Жанр: Классика
Пагубники
...гнацией и с мертвенно-бледным лицом.
- Что? - спрашивает тетка, - дали?
- Денег дали... и от места отказали... - шепчет чуть слышно девочка.
Всего своего разговора она не передает. Ей совестно, что ей первый раз
"отказали" люди, которые ее любили и которых она любила.
- Ишь сволочи какие! - говорит тетка. - Да и лучше сделали, что отказали.
Не мало местов есть окромя. Я тебя на лучшее место сведу, а теперь на
сестрину свадьбу домой приедем. Чего еще - наслужишься им подлым, - а у нас
теперь весело... качели поставили. Пойдем сейчас с этими деньгами сукно
покупать: может быть, от десяти рублей-то еще и себе на розовый ситчик
выторгуем. Они ведь, хозяева, тебе все синенькое да коричневое шили.
Девочка сквозь слезы припоминает, что хозяева дарили ей и платья и других
цветов.
- И серенькое дарили. Она помнит, как ей дарили это платьице и как весело
все они вместе его шили и примеряли - как сама хозяйка пришпиливала на ней
выкройки и говорила:
- Не вертись, вертушка, а то уколю булавкой.
Все это было так тепло, радостно и семейно. Теперь так не будет больше.
Будет иное - будет веселее, иное будет.
Тетка дает мыслям направление, соответствующее обстоятельствам.
- Легко ли, невидаль, серенькое. Что ты, богаделенная старушка, что
ли, или сестра милосердия - ходить в сереньком? Мы сейчас пойдем розового
отхватим, да с спаньем сделаем - у меня в рынке в лавке знакомый прикащик
есть, - он нас уважит.
- Спроситься надо.
- Чего? Отказали, и кончено. Вот тебе еще какое кушанье. Тьфу! Наплевать,
да и только. Идем.
Ушли. Тетка плывет впереди как гусыня. Девочка идет за нею в волнении, -
совесть ей говорит, что она поступает гадко, неблагодарно, но тетка плывет
как гусыня и гогочет: го-го-го. Она довольна - на широку воду выплыла. Вот
рынок, шумно, весело, молодцы закликают, зовут "барышнею"... Лавка кажется
таким изяществом, и прикащик с расчесом на аглицкий манер - совсем на барина
сходствен... Только оказывается, что выторговать совсем нечего: сукно стоит
не по три рубля, а по три с полтиной... Полтинника еще недоставало. При
тетке своих денег тоже нет - у теток никогда своих денег не бывает. Сукна бы
нельзя купить, но прикащик выручил: он на полтинник поверил и розового ситцу
отрезал - только не отпустил при других, а обещал принести в трактир.
Надо идти ждать в трактире. Это первый раз страшно, но тетка ее успокоила.
- Чего бояться? - трактирщик не наших мест, - чаю напились, и только.
Чай, мед, лимонад... еще что-то... Тетка стала красная... и все пошло в
круг! извозчик, куда-то едут... что-то страшное... Утро, незнакомая
комната... "Ах! Где это?" А пьяная тетка крепко-накрепко спит на диване.
- Пойдем, пойдем отсюда! - будит ее девочка.
Та тоже крестится... Ни за что она не думала, что так выйдет... Все
лимонад испортил.
- Об одном тебя прошу, - говорит, - никому не сказывай, как я
ослабла-то... Мы ведь к лимонаду непривыкши.
Напрасная просьба! Скромность в подобных случаях обязательно приходит сама
собою.
Девочке хочется только уехать скорее...
Она заходит к хозяевам "только взять узелок". Она "как потерянная", но для
объяснения этого состояния слишком много причин, за которыми не рассмотреть
настоящей. Другие вещи, составляющие богатство девочки, ей дозволяют
оставить: "все тебе сбережем".
- Знаю, знаю, - плачет она, - вы мне лучше всех родных.
Она со слезами целует руки и уезжает "на свадьбу". А свадьбы, по народному
выражению, бывают "с трубами", бывают и "без труб". Одна идет въявь, другая
тай.
Проходят картины деревенской свадьбы.
