Жанр: Классика
Совместители
Лесков Николай Семенович
Совместители
Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры]
[Помощь]
* Оставить комментарий
* Лесков Николай Семенович (sad369@mail.ru)
* Год: 1884
* Обновлено: 10/01/2005. 74k. Статистика.
* Рассказ: Проза
Ваша оценка:
Лесков Н. С.
СОВМЕСТИТЕЛИ
Буколическая повесть на исторической канве
---------------------------------
Лесков Н. С. Собрание сочинений в 12 т.
М., Правда, 1989;
Том 7, с. 248-277.
Origin: Библиотека Якова Кротова
www.krotov.info
---------------------------------
Род сей ничем же изимается.
Совместительство у нас есть очень старое и очень важное зло. Даже когда по
существу как будто ничему не мешает, оно все-таки составляет зло, - говорил
некоторый знатный и правдивый человек и при этом рассказал следующий, по
моему мнению, небезынтересный анекдотический случай из старого времени. -
Дело идет о бывшем министре финансов, известном графе Канкрине. Я записал
этот рассказ под свежим впечатлением, прямо со слов рассказчика, и так его здесь
и передам, почти теми же словами, как слышал.
Граф Канкрин был деловит и умен, но любил поволочиться. Тогда было,
впрочем, такое время, что все волочились. Даже впоследствии это перешло как бы
в предание по финансовому ведомству, и покойный Вронченко тоже был
превеликий ухаживатель: только в этом игры и любезности той не было, как в
Канкрине [Граф Егор Францович Канкрин род. 1774 г., состоял генералинтендантом
в 1812 г., а с 1823 года министром финансов. Умер в 1846 г. Был
отличный финансист и известен также как писатель; писал на немецком языке.
(Прим. Лескова.)]. Такое господствовало настроение: жизнь играла у гробового
входа.
И те, кому волокитство уже ни на что не нужно было, и они все-таки старались
не отставать от сверстников.
Если не для чего-нибудь, то хоть для порядка или приличия, все имели дам на
попечении. В самой большой моде были танцорки или цыганки, но иногда и
другие особы соответственного значения. И притом никто почти не скрывал свои
грешки, а нередко даже желали их огласки. Это давало случай в обществе
подшучивать над "старыми грешниками". О них рассказывали разные смешные
анекдоты, а это делало грешникам известность и рекомендовало их как добрых и
забавных вье-гарсонов.
Случалось, что имя грешника вспоминалось с какою-нибудь веселою шуткою при
таких лицах, что это воспомянутому было полезно, и этим дорожили и умели
обращать себе в выгоду.
Были даже такие старички, которые сами про себя нарочно сочиняли смешные
любовные историйки и доходили в этом до замечательной виртуозности.
Позднейшие критики, не знавшие хорошо действительности прошлой жизни,
приписали нигилистической поре стремление "пить втроем утренний чай"; но это
несправедливо. Все это было известно гораздо раньше появления нигилистов и
производилось гораздо крупнее, но только тогда на это был другой взгляд, и "чай
втроем" не получал тенденциозных истолкований.
А что старички в то время очень, очень шалили и что грешки их забавляли
общество - это вы можете видеть по театральному репертуару. Тогда нередко так с
кого-нибудь прямиком и писали пьесы. Например, "Новички в любви", или "Его
превосходительство, или Средство нравиться" - это все с натуры. Теперь всех этих
пьес уже и названий не припомнишь, а тогда, бывало, выведенных лиц по именам в
театре называли и смеялись. Многие актеры, особенно Мартынов, бывало, нарочно
гримировались и копировали на сцене того, в кого метили. Был даже один такой
случай, что некто, имевший желание о себе напомнить, сам избрал для этого театр
и сам приезжал к Мартынову с просьбою: "нельзя ли так представить, чтобы его
лицо узнали". Мартынов над этим просителем подсмеялся: он ему не отказал, но
что-то такое как-то прикрасил по-своему и чуть-чуть не повредил почтенному
человеку. Впрочем, дело обошлось, и тот возобновил себя у кого желал в памяти и
получил солидную должность.
