что на грех идете, вы тогда с мужьями не спрашиваетесь, а промолчать,
прости господи, о пакостях о своих - греха боитесь. Гляди, - говорю, -
бабочка, не кусать бы тебе локтя!"
Так-таки оно все на мое вышло. Написала она письмо, в котором, уж бог
ее знает, все объяснила, должно быть, - ответа нет. Придет, плачет-плачет
- ответа нет.
"Поеду, - говорит, - сама; слугою у него буду".
Опять я подумала - и это одобряю. Она, думаю, хорошенькая, пусть хоть
попервоначалу какое время и погневается, а как она на глазах будет, авось
опять дух, во тьме приходящий, спутает; может, и забудется. Ночная
кукушка, знаешь, дневную всегда перекукует.
"Ступай, - говорю, - все ж муж, не полюбовник, все скорей смилуется".
"А где б, - говорит, - мне, Домна Платоновна, денег на дорогу достать?"
"А своих-то, - спрашиваю, - аль уж ничего нет?"
"Ни грошика, - говорит, - нет; я уж и Дисленьше должна".
"Ну, матушка, денег доставать здесь остро".
"Взгляните, - говорит, - на мои слезы".
"Что ж, - говорю, - дружок, слезы? - слезы слезами, и мне даже самой
очень тебя жаль, да только Москва слезам не верит, говорит пословица. Под
них денег не дадут".
Она плачет, я это тоже с нею сижу, да так промеж себя и разговариваем,
а в комнату ко мне шасть вдруг этот полковник... как его зовут-то?
- Да ну, бог там с ним, как его зовут!
- Уланский, или как их это называются-то они? - инженер?
- Да бог с ним, Домна Платоновна.
- Ласточкин он, кажется, будет по фамилии, или как не Ласточкин? Так
как-то птичья фамилия и не то с "люди", не то с "како" начинается...
- Ах, да оставьте вы его фамилию в покое.
- Я этак-то вот много кого: по местам сейчас тебе найду, а уж фамилию
не припомню. Ну, только входит этот полковник; начинает это со мною
шутить, да на ушко и спрашивает:
"Что, - говорит, - это за барышня такая?"
Она совсем барыня, ну, а он ее барышней назвал: очень она еще моложава
была на вид.
Я ему отвечаю, кто она такая.
"Из провинции?" - спрашивает.
"Это, - говорю, - вы угадали - из провинции".
А он это - не то как какой ветреник или повеса - известно, человек уж в
таком чине - любил, чтоб женщина была хоть и на краткое время, но не
забымши свой стыд, и с правилами; ну, а наши питерские, знаешь, чай, сам,
сколько у них стыда-то, а правил и еще того больше: у стриженой девки на
голове волос больше, чем у них правил.
- Ну-с, Домна Платоновна?
"Ну, сделай, - говорит, - милость, Домна Панталоновна", - у них это, у
полковых, у всех все такая привычка: не скажет: Платоновна, а
_Панталоновна_. - "Ну-с, - говорит, - Домна Панталоновна, ничего, -
говорит, - для тебя не пожалею, только ограничь ты мне это дело в
порядке".
Я, знаешь, ничего ему решительного не отвечаю, а только бровями этак,
понимаешь, на нее повела и даю ему мину, что, дескать, "трудно".
"Невозможно?" - говорит.
"Этого, - говорю, - я тебе, генерал мой хороший, не объясняю, потому
это ее душа, ее и воля, а что хотя и не надеюсь, но попробовать я для тебя
попробую".
А он сейчас мне: "Нечего, - говорит, - тут, Панталониха, словами
разговаривать; вот, - говорит, - тебе пятьдесят рублей, и все их сейчас ей
передай".
- И вы их, - спрашиваю, - передали?
- А ты вот лучше не забегай, а если хочешь слушать, так слушай.
Рассуждаю я, взявши у него эти деньги, что хотя, точно, у нас с нею
никогда разговора такого, на это похожего, не было, чтоб претекст мне ей
такой сделать, ну только, зная эти петербургские обстоятельства, думаю:
"Ох, как раз она еще, гляди, и сама рада, бедная, будет!" Выхожу я к ней в
свою маленькую комнатку, где мы сидели-то, и, говорю: "Ты, - говорю, -
Леканида Петровна, в рубашечке, знать, родилась. Только о деньгах
поговорили, а оне, - говорю, - и вот оне", да бумажку-то перед ней кладу.