Вино до одури, срамные намеки, от которых у непривычного человека лицо
горит... В городах это все завертывают в бумажки, а здесь так прямо враструс
сыпят... "Лови, девки, лови, бабы, лови, малые ребятки"... Во все уши - всем
сестрам по серьгам. Чад от вина, от убоины, от масляной каши и жирных
драчен; несуразный, дикий хохот, бесстыжие песни, бесстыжие сцены; у девок и
у женщин лица красные, как будто сейчас только из бани вышли и опять сейчас
туда, опять готовы... Хлещи-плещи, бань и талань, кто хватче! Никто, кроме
свах да дружков. Один скажет хорошо, а другая поправит еще лучше. "Народ со
смеху киснет". С печи "снимают" старого деда. Это уже человек не от мира
сего. Дружка говорит: "Спеши, дедушка, а то не поспеешь. На тебя уже на том
свете месячина идет".
- Небось, брат, поспею! - шамшит дед и, поднимая стаканчик, возглашает:
- Горько!
Хохот.
- Вот дед уважил!
Поцелуи.
Им нет конца...
"Пригубь на горько... пригубь на сладко". Это занимательно.
...В молодой голове все как туман застилает... Волостной писарь с гитарою
исподтишка критикует крестьянскую дикость: он говорит почти таким же
образованным языком, как типографский наборщик, этот опасный в сердечном
чувстве человек с губеровским настроением.
"Я, - говорит, - здесь только для вас и существую, Аграфена Егоровна, а на
других бы всех я и смотреть не стал. Одна серость бесстыдства". Он
целомудрен и стыдлив. Пьяны все, и отец пьяней многих, - он "хозяин", и в
это время он неистовствует, - мать спрятавшись, потому что муж "бьется"...
"Ты, - говорит он, - понимай", - а сам ничего не понимает. Надо искать мать.
Вернее, она в половне, в солому закопалась... Девочка идет, и писарь за нею.
С ним она ничего не боится - "он такой честный господин".
В соломе так топко, так темно... Нет, он не честный господин!.. Она теперь
знает, "как все мужчины подлы".
Произошло "повторение бенефиса"...
- Зачем же это, зачем вы с такой низостью! - говорит она вся в слезах,
встречая вечерком писаря.
Он оправдался, он так ее любит и между тем осужден жить в крестьянской
серости.
Пусть другие, грубые люди пьют, а Груша и он вдвоем катаются... Луна,
ночь... Соловей свищет.
Девочку начинает тошнить... Она со своим горем к писарю... Ужасное
открытие: он женат!.. "Так зачем же... зачем?" Тот отвечает: "ты такая
была"... Она в отчаянии. Мужчины подлы - это так, но надо сознаться отцу,
матери или хоть тетке. Тетка, однако, оказывается всех гораздо находчивее:
она учит - "проси у него на дорогу и бери паспорт, да ступай в Петербург -
там в воспитательный дом, а сама к богатым в мамки". Готово! - денег нет, но
паспорт есть. Ступай на все четыре стороны.
Прощаются, родители благословляют, плачут и дают наставление: "Смотри,
веди себя честно, а как из мамок будешь выходить - смотри платье мамошное
татарам не продавай, домой пришли - сестрам надо".
Везет дочь в Питер сам отец - он там снова будет извозничать. Дорогой у
отца с дочерью обо всем бывшем ни слова - только когда почтенному человеку
надо подкрепиться национальным зельем, он своего гроша не тратит, а говорит
дочери: "Грушенька! поищи чего-нибудь по мелочи для родителя".
Та дает какие-то последушки. Отец наблюдает за ней и спрашивает:
- Это от кого у тебя - от писаря?
Девочка отвечает: "нет". Она сама не знает, откуда у нее еще уцелели
какие-то остатки мелочи. И припоминать не хочется. А отец празднословит:
- Так от кого же?
- От черта, - резко отрывает дочь.
Отец обижается.
- Ну дочь! Вот так дочь! - говорит он. - Вот так дитя милое! Ишь как
отвечаешь! Разве это так можно родителю? Добру тебя, видно, хозяева в городе
наставили.
Это несправедливое замечание бьет как нож в сердце и пробуждает бурю.
- Неправда твоя, - говорит она отцу. - Мои хозяева были люди добрые и
добру меня научали. А только я глупа была, что их не слушалась, а вас
слушала.
Обида возрастает и умножается.
- Вот как! - восклицает отец. - А мы тебя разве дурному учили? Мы тебе
всегда писали: веди, дочка, себя честно!
Разговор, - как всегда бывает при тайностях, - словно нарочно попадает не
на ту колею, куда следовало, и, что называется, пронзает измученную душу,
исторгая из нее страдальческий вопль, который в простонародном вкусе
принимает характер перебранки.
- А уж черт бы вас взял с вашими письмами!.. - отвечает грубительски дочь.