В министерстве финансов тогда собралась компания очень больших волокит, и
сам министр считался в этой компании не последним. Любовных грешков у графа
Канкрина, как у очень умного человека, с очень живою фантазией, было много, но
к той поре, когда подошел комический случай, о котором теперь наступает
рассказ, граф уже был в упадке телесных сил и не совсем охотно, а более для
одного приличия вел знакомство с некоторой барынькой полуинтендантского
происхождения.
Среди интендантов граф Канкрин был очень известен по его прежней службе, а
может быть и по его прежней старательности в ухаживаниях за смазливыми
дамочками, или, как он их называл, "жоли-мордочками". Это совсем не то, что
Тургенев называет в своих письмах мордемондии. "Мордемондии" - это
начитанная противность, а "жоли-мордочки" - это была прелесть.
Притом, я не знаю, как это кажется вам, а я в этом названии слышу что-то
веселое, молодое и беззаботное, и в слове "жоли-мордочка" не вижу ничего ни
грубого, ни обидного для прекрасного пола.
В оное былое время, когда граф интендантствовал, "жоли-мордочки" его сильно
занимали и немало ему стоили; но в ту пору, до которой доходит мой рассказ, он
уже только "соблюдал приличия круга" и потому стал и расчетлив и ленив в
оказательствах своего внимания даме.
А состоявшая в это время при нем "жоли-мордочка" была, как на трех, особа с
некоторым образованием и очень живого характера: она требовала внимания,
сердилась, капризничала, делала ему сцены и вообще хотела, чтобы он ею
занимался и как-нибудь ее развлекал. Граф же был и стар и очень занят, да и по
положению своему он не мог удовлетворять эти требования. А потому, поступая в
духе времени, он очень желал, чтобы часть забот о развлечении молоденькой
особы понес кто-нибудь другой. Это тогда не только допускалось, но даже и
патронировалось. Одно лишь было в условиях этикета, чтобы совместитель был
человек с тактом и не ронял значения главенствующего лица или патрона.
Таким дамам позволяли появляться с их адъютантами, где можно, в
общественных местах, и это никому не вредило, потому что от этого шел хороший
говор: "Вот-де князь NN надувает графа ZZ". А совсем никакого надувательства ни
с чьей стороны и не было - все было с общего согласия, но только через хорошего
"атташе" больше прославлялось имя патрона. Старичок, бывало, заедет утром,
чашку кофе или шоколада выпьет и уедет и денег пачку оставит, а после визита
приезжает совместитель, и идет счастливое препровождение времени.
Но нынешняя "жоли-мордочка" графа была капризница и дикарка: она ни с кем
не знакомилась и тем ужасно обременяла графа беспрерывными претензиями.
Он хотел отношений более удобных, а она скучала и совсем другое пела.
- Я, - говорит, - так, без участия сердца, жить не могу - я понимаю только одни
серьезные отношения.
Граф ей несколько раз представлял, что ему невозможно сидеть у нее и
оказывать "участие сердца", а она говорила:
- Нет, вы должны. Пойдем погуляем; я вам что-нибудь почитаю или поиграю.
Ни за что не хотела понять, что ему, как министру, это неудобно. Он и
озаботился помирить ее требования как-нибудь иначе и сделал в этом направлении
очень находчивый и смелый шаг; но только с хлопотами его вышел пресмешной
казус.
Граф жил летом в Лесном, который тогда считался очень хорошим дачным
местом. Канкрин сам ведь и положил начало здешнему заселению и всегда
Лесному покровительствовал.
Оттого, может быть, здесь и после долго жили директоры из министерства
финансов, но только это уж не то. Славы Лесного они не поддержали - она пала
невозвратно. Даму свою Канкрин поместил от себя в сторонке, именно в Новой
Деревне, где тогда тоже было еще довольно чистенько и прилично. На здешних
дачах помещалось большинство нежных особ, имевших именитых попечителей.
