Жанр: Классика
Пагубники
Лесков Николай Семенович
Пагубники
Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры]
[Помощь]
* Оставить комментарий
* Лесков Николай Семенович (sad369@mail.ru)
* Год: 1885
* Обновлено: 17/01/2005. 76k. Статистика.
* Очерк: Публицистика
Ваша оценка:
Николай Семенович Лесков. Пагубники
----------------------------------------------------------------------------
Date: 22 марта 2002
Изд: Н.C.Лесков. Собрание сочинений в 6 томах, том 3, М.,
АО "Экран", 1993
OCR: Адаменко Виталий
----------------------------------------------------------------------------
Пагубники
Посвящается друзьям беспомощного детства
Горе миру от соблазнов, обоче горе человеку
тому, им же соблазн приходит.
Мф., XVIII, 7
В этом очерке я буду говорить о предмете, который считают щекотливым, но
речь моя будет так скромна и сдержанна, что не оскорбит ничем чувства людей
нравственных, к которым я пишу эти строки, прося их о внимании и о помощи
существам, требующим сострадания.
Нынче у нас, как и в чужих краях, многие сильно заняты заботою о том,
чтобы уменьшить сколько можно число несчастных молодых девушек, идущих
дурною дорогою. Об этом много пишут, говорят, и кажется - кое-что делают.
Надежнее многих иных забот в этом роде мне представляются заботы той
благородной шведской дамы, которая приезжала в Петербург летом 1885 года.
Она была здесь с целью сгруппировать в нашей столице добрых людей, способных
чувствовать живое сострадание к молодым девушкам, испытывающим на чужбине
тягость беспомощного положения, подвергающего их опасности терять себя в
непосильной борьбе с обстоятельствами. Поиски людей, готовых прийти на
помощь девушке, когда она изнемогает в борьбе и ей угрожает падение,
кажется, удались шведской даме, - по крайней мере они удались ей хотя в
известной мере, но все это касается одних шведок...
Даму, о которой мы говорим, несправедливо было бы обвинять в национальной
узкости: всякому простительно прежде всего позаботиться о своих, а потом,
если есть возможность, и о других. Иначе можно разбросаться силами и не
достичь ничего. Этому уроку и мы желаем последовать.
Я не филантроп, не имею возможности быть филантропом и не верю в пользу
филантропических затей, которых видел много: но вопросы, интересующие
общество в данное время, интересуют отчасти и меня, а что мне интересно, то
я люблю уяснить себе не с чужого голоса. С этой целью я собрал и напечатал в
одном из наших исторических журналов несколько исторических сведений о том,
как у нас ранее сего собирались уничтожить публичную пагубу у девушек и как
этим ничего для пользы их не достигли. Но, помимо частного исторического
материала, с которым я имел дело в журнале историческом, мне попалось в руки
еще нечто достойное внимания читателей семейного журнала, так как добрая
семья может принести величайшую пользу всем, кто приходит с нею в какое бы
то ни было соприкосновение. Я имею те же убеждения, как упомянутая мною
шведская дама, т. е. что спасать девушек от худого пути надо ранее, чем
пагуба их совершилась. А потому меня особенно интересовало: как доходят
самые молоденькие девушки до первой ступени лестницы, приводящей их в
дальнейшем на самое дно мрачной ямы? И вот что сильнее поразило меня: это
родственные письма, адресуемые из деревень к проживающим в Петербурге
молоденьким девочкам, находящимся в услужении или в учении. Письма эти
присылаются обыкновенно ближайшими родственниками детей и наичаще даже прямо
родителями, и потому, казалось бы, тут ли быть какому-нибудь злу или
соблазну, а между тем тут-то именно и есть и зло, и соблазн. Я сбирал
(выпрашивал и покупал) этакие родственные письма и почти во всех из
них всегда находил одну очень странную, как бы сказать - народную
черту: родственную жадность, сколько бессердечную, столько же и