- Знаем мы вас: "веди себя честно, да пришли нам чаю и сахару, и кофию, да
денег побольше". Честные вы! честные! честные!
В ней кипит злоба, отчаяние, голос ее истерически дрожит, и на ресницах
ходят истерические слезы... Этого с нею еще никогда не было... Это новость
теперешнего ее исключительного положения. Отцу даже жутко становится, и он
безмолвствует - она тоже. Ее томит мучительное предчувствие чего-то еще
худшего - неизвестного, но неотразимого и близкого.
Отец, если хотите, в самом деле огорчен строптивостью и грубостью дочери.
Ведь они в самом деле всегда наставляли: "веди себя честно"...
А предчувствия Грушу не обманули: в деревне никому в голову не пришло, что
такое ее встретит в городе. Она в таком неопределенном возрасте: не девушка
и не девочка, - какой-то межеумок, а между тем у нее как-то особенно
потянуло щеки, и в фигуре ее для наблюдательного взгляда есть что-то
двусмысленное.
Женщины на этот счет очень проницательны и готовы дать добрый совет: "вы
подождите немного и тогда можете в мамки". Это ужасно! Все читают ее позор.
Она не хочет идти на старое место, где ее любили и берегли. Ей совестно
добрых людей, которым она заплатила за их добрые чувства к ней
непочтительностью и неблагодарностью. Но, однако, доколе придет ее час, ей
необходимо надо пристроиться - и она ищет средства сделать это как-нибудь
иначе.
"Город большой, - припоминаются ей слова тетки: - не то, так другое делать
можно".
Но что делать и где это делать? Ведь не просить милостыни Христовым именем
- это тоже дело, это - занятие, которыми занимаются очень многие люди. Как
каждый из них дошел и зашептал: "дайте Христа ради!.." ...Бррр, как это
страшно! Тетка тогда говорила, будто "просить никогда не стыдно". Неправда,
- так просить очень стыдно.
Девочка горит от стыда от одних размышлений, что с нею может случиться. А
места нет и нет. Извозчики говорят: "иди к нам в стряпки: хорошие щи будешь
варить - маткою звать будем"... Ей не хочется в "матки" к извозчикам - у них
так сыро и гнило в их низкой подвальной квартире, с подпорками и черными
стенами, где стоит густой тяжелый запах от сырых потников и полушубков...
Это совсем не то, что было у покинутых хозяев, от которых свела ее тетка...
Девочка забирается в темный угол, прищуривает свои ознакомившиеся со
слезами глазки и старается унестись из своего настоящего в милое прошлое.
Это можно на легких крылах воспоминаний и мечты. Она теперь в уютной,
светлой комнате, у круглого стола, на котором стоит чистая лампа. Вокруг
добрые, честные лица - все за делом... Вот пожилая дама в очках... Она их
поднимает на лоб и говорит не скоро, с рассуждением. Это она примеряла Груше
носильные платья, которые все они шили вместе... Она ее крестила в молчании,
с глазами, полными слез, когда отпускала ее, наученную говорить дерзости...
Как там было хорошо... Это был рай в сравнении с тем, на что теперь
приходится открыть глаза. Бежать туда... Нет, нет... там стыдно показаться,
но пройти мимо... Взглянуть на знакомые окна... это можно; и это принесет ей
какую-нибудь отраду. Зачем ей лишать себя этого... В извозчичьей избе теперь
пусто... Их никого нет дома, только сверчок заунывно чиркает, да кто-то
тихо-тихо дышит за печкой... Это кот угрелся. Но пока Груша догадалась, что
это кот, ее глаза заметили в углу какой-то туманный облик... Фигура...
человек весь в сером, как будто в золе или в паутине... Это не мужчина, не
женщина - это совесть... Она любит навещать друзей в сумерки и любит не
спешить, а посидеть в гостях, пока не надоест... С нею жутко, от нее манится
прочь, на воздух, на ветер, в толпу, меж людей. Серый человек, посещающий
смятенную душу в тихий час сумерек, робок, он боится всякого многолюдства и
шума. И оттого, если вам жутко, когда он зашевелится где-нибудь вблизи от
вас в тот час, когда все кошки кажутся серыми, вы сейчас же можете прогнать
от себя этого незваного гостя: позовите только к себе скорее кого-нибудь из
тех счастливцев, к которым совесть еще не приходила, - и серый человек
сникнет... Груша это чувствовала: ей стало жутко, она покрыла голову
платочком и выбежала из двери, оставив логово приютивших ее земляков
извозчиков без запора и присмотра.