Дачи этих дам, бывало, заметны, и опытный глаз сейчас их узнавал по хорошим,
густым занавескам и по тому, что из них чаще всего слышалось пение куплетов:
"В вас, конечно, нет дурного,
Только, - право не в упрек,
- Нет ли где-нибудь седого?"
- "Что-с?"
а хор отвечает:
Водится грешок!
Водится грешок!
Весело, очень весело жилося! И куда только все это ушло и куда миновалося с
усилением разночинца!..
Как пошли петь под бряцание: "Ты душа ль моя, красна девица! Ты звезда ль моя
ненаглядная", - так игривый куплет из комнатного пения и вывелся.
"Всякой вещи свое время под солнцем" - даже и куплету.
Так пройдет и оперетка, с которою нынче напрасно борются.
Все пройдет когда-нибудь в свое время.
Канкрин посещал свою пустынницу всегда верхом и всегда без провожатого; но
серьезный служебный недосуг мешал ему делать эти посещения так часто, как
желала его неудобная, по серьезности своих требований, "жоли-мордочка". И
выходило у них худо: та скучала и капризничала, а он, будучи обременен
государственными вопросами и литературой, никак не мог угодить ей. Сцены она
умела делать такие, что граф даже стал бояться один к ней ездить.
Рядом же с дачей графа Канкрина в Лесном в это лето поселился молодой,
умный, прекрасно образованный и очень в свое время красивый гвардейский
кавалерист П. Н. К-шин. Он был из дворян нашей Орловской губернии, и я знал его
отца и весь род этих К-шиных: все были преумны и прекрасивы, этакие бравые,
рослые, черноглазые, - просто молодцы.
Этот интересный сосед графа, несмотря на свои молодые годы и на военное
звание, с представлением о котором у нас соединяется понятие о склонности к
развеселому житью, вел жизнь самую уединенную - он все домоседничал и читал
книги или играл на скрипке.
Игра на скрипке и обратила на него внимание графа, который тоже был
музыкант, и притом очень неплохой музыкант. Граф играл на скрипке в темной
комнате, примыкавшей к его кабинету, который был тоже полутемен, потому что
окна его были заслонены деревьями и кроме того заставлены рамками, на которых
была натянута темно-зеленая марли.
Офицер заиграет, а граф положит перо и слушает и, заинтересовавшись им,
спрашивает один раз у своего латыша-камердинера:
- Кто это, братец, возле нас так хорошо играет?
Тот отвечает:
- Офицер какой-то, ваше сиятельство.
- Да кто же он такой - он какого полка?
Камердинер говорит:
- Я не знаю.
- Ну так я тебе приказываю: разузнай и доложи мне.
Камердинер все разузнал и вечером, когда стал раздевать графа, докладывает
ему, что сосед их - молодой одинокий офицер самого щегольского кавалерийского
полка, человек очень достаточный, а живет скромно. Графу это понравилось.
Молодой человек и военный, если он все сидит дома да читает, то непременно,
должно быть, он человек интересный и нравственный. Ветреник или гуляка не
выдержал бы, он бы все бегал да на глазах мотался. У графа что-то на сон грядущий
и замелькало в мечтах, а утром, только что граф просыпается, - офицер уже на
самой тонкой струне выводит какую-то самую забористую паганиниевскую нотку.
"Ишь, однако, какой он досужий, этот офицерик!" - подумал граф, и ему
захотелось посмотреть на соседа. А тот как раз подошел и стал со скрипкою у
окна.
Камердинер говорит:
- Извольте, ваше сиятельство, смотреть: господин офицерик весь теперь в виду
вашем.
Граф взглянул и отвечает камердинеру:
- Ты, братец, дурак. Разве это "офицерик"? Это целый офицер, да еще, пожалуй,
даже офицерище!