Она: "Кто это? как это? откуда?" - "Бог, - я говорю, - тебе послал", -
говорю ей громко, а на ушко-то шепчу: "Вот этот барин, - сказываю, - за
одно твое внимание тебе посылает... Прибирай, - говорю, - скорей эти
деньги!"
А она, смотрю, слезы у нее по глазам и на стол кап-кап, как гороховины.
С радости или с горя - никак не разберу, с чего эти слезы.
"Прибери, - говорю, - деньги-то да выдь на минутку в ту комнату, а я
тут покопаюсь..." Довольно тебе кажется, как я все это для нее вдруг
прекрасно устроила?
Смотрю я на Домну Платоновну: ни бровка у нее не моргнет, ни уста у нее
не лукавят; вся речь ее проста, сердечна; все лицо ее выражает одно доброе
желание пособить бедной женщине и страх, чтоб это внезапно подвернувшееся
благодетельное событие как-нибудь не расстроилось, - страх не за себя, а
за эту же несчастную Леканиду.
- Довольно тебе этого? Кажется, все, что могла, все я для нее сделала,
- говорит, привскакивая и ударяя рукою по столу, Домна Платоновна, причем
лицо ее вспыхивает и принимает выражение гневное. - А она, мерзавка
этакая! - восклицает Домна Платоновна, - она с этим самым словом - мах,
безо всего, как сидела, прямо на лестницу и гу-гу-гу: во всю мочь ревет,
значит. Осрамила! Я это в свой уголок скорей; он тоже за шапку да драла.
Гляжу вокруг себя - вижу, и платок она свой шейный, так, мериносовый,
старенький платчишко, - забыла. "Ну, постой же, - думаю, - ты, дрянь
этакая! Придешь ты, гадкая, я тебе этого так не подарю". Через день, не то
через два, вернулась это я к себе домой, смотрю - и она жалует. Я, хоть
сердце у меня на ее невелико, потому что я вспыльчива только, а сердца
долго никогда не держу, но вид такой ей даю, что сердита ужасно.
"Здравствуйте, - говорит, - Домна Платоновна".
"Здравствуй, - говорю, - матушка! За платочком, что ля, пришла? - вон
твой платок".
"Я, - говорит, - Домна Платоновна, извините меня, так тогда
испугалась".
"Да, - говорю ей, - покорно вас, матушка, благодарю. За мое же к вам за
расположение вы такое мне наделали, что на что лучше желать-требовать".
"В перепуге, - говорит, - я была, Домна Платоновна, простите,
пожалуйста".
"Мне, - отвечаю, - тебя прощать нечего, а что мой дом не такой, чтоб у
меня шкандалить, бегать от меня по лестницам да визги эти свои всякие
здесь поднимать. Тут, - говорю, - и жильцы благородные живут, да и хозяин,
- говорю, - процентщик - к нему что минута народ идет, так он тоже этих
визгов-то не захочет у себя слышать".
"Виновата я, Домна Платоновна. Сами вы посудите, такое предложение".
"Что ж ты, - говорю, - такая за особенная, что этак очень тебя
предложение это оскорбило? Предложить, - говорю, - всякому это вольно, так
как ты женщина нуждающая; а ведь тебя насильно никто не брал, и зевать-то,
стало быть, тебе во все горло нечего было".
Простить просит.
Я ей и простила, и говорить с ней стала, и чаю чашку палила.
"Я к вам, - говорит, - Домна Платоновна, с просьбой: как бы мне денег
заработать, чтоб к мужу ехать".
"Как же, мол, ты их, сударыня, заработаешь? Вот был случай, упустила,
теперь сама думай; я уж ничего не придумаю. Что ж ты такое можешь
работать".
"Шить, - говорит, - могу; шляпы могу делать".