Несносно, душно, тяжело... На воздухе легче. Свежая оттепель, ветерок со
взморья так хорошо обвевает жаркую шею и щеки, фонари горят ярко и слегка
вздрагивают, на небе луна во всем блеске, и этот блеск с высоты небес
отражается в темной лужице, образовавшейся у тротуара... Ветерок рябит воду,
и свет в ней дрожит. Сзади яркие окна какого-то магазина, проходят
разговаривая люди, пробегают швейки с коробками, идет мужичок с лотком,
закрытым отрепками старого ватного одеяла, и напевает: "и с вязигой, и с
грибами, потчиваю пирогами" ...Весело... Серый человек, вздыхавший в углу,
исчез...
Груша смотрит, как луна дрожит в луже, и припоминает, что ей приходила в
голову глупая мысль вернуться домой, в свою деревню... Что же ей там делать?
Там хуже, здесь веселее, здесь все лучше, даже эта луна здесь иначе рябит в
темной луже. Только вот ее кто-то вывел из впечатления... Это - женщина с
ребенком на руках, - она просит "Христа ради"... Вот это, значит, как надо,
- в сумерки, когда не видно лица... Груша ей ничего дать не может... Она бы
охотно подала, но у нее ничего нет, она сама готова точно так же протянуть
свою руку... Домой, в деревню, она не поедет. Нет, ни за что на свете! Там
станут ее упрекать, будут над нею смеяться, а здесь... здесь, по крайней
мере, ее не знают... здесь можно все, потому что никто не увидит...
И опять ее выводит из ее забытья голос... Это иной человек: этот ее
жалеет, называет ее "бедным ребенком" и кладет ей что-то в руки... Она берет
и держит, что ей дали, в каком-то онемении... Голос говорит ласково:
"Возьмите эти деньги. Я вижу, что вы расстроены. Вернитесь домой и через
день, в этот час, выйдите сюда снова: я об вас подумаю". Добрый человек!
Счастливый случай! Она шла посмотреть в окна дома, где она жила смирною,
счастливою девочкой, но не дошла... И она уже и не дойдет туда никогда...
Зачем? Добрый человек ее не забудет. Он ее встретит, и она не ошиблась: он,
действительно, ее встретил, но только он не совсем так бескорыстно добр, как
она думала... Он скоро и совсем перестал ее встречать, и доброта его
кончилась... Но она зато одета, она уже не живет у извозчиков. Серое
привидение, впрочем, ее везде находит в сумерках, и она от него бежит и
попадает на новые встречи... Перед ней разостлалась скатертью дорога...
Она пропала... Да, она теперь не девочка Груша, а она - "барышня".
Извозчик "со своей стороны", который так недавно и так наивно приглашал ее в
"матки" для своей артели щи варить, теперь не сделал бы ей такого
предложения. Теперь он говорит: "барышня", "сударыня". А что он о ней
думает? О, она поднялась в его глазах ровно настолько же, насколько упала.
Если бы разговор довести до задушевной откровенности, то предложи она сама
себя теперь ему в стряпки - он с мужичками простодушно ответит:
- Куда ты нам кстати!.. Кто твои щи хлебать станет?
Она погибла. У нее в свое время является дитя. Его относят в
воспитательный дом. Она над ним плачет, берет на него "номерок"... и метит
ему ляписом ноготки на ручке, чтобы его не переменили. Она непременно хочет
воспользоваться правом "взять его на свое попечение", и она его, может быть,
возьмет. Это будет, может статься, ужасным несчастием для младенца, но она
сама о том не подумает. Теперь ей уже некогда думать, в ее голове вздор. В
мамки ее никто не возьмет, да она и сама не станет особенно искать этого.
Она знает, какое у нее прошлое.
В том учреждении, где дитя ее увидело свет и впервые вскрикнуло от
ощущения воздуха, всегда есть такие, кто знает средства, как помочь себе в
этой жизни. Они уже были искушены таким же горестным положением и знают, как
помочь искушаемой. Они ей укажут адрес, где ее приютят и не станут
справляться ни о чем в ее прошлом. Все, что там нужно, она принесет туда с
собою. Это - ее молодость и некоторая милота ее наружности.