И графу захотелось с этим соседом познакомиться.
На следующий же день, когда молодой офицер возвращался с купанья и проходил
мимо ограды сада графа Канкрина, тот стоял у своей решетки и заговорил с ним.
- Извините меня, поручик, - это вы так хорошо играете на скрипке?
- Да, я играю, ваше сиятельство. Не смею думать, чтобы я играл хорошо, но
прошу у вас извинения, если беспокою вас моею игрою. Я, впрочем, старался
узнать время, когда я могу не нарушать вашего покоя.
- О нет, нет, нисколько. Сделайте милость, играйте! Я сам играю и прошу вас
покорно - познакомимтесь. И у жены моей тоже собираются Klimperei [Здесь:
побренчать (нем.).]. Приходите ко мне запросто, по-соседски, и мы с вами вместе
поиграем.
Молодой человек поклонился, а граф указал часы, когда его удобно посещать
запросто, "по-соседски", и они расстались.
Кавалерист поблагодарил графа и очень умно воспользовался его приглашением.
Он пришел к графу не очень скоро и не чересчур долго, а как того требовали
вежливость и уважение к лицу Канкрина, человека действительно замечательного -
и по уму, и по деятельности, и по таланту.
В два визита молодой, умный поручик чрезвычайно расположил к себе министра.
Граф с удовольствием любовался прекрасным молодым человеком и втайне
возымел на него свой план. Офицер ему казался как раз таким человеком, с
которым он мог завоевать себе - если не область мира, то некоторую долю весьма
желательного покоя. Короче и проще говоря, граф был уверен, что его беспокойная
дама с серьезными взглядами и требованиями непременно этим молодым
человеком заинтересуется. Стоит лишь их познакомить - и они станут вместе
читать и разыгрывать дуэты, а ему, старичку, будет отдых. И вот, когда офицер еще
раз навестил Канкрина, министр и сказал ему:
- Ах, поручик, какой сегодня хороший день. Мне совсем не хочется сидеть дома и
читать мои скучные бумаги. Я бы с большим удовольствием проехался верхом, а от
вас зависит сделать мне эту прогулку еще приятнее.
Тот говорит:
- Я к вашим услугам, - но только спрашивает, каким образом он может увеличить
это удовольствие.
- А вот, - отвечает граф, - прикажите-ка, чтобы вам оседлали вашу лошадь да
привели ее сюда, и поедемте вместе.
Офицер с удовольствием согласился. Приказание было немедленно отдано и
исполнено: верховые лошади подведены к крыльцу, и граф с молодым человеком
сели и поехали.
День был действительно прекрасный, располагающий человека хорошо себя
чувствовать и весело болтать.
Канкрин был в своем обыкновенном, длиннополом военном сюртуке с красным
воротником, в больших темных очках с боковыми зелеными стеклами и в галошах,
которые он носил во всякую погоду и часто не снимал их даже в комнате. На
голове граф имел военную фуражку с большим козырьком, который отенял все его
лицо. Он вообще одевался чудаком и, несмотря на тогдашнюю строгость в
отношении военной формы, позволял себе очень большие отступления и льготы.
Государь этого как бы не замечал, а прочие и не смели замечать.
Всадники ехали довольно долго молча, но, несмотря на это молчание, видно
было, что граф чувствует себя очень в духе. Он не раз улыбался и весело
поглядывал на своего спутника, а потом, у одного поворота вправо к тогдашней
опушке леса, остановил лошадь и сказал:
- А знаете ли что, поручик: не заедем ли мы с вами к одной прехорошенькой
дамочке.
Молодой человек немного сконфузился от этой неожиданности и проговорил,
что он не знает - ловко ли это будет с его стороны приехать незваным в
незнакомый дом.