безрасчетную. К девочке, находящейся в услужении или даже в учении (а
особенно в услужении), пока ей идет год одиннадцатый, двенадцатый, "посылают
деревенского гостинца", а у ней осведомляются: "нет ли у тебя кофию и
сахару". Хозяева или лавочник, у которого забирают для дома, дарит девочке
фунт кофе, и она его посылает с детской радостью. Это - начало. Дома "кофий"
пьют и шутят: "пропили Саньку". Но чуть девочка подрастает (лет с 14-ти) -
ей начинают уже кроме кофе напоминать, что "дома трудно" и что "нельзя ли
тебе самой достать где-нибудь хоть на пашпорт" ("кофий" пойдет уже на всю
жизнь). Впрочем, рядом с первым требованием денег сейчас же следует и
строгое наставление: "веди себя честно". Девочка жалеет родных, плачет и
где-то раздобывается деньжонками и посылает их на паспорт. Дома как будто
только и ждали этой податливости. Сейчас же изменяется тон упоминаний о
присылке денег - он становится настойчивым и переходит в требовательность, в
которой уже слышна уверенность, что девочка может достать и прислать денег.
Притом ее ставят всегда в неловкое положение со стороны деликатности, а
деревенские дети очень отзывчивы ко всему, что им напоминает родную семью и
ласку. Родители пишут, например, девочке следующее: "едет твоя тетка
Маремьяна, и мы посылаем тебе с нею деревенских гостинцев, орешков домашнего
собирания. А ты с ней пришли нам в оборот домой кофию и чаю, и сахару, и
денег, десять рублей, или сколько можно побольше, и веди себя честно".
"Веди себя честно" - это как припев, который идет вслед за каждым куплетом
о том, что просят "прислать". Тетка приносит мешочек лесных орехов и стоит
на кухне - что называется "над душой", пока не выканючит у девочки и кофий,
и чай, и сахар, и еще 5-6 рублей, которые та со слезами выпросит у хозяев, в
счет жалованья, получаемого в размере 3-х или 4-х рублей в месяц. А пока
девочка отслужит эти деньги - из деревни жалует уже опять новое родственное
лицо, и снова с копеечными деревенскими гостинцами и с жадною просьбою
"послать кофию и чаю, и денег, и вести себя честно".
Многие хозяева, имеющие в услужении молодых подростков-девочек, очень
хорошо знают это жадничанье и заступаются за обираемых детей - хозяева
представляют родным резоны, что "девочке самой надо обуться-одеться", но не
помогает. Им отвечают: "а как же родным быть, - они ее вспоили-вскормили, и
теперь сами при старости". Девочка слушает эти пререкания и плачет. Она хотя
и знает, что хозяева правы и говорят дело, но все-таки выпрашивает
что-нибудь "до заслуги" и посылает и кофию, и чаю, и денег. Иногда эти
деньги идут действительно на домашние надобности, а иногда расходуются здесь
же, в Питере на пропой... Решительного и твердого характера хозяева порою
отказывают в этих жадных поборах, но это делу не помогает. Из дома от
родителей девочки приходит письмо: "от этих хозяев сойди - тетка тебе
приищет лучшее место". Является какая-то присыльная тетка. Это почти всегда
бывает бойкая, на все искусившаяся в городе бабенка, которая сейчас готова
что хотите устроить. Она уводит девочку от честных хозяев, и "ставит" ее по
своему усмотрению, основанному всего чаще на очень низких соображениях и
расчетах. После теткиного устройства девочка начинает присылать деньги
легче. Родители рады - приемлют, благодарят и повторяют увещевание: "веди
себя честно". Это они считают за добродетельную формальность... И девочка
скоро тоже начинает относиться к этому только с формальной стороны. Она
знает, что достать столько денег, сколько родные у нее просят, и при этом
"вести себя честно" - нельзя. У нее в голове сложился простой вывод,
что родители ее - не малолетки и что они без сомнения знают и понимают, как
молодая девушка может получать деньги более того, что она может заработать.