Нужда, привычка и слабость ума и воли решают выбор... Она теперь пойдет со
ступеньки на ступеньку ниже и ниже и со временем дойдет до житья в
"Вяземской лавре" и до торговли гнилыми яблоками. Позже еще протянет
изнеможденную руку и, скрывая свое обезображенное лицо, попросит милостыни
"Христа ради"... И только разве тут, только на этих последних ступенях ее
оставит домашнее попрошайничество. Да, до сей поры ее все будут просить
прислать им "чаю и сахару, кофию, и платья, и денег"... Это попрошайничество
не пощадит несчастную во всех пройденных ею положениях и притупится разве
только с сознанием, что с дочери уже "взять нечего, потому что она нищая"...
Но пока она находится в барышнях и одевается в яркие платья, ей не дают
покоя. Напротив, к ней во все это время приступают еще настойчивее; ее
укоряют, ей пишут: "мы тебя так жить не благословляли, мы наставляли жить
честно, а ежели у тебя такое произволение, то по крайности вспомни хоть про
своих домашних и пришли домой чаю, кофию и денег и сестрам какое платье
залишнее". И так далее - все в том же роде, и во все это время ее
"навещают", и все видят, и понимают, чем она живет, и все тянут и тянут с
нее, пока можно хоть что-нибудь у нее взять и увезти. Посещение "ночлежных",
где сходятся петербургские нищие, не раз убеждало меня в том невероятном
факте, что добрая сельская семья находит возможность вытягивать кое-что даже
у нищенствующих. Разве уж те сами одеревенели от голода и, как издыхающие
кошки, ищут не тепла, где согреться, а ямы, в которой протянуться и
окостенеть. Тогда - конец.
Конец! Да, таков более или менее конец этих обыкновенных историй, а их
начало в той семейной и родственной жадности, в той деревенской
глупости и безрасчетливости, с которой сами родители не дают детям окрепнуть
на ногах и созреть в силах до способности принести семье в свое время
действительную помощь, которая бы стала полезнее узелочков сахару и кофе,
истощающих средства девочки, когда она еще еле-еле начинает зарабатывать на
кусок хлеба. Деревенские родители, при своей жадности и непонимании жизни,
сами, своим необдуманным и неразборчивым поведением подставляют детей
влияниям людей дурных - сами часто дают первое направление, чтобы не ценить
и не уважать в хозяевах людей доброй нравственности и хороших правил.
Страшно сказать, но нельзя потаить, что истинными девичьими пагубниками у
нас в наибольшей части являются жадные на подарки родственники и даже часто
сами родители подрастающей девочки. И они с этим, конечно, ни за что не
согласятся - они вам непременно скажут, что они наставляли "вести себя
честно", и они действительно не видят и не понимают зла, какое они делали
своим детям, портя их детское чувство и развивая в них изобретательность -
как достать чаю, кофию и сахару. Они не знают, что большие дела бывают от
малых причин, и... Вот вам серьезный и основательный повод вмешаться в это
дело, мой благосклонный читатель! "Не бывайте только свидетели, но бывайте и
делатели, ко славе Божией и облегчению искреннего своего". Оглянитесь вокруг
себя, припомните хотя бы одну из малых сих, о которых я раскрыл вам что мог
и как умел, щадя вашу скромность и мир души вашей; проверьте мой рассказ
через тех ремесленниц, у которых есть молодые ученицы, - и вы наверно
услышите подтверждение моих слов.
Русская простонародная семья только в очень редких, исключительных случаях
представляет те простые, достойные уважения добродетели, которым украшает ее
тенденциозно настроенная фантазия беззаветных поклонников деревни. Русская
простонародная семья нравственно больна в деревне так же, как и в городе.
Разница между ними только в понимании. Городской простолюдин более знает так
называемые "городские обстоятельства" и обращается с ними умнее и
осторожнее, чем поселянин, который о тех же "городских обстоятельствах"
имеет понятие недостаточное и неверное. Он, по простонародному же выражению,
- "летит, как ворона", т. е. берет все слишком прямо, не соображая ничего, в
чем благоразумие и опыт горожанина видит опасность и старается обойти ее. В
обществе много зла и соблазнов, которые, может быть, не совсем правильно
слагают на вину одной "городской культуры", но от чего бы оно ни шло,
несомненно зло есть, и всего вероятнее - оно есть от того, что в
несовершенной природе человека есть наклонность ко злу. Этот вопрос имеет
весьма большую и славную литературу, в которой занимает очень почетное место
трактат Эрнеста Невиля. Кто хочет сделать себя состоятельным, чтобы судить о
зле и его вероятных причинах, - тот найдет удовлетворение своей
любознательности в готовых сочинениях, вышедших из-под пера людей, обнявших
предмет так широко и многосторонне, как я не могу этого сделать. Моя задача
обыденнее и проще, а притом она и гораздо уже, и предложить нам на потребу
злобы сегодняшнего дня, когда в нашем обществе, вследствие каких бы то ни
было причин, обострилось внимание к изобилию молодых девушек, идущих путем,
делающим бесчестие их полу. Тут нет нужды отвлекаться в разбор философских
теорий о социальном зле, а достаточно стоять на самой простой точке - прямой
и практической пользе, которую всякий человек принести может, если он того
захочет.