- О, не беспокойтесь, - отвечал граф. - Вы уже во всем в этом положитесь на
меня. Я, конечно, знаю, куда вас приглашаю. Это, я вам скажу, премилая молодая
особа, и держит себя совсем без глупых церемоний. Мы с нею давно друзья и вы, я
уверен, непременно захотите с нею подружиться. Она довольно умна и
прехорошенькая. По своим семейным обстоятельствам она живет совершенно одна
- монастыркой и очень часто скучает. Это ее единственный, можно сказать,
недостаток. Мы приедем очень кстати, и вы увидите, как она мило нам обрадуется
и встретит нас a bras-ouverts [с распростертыми объятиями (франц.)].
- В таком случае я в вашем распоряжении, - отвечал офицер.
- Ну вот и прекрасно! - воскликнул граф. - А эта милая дама и живет отсюда
очень недалеко - в Новой Деревне, и дача ее как раз с этой стороны. Мы подъедем
к ее домику так, что нас решительно никто и не заметит. И она будет удивлена и
обрадована, потому что я только вчера ее навещал, и она затомила меня жалобами
на тоску одиночества. Вот мы и явимся ее веселить. Теперь пустим коней рысью и
через четверть часа будем уже пить шоколад, сваренный самыми бесподобными
ручками.
Офицер молча поклонился.
- Да, да, - продолжал Канкрин. - Вы не думайте, что это одни слова. Таких других
ручек не скоро отыщете. Лавальер дорого дала бы, чтобы иметь такие ручки,
потому что их-то ей и недоставало, но у этой госпожи ни в чем нет недостатка. Ну,
давайте поводья, и мы сейчас будем там.
Поводья даны, и путники приехали так скоро, как обещал Канкрин. И другое его
соображение тоже оказалось верно: при приближении их к дачке, обитаемой
прелестною дамою, их действительно никто не заметил. На маленьком дворике
была тишина - только чьи-то пестренькие цесарские куры похаживали и делали
свойственные им фальшивые движения головами из стороны в сторону - точно они
на кого-то кивали. Разрисованные сторы с пастушками и деревьями были опущены
донизу, и из-за одной из них выглядывала морда сытого рыжего кота, но сама
милая пустынница была нигде не заметна и не спешила a bras-ouverts навстречу
графу.
Через минуту приезд гостей был, однако, замечен и произвел смятение в
маленьком домике. Владетельная обитательница дачи не показалась, а ее служанка
взглянула в окно и тотчас же быстро снова исчезла. Запертую изнутри дверь
открыли не совсем скоро, и вышедшая навстречу гостям девушка заговорила
второпях, что "барышня" нездорова, а она оберегала ее, чтоб было тихо, и сама
заснула.
Граф спросил:
- Чем Марья Степановна нездорова?
- Зубки у них болят - всю ночь не спали.
- А-а, зубки! Надо заговорить ее зубки.
Канкрин входил в комнаты, громко стуча своими галошами, а его спутник
следовал молодой, легкой поступью за ним.
Горничная еще больше обеспокоилась и стала говорить:
- Осмелюсь доложить... Они сейчас выйдут, я им уже сказала, что вы пожаловали,
и они одевают распашонку.
Образование тогда еще было распределено так неровно, что многие горничные не
употребляли иностранное слово "пеньюар", а называли по-русски "распашонка".
- Ну, так мы подождем, пока она оденется, - отвечал граф и не пошел далее, а
спокойно сел на широком оттомане и пригласил сесть офицера: - Садитесь,
поручик. Не стесняйтесь, - я вас уверяю, что мы будем хорошо приняты.
Он понизил голос и, наклонясь к уху собеседника, добавил:
- Она немножко с душком - как и все хорошенькие женщины, - но это ровно
ничего не значит: миленьким женщинам все простить можно. Притом же надо
иметь снисхождение к ее положению. Как хотите, а оно немножко неправильно и
уязвляет ее самолюбие. Конечно, она ни в чем не нуждается, но это все не то, что
она намечала в своих мечтаниях. Она дочь почтенного человека и образована,
притом мечтательна. Она прекрасно умеет рассказать свою историю и, верно,
когда-нибудь вам ее расскажет. О, она преинтересная и любит "участие сердца".