"Ну, душечка, - отвечаю ей, - ты лучше об этом меня спроси; я эти
петербургские обстоятельства-то лучше тебя знаю; с этой работой-то, окромя
уж того, что ее, этой работы, достать негде, да и те, которые ею и
давно-то занимаются и настоящие-то шитвицы, так и те, - говорю, - давно
голые бы ходили, если б на одежонку себе грехом не доставали".
"Так как же, - говорит, - мне быть?" - и опять руки ломает.
"А так, - говорю, - и быть, что было бы не коробатиться; давно бы, -
говорю, - уж другой бы день к супругу выехала".
И-и-их, как она опять на эти мои слова вся как вспыхнет!
"Что это, - говорит, - вы, Домна Платоновна, говорите? Разве, -
говорит, - это можно, чтоб я на такие скверные дела пустилась?"
"Пускалась же, - говорю, - меня про то не спрашивалась".
Она еще больше запламенела.
"То, - говорит, - грех мой такой был, _увлечение_, а чтобы я, -
говорит, - раскаявшись да собираясь к мужу, еще на такие подлые средства
поехала - ни за что на свете!"
"Ну, ничего, - говорю, - я, матушка, твоих слов не понимаю. Никаких я
тут подлостей не вижу. Мое, - говорю, - рассуждение такое, что когда если
хочет себя женщина на настоящий путь поворотить, так должна она всем этим
пренебрегать".
"Я, - говорит, - этим предложением пренебрегаю".
Очень, слышь, большая барыня! Так там с своим с конопастым безо всякого
без путя сколько время валандалась, а тут для дела, для собственного
покоя, чтоб на честную жизнь себя повернуть - шагу одного не может,
видишь, ступить, минутая уж ей одна и та тяжела очень стала.
Смотрю опять на Домну Платоновну - ничего в ней нет такого, что лежит
печатью на специалистках по части образования жертв "общественного
недуга", а сидит передо мною баба самая простодушная и говорит свои
мерзости с невозмутимою уверенностью в своей доброте и непроходимой
глупости госпожи Леканидки.
- "Здесь, - говорю, - продолжает Домна Платоновна, - столица; здесь
даром, матушка, никто ничего не даст и шагу-то для тебя не ступит, а не то
что деньги".
Этак поговорили - она и пошла. Пошла она, и недели с две, я думаю, ее
не было видно. На конец того дела является голубка вся опять в слезах и
опять с своими охами да вздохами.
"Вздыхай, - говорю, - ангел мой, не вздыхай, хоть грудь надсади, но как
я хорошо петербургские обстоятельства знаю, ничего тебе от твоих слез не
поможется".
"Боже мой! - сказывает, - у меня уж, кажется, как глаза от слез не
вылезут, голова как не треснет, грудь болит. Я уж, - говорит, - и в
общества сердобольные обращалась: пороги все обила - ничего не выходила".
"Что ж, сама ж, - говорю, - виновата. Ты бы меня расспросила, что эти
все общества значат. Туда, - говорю, - для того именно и ходят, чтоб
только последние башмаки дотаптывать".
"Взгляните, - говорит, - сами, какая я? На что я стала похожа".
"Вижу, - отвечаю ей, - вижу, мой друг, и нимало не удивляюсь, потому
горе только одного рака красит, но помочь тебе, - говорю, - ничем не
могу".
С час тут-то она у меня сидела и все плакала, и даже, правду сказать,
уж и надоела.
"Нечего, - говорю ей на конец того, - плакать-то: ничего от этого не
поможется; а умнее сказать, надо покориться".
Смотрю, слушает с плачем и - уж не сердится.
"Ничего, - говорю, - друг любезный, не поделаешь: не ты первая, не ты
будешь и последняя".
"Занять бы, - говорит, - Домна Платоновна, хоть рублей пятьдесят".
"Пятидесяти копеек, - говорю, - не займешь, а не то что пятидесяти
рублей - здесь не таковский город, а столица. Были у тебя пятьдесят рублей
в руках - точно, да не умела ты их брать", так что ж с тобой делать?"
Поплакала она и ушла. Было это как раз, помню, на Иоанна Рыльского, а
тут как раз через два дня живет-праздник: иконы Казанский божьей матери.