Возвращать с того пути, который мы считаем гибельным и которым, без
сомнения, идут очень многие девушки, - конечно, гораздо труднее, чем
остановить у его гибельного начала. "Возвращать" - это дело людей
особенных сил и особенных добродетелей, которые даны не всякому. Это дело
титанов или праведников, которым их необычайная любовь и самоотвержение дают
чудотворную силу воскрешать к жизни то, что "четверодневно и смердит". Тот,
на чье имя "уповают народы" (Мф;, XII, 21), одним словом, одним своим
появлением восстановлял чистоту "в сердце сумрачном блудницы". Если вы не
читали в подлиннике этого апокрифа, то вы, конечно, читали прекрасное
стихотворение гр. Ал. Толстого ("Грешница") или стояли в благородном
самоуглублении перед картиной Семирадского, который изобразил это священное
чудо в пластических образах. Люди обыкновенных сил и средних дарований, как
все мы, не должны и не смеем претендовать на достижение чего бы то ни было
вроде того, что передает нам апокриф, вдохновивший нашего поэта и живописца.
В наши дни существуют и где-то действуют комитеты, состоящие, быть может, из
очень благонамеренных людей, готовых направить и навести на путь истины все
с него совращенное; но вся их слава, которая по словам мудрого "бывает
громче дел, ею возвещаемых", - не вострубила еще о совершении ими дел,
достойных прославления. "По плодам их познаете их" (Мф., VII, 16), а плоды
их суть не плоды, а "смоковничьи листья", которые не покрывают даже
сверкающую наготу всех их забот и попечений. Беспристрастное и основательное
изучение этих дел способно убедить разумного человека только в одном полном
бессилии сих деятелей одолеть роковое и старое зло, известное нам со времен
библейских. "Мир положен во зле" (1 Ион., V, 19) и "соблазнам надлежит
прийти" (Мф., XVIII, 7. Лк., VII, 23), но надо, чтобы нам самим "не
соблазнить никого" (Мф., XVII, 27). Соблазн и ложь идут рядом, и от лжи
родится соблазн.
Хромой бочар в Нюренберге не делает луну, точно так же как не он делает и
общественное мнение, установляющее тот или другой взгляд на известные
причины известных последствий в общественной жизни. Это делаем мы - вы, я и
всякий другой нам подобный. Если вы и я не хотим вникать в дело своим словом
или деланием или неделанием поддерживаем заблуждение - мы повинны во всяком
зле и соблазне. Присмотритесь к делу, откинув всякие предвзятости в пользу
"простодушных поселян" или не в пользу "культуристов", прислушайтесь к
общему почти голосу педагогов и хозяев - и вы от них не услышите похвалы
семье русской. Общий голос этих людей такой, что "дети из семей приносят в
школы и в заведения ужасные понятия", с которыми приходится отчаянно
и часто безуспешно бороться. Читайте газетные объявления: "ищут для прислуги
девочку из деревни". Пойдите к этим "ищущим", и вы услышите при их договорах
требование: "чтобы не ходили тетки". Неужто это не убеждает вас, что все это
множество людей, чуждых всякой направленской тенденции, опытом знает,
откуда приходит зло и соблазны?.. Конечно, хозяева (как и воспитатели)
оберегают себя от неприятностей дела с привходящею порчею принимаемого ими
подростка, но и самый великий интерес каждого из "малых сих" находится в
связи с этим требованием. Родные на это обыкновенно дают свое согласие и
потом не исполняют своего обещания - и происходит приблизительно то, что я
вам рассказал в невымышленной истории Груши...
Если вы не уверены в том, что я привожу тут как плод моих наблюдений,
сделанных в течение двадцати пяти лет жизни в Петербурге, то проверьте их...
Это так нетрудно, потому что это совершается на всякий час и на всяком
месте, - в числе ваших знакомых, в числе известных вам ремесленных хозяев
непременно вы
...Закладка в соц.сетях