И граф сообщил кое-что о странностях живого и смелого характера Марьи
Степановны. Она жила в фаворе и на свободе у отца, потом в имении у бабушки,
отчаянно ездит верхом, как наездница, стреляет с седла и прекрасно играет на
биллиарде. В ней есть немножко дикарки. Петербург ей в тягость, особенно как
она здесь лишена живого сообщества равных ей людей - и ужасно скучает.
- Но вы понимаете, - продолжал граф, - что, после утомления однообразием
характеров наших светских "кавалер-дам", этакое живое существо - оно, черт
возьми, шевелит, оно волнует и встряхивает своею кипучей натурой.
А Марья Степановна все-таки еще не показывалась.
Граф устал говорить, тем более что спутник его ничего ему не возражал, а только
молча с ним соглашался и обводил глазами квартиру прелестной дамы в
фальшивом положении. Как большинство всех дачных построек, это был
животрепещущий домик с дощатыми переборками, оклеенными бумагой и
выкрашенными клеевою краскою.
Набивные бумажные обои тогда еще только начинали входить в употребление в
городских домах, а дачные домики внутри раскрашивали и потолки их
расписывали цветами и амурами.
Это тогда дешевле стоило и, по правде сказать, выходило недурно.
Убранство комнат было не бедное, но и не богатое, но какое-то особенное, как
бы, например, походное или вообще полковое; точно как будто здесь жила не
молоденькая красивая женщина, а, например, эскадронный командир, у которого
лихость и отвага соединялись с некоторым вкусом и любовью к изящному.
Неплохие ковры, неплохие занавесы, диваны, фортепиано и цитра, но больше всего
ковров. Все, где только можно повесить ковер, там покрыто и занавешено коврами.
Огромный же персидский ковер закрывает от потолка до полу и всю дверь в
спальню, где теперь за перегородкой одевается Марья Степановна.
А оттуда все-таки еще ни слуха ни духа.
- Однако долго она что-то надевает свою распашонку! - заметил граф и громко
позвал по-русски:
- Марья Степановна!
Очень приятный грудной контральт отозвался из-за стенки:
- Сейчас.
- А когда же вы кончите свои Klimperei? мы уже устали вас ждать.
- Тем лучше.
- Да, но если вы скоро не выйдете, то я буду так дерзок, что пойду к вам.
- Вы этого не смеете. Впрочем, я сейчас, сейчас выйду.
- Все пукольки, пукольки, - пошутил граф.
Офицер приподнялся с дивана и начал рассматривать приставленную в углу
комнаты доску, на которой был наклеен белый картон с расчерченными на нем
кругами и со многими следами попавших сюда пулек.
- Это вот наша Диана изволит стрелять, - сказал граф.
- Довольно меткие выстрелы.
- Да, но ведь это не дозволено в жилом месте, и я уже из-за нее имел по этому
поводу объяснения... Но, однако...
Граф сделал нетерпеливое движение и добавил:
- Этот прекрасный стрелок нынче так долго медлит, что я позволю себе сделать
атаку.
И граф только что приподнялся с дивана, чтобы постучать в двери, как
завешивавший дверь ковер отодвинулся, и в его полутемном отвороте появилась
красивая Марья Степановна. Она в самом деле была очень хороша - хотя немножко
полновата. Рост у нее был небольшой, но хороший, и притом удивительное
античное телосложение, а лицо несколько смугловатое, с замечательным тонким
очертанием, напоминающим новогреческий тип. Это прелестное лицо очень знали
в Петербурге, и Марья Степановна впоследствии еще покрушила много сердец и
голов, так как с этого случая, о котором я теперь рассказываю, только началась ее
настоящая карьера. Впоследствии из нее вышел такой на все руки боец и делец,
через которого обделывались самые невозможные дела. Но мы, однако, не будем
предупреждать события.