Так что-то мне в этот день ужасно как нездоровилось - с вечера я это к
одной купчихе на Охту ездила да, должно быть, простудилась на этом
каторжном перевозе, - ну, чувствую я себя, что нездорова; никуда я не
пошла: даже и у обедни не была; намазала себе нос салом и сижу на постели.
Гляжу, а Леканида Петровна моя ко мне жалует, без бурнусика, одним
платочком покрывшись.
"Здравствуйте, - говорит, - Домна Платоновна".
"Здравствуй, - говорю, - душечка. Что ты, - спрашиваю, - такая
неубранная?"
"Так, - говорит, - на минуту, - говорит, - выскочила", - а сама, вижу,
вся в лице меняется. Не плачет, знаешь, а то всполыхнет, то сбледнеет. Так
меня тут же как молонья мысль и прожгла: верно, говорю себе, чуть ли ее
Дисленьша не выгнала.
"Или, - спрашиваю, - что у вас с Дисленьшей вышло?" - а она это
дерг-дерг себя за губенку-то, и хочет, вижу, что-то сказать, и заминается.
"Говори, говори, матушка, что такое?"
"Я, - говорит, - Домна Платоновна, к вам". А я молчу.
"Как, - говорит, - вы, Домна Платоновна, поживаете?"
"Ничего, - говорю, - мой друг. Моя жизнь все одинаковая".
"А я... - говорит, - ах, я просто совсем с ног сбилася".
"Тоже, - говорю, - видно, и твое все еще одинаково?"
"Все то же самое, - говорит. - Я уж, - говорит, - всюду кидалася. Я уж,
кажется, всякий свой стыд позабыла; все ходила к богатым людям просить. В
Кузнечном переулке тут, говорили, один богач помогает бедным - у него
была; на Знаменской тоже была".
"Ну, и много же, - говорю, - от них вынесли?"
"По три целковых".
"Да и то, - говорю, - еще много. У меня, - говорю, - купец знакомый у
Пяти углов живет, так тот разменяет рубль на копейки и по копеечке в
воскресенье и раздает. "Все равно, - говорит, - сто добрых дел выходит
перед богом". Но чтоб пятьдесят рублей, как тебе нужно, - этого, - говорю,
- я думаю, во всем Петербурге и человека такого нет из богачей, чтобы
даром дал".
"Нет, - говорит, - говорят, есть".
"Кто ж это, мол, тебе говорил? Кто такого здесь видел?"
"Да одна дама мне говорила... Там у этого богача мы с нею в Кузнечном
вместе дожидали. Грек, говорит, один есть на Невском: тот много помогает".
"Как же это, - спрашиваю, - он за здорово живешь, что ли, помогает?"
"Так, - говорит, - так, просто так помогает. Домна Платонов на".
"Ну, уж это, - говорю, - ты мне, пожалуйста, этого лучше и не ври. Это,
- говорю, - сущий вздор".
"Да что же вы, - говорит, - спорите, когда эта дама сама про себя даже
рассказывала? Она шесть лет уж не живет с мужем, и всякий раз как пойду,
говорит, так пятьдесят рублей".
"Врет, - говорю, - тебе твоя знакомая дама".
"Нет, - говорит, - не врет".
"Врет, врет, - говорю, - и врет. Ни в жизнь этому не поверю, чтобы
мужчина женщине пятьдесят рублей даром дал".
"А я, - говорит, - утверждаю вас, что это правда".
"Да ты что ж, сама, что ли, - говорю, - ходила?"
А она краснеет, краснеет, глаз куда деть не знает.
"Да вы, - говорит, - что. Домна Платоновна, думаете? Вы, пожалуйста,
ничего такого не думайте! Ему восемьдесят лет. К нему много дам ходят, и
он ничего от них не требует".
"Что ж, - говорю, - он красотою, что ли, только вашею освещается?"
"Вашею? Почему же это, - говорит, - вы опять так утверждаете, что как
будто и я там была?" А сама так, как розан, и закраснелась.
"Чего ж, - говорю, - не утверждать? разве не видно, что была?"
"Ну так что ж такое, что была? Да, была".
"Что ж, очень, - говорю, - твоему счастию рада, что побывала в хорошем
доме".
"Ничего, - говорит, - там нехорошего нет. Я очень просто зашла, -
говори
...Закладка в соц.сетях