Граф подал Марье Степановне руку, а другою рукою поддержал ее за затылок под
головку и поцеловал ее в лоб, который та подставила графу как истая леди.
Затем он представил хозяйке гостя, а тому сказал:
- Марья Степановна - мой друг: ее друзья - мои друзья, а врагов у нас с нею нет.
Марья Степановна ласково протянула гостю руку, а в сторону графа отвечала:
- Что до меня, то это не так: у меня враги есть и впредь очень быть могут, но я их
никогда не замечаю.
Между тем, хотя она держала себя и очень самоуверенно и смело, но в ее лице,
фигуре и в довольно хороших, но несколько нервных движениях было что-то
немножко вульгарное и немножко тревожное, но тревожное, так сказать, "с
предусмотрением" на всякий возможный случай. Она держалась прекрасно и
говорила бойко и умно, не стесняясь своей очень очевидной роли, - что
непременно стала бы делать женщина менее сообразительная; но только ей всетаки
было не по себе, и она прибегла к общеармейскому средству: она
пожаловалась на нездоровье, причем впала в довольно заметную ошибку: девушка
ее говорила о зубной боли, а сама Марья Степановна возроптала на несносную
мигрень.
Граф заметил ей это и рассмеялся, а она рассердилась и запальчиво ответила:
- Не все ли это равно.
- Ну, не совсем все равно.
- Совершенно равно: когда сильно болят зубы, тогда все болит. Не правда ли? -
обратилась она к офицеру.
Тот согласился с шутливым поклоном.
- Вы очень милы, - отвечала она и снова обвела комнату взглядом, в котором
читалось ее желание, чтобы визит посетителей сошел как можно короче. Когда же
граф сказал ей, что они только выпьют у нее чашку шоколада и сейчас же уедут, то
она просияла и, забыв роль больной, живо вышла из комнаты отдать приказания
служанке, а граф в это время спросил своего спутника:
- Какова-с?
- Эта дама очень красива.
- Да, это лицо сотворено для художника - и она позировала перед Майковым.
Приятный художник. Я его знал еще в двенадцатом году, когда он был офицером.
Очень нежно пишет. Государь любит его кисть. У меня есть несколько головок
Марьи Степановны, но тут у нее у самой есть с нее этюд, где видно больше, чем
одна головка... Это ничего, что она полна. Майков был ею очарован. Говорят, будто
он религиозен, - я этого не знаю, но он в беззастенчивом роде пишет прелестно.
Вы видали его произведения в этом роде?
- Нет, - я о них только слышал.
- Ну, так вы сейчас это можете видеть: давайте вашу руку и идите за мною.
И Канкрин почти втянул офицера за собою в спальню красавицы, где над
газированным уборным столом висел довольно большой, драпированный бархатом,
портрет Марьи Степановны. Портрет действительно был хорошо написан,
известными нежными майковскими лассировками и с большою классическою
открытостию, дозволявшею любоваться и формами и живым и сочным колоритом
прелестного женского тела. Картина была вполне мастерская и вполне достойная
живой красоты, которую она воспроизводила. Но майковские лассировки были
очень нежны, а офицер был от природы сильно близорук и, чтобы рассмотреть
картину, должен был стать к ней очень близко. Канкрин его сам к этому и
подвинул, подведя вплотную к пышно убранному кисеею туалетному столику.
Тут и случилось самое неожиданное происшествие: офицер не заметил, как он
запутался шпорами или саблей в легкие оборки кисейной отделки туалетного
стола, а когда он нагнулся, чтобы поправить свою неловкость, то сделал другую,
еще большую. Желая освободить себя из волн кисеи, он приподнял полу чехла и
остолбенел: глазам его, как равно и глазам графа, представились под столом две
неизвестно кому п
...Закладка в соц.сетях