Отсюда другой вывод: стало быть, они не гнушаются тем, как она добыла
деньги, а даже как бы "благословляют" ее на это. Только "присылай". Это
нужно. "Я посылаю вам, - писала одна девочка, - а вы, родители, - вы за меня
Богу отмолите"...
Бога она еще боится, но религии, в смысле правил жизни, у нее нет.
Что же касается слов насчет "честного поведения" - то это одна старая
погудка...
Девочка пошла доставать и посылать все более и более. Но недолго она будет
посылать: скоро, даже чересчур скоро неправильная жизнь притупит в ней все
те нежные чувства, которым она повиновалась, отсылая в семью все, что могла
добыть. В душе несчастной развивается суетная страсть к нарядам и глухое, но
очень понятное негодование на домашнее попрошайничество. Одно воспоминание
об этой родственной жадности, которая навела девочку на первую мысль о том,
чтобы разнообразить свои средства к добыче денег, - как ножом колет ее в
сердце; девочка раздражается, сердится на родных, которых она ранее нежно
любила, и вдруг, совсем неожиданно для самой себя, перестает их любить. Это
большею частью случается с досады и быстро внедряется в сердце, где нет ни
религии, ни других руководящих правил, а все держалось на одном чувстве.
Родительская жадность оскорбила чувство - и оно сразу выпадает, как цветной
глазок из перстня. Глядеть больше не на что - надо все колечко снять и
бросить куда-нибудь в запамятный ящик.
Иногда бывает даже и так, что девочки очень нежные начинают ненавидеть
своих родителей, а над заветом их "вести себя честно" дерзко и нагло
смеяться... Известна ведь сложенная на эту тему поговорка: "невинность
соблюсти и капитал приобрести - невозможно". Так молодая девушка навсегда
пропала для семьи и для себя, и весь небольшой доход, не в пору рано с нее
начатый, - рано же кончается. Вместо того, чтобы долго быть полезною по мере
сил своему семейству, - девушка бросает и думать о родных, а часто и знать
их не хочет. Это довременно погибшее дитя теперь напоминает собою зеленый
недозрелый плод, который сорвала варварская, бесхозяйственная рука.
Наступает время, что о ней надо плакать, о ней надо жалеть, и вот родители
пишут ей: "мы наслышались, как ты живешь и не по званию ходишь, но мы тебя
так не благословляли, а всегда тебя учили: веди себя честно. И нынче
тебя в том же благословляем и просим пришли нам кофию и чаю, и сахару, и
денег тридцать рублей на починку платья, да относильных платьев сестрам".
Отсюда на деревенских девушках появляются те алые, зеленые и голубые
обноски, самый цвет которых на городской улице сверкает чем-то зазорным.
Родители не обращают на это никакого внимания: они думают, что они вполне
правы, что они всегда прекрасно поступали, - они только просили кофию и чаю,
и денег, но всегда писали: "веди себя честно". Они нимало не повинны в том,
если что-нибудь нечестное случилось с их дочкой... Они думали, что она может
брать чай и кофий у хозяев или даром у лавочника, а "посылать деньги" она
могла... так себе откуда-то...
Падение совершилось: это - ужасного значения шаг в жизни девушки, а между
тем как он делается иногда легко и просто!
В числе корреспонденции, которые сделались мне известны в это короткое
время, пока я слышу о заботах, клонящихся к тому, чтобы оцеломудрить наши
города, - есть одна историйка, чрезвычайно характерная и трогательная по
своей архаической простоте. В сановитом и очень достаточном, но простом по
своим обычаям петербургском семействе в числе прислуги жила девочка
шестнадцати лет, которую мы здесь назовем хоть Грушею. Она происходила из
крестьян Петербургской губернии Ямбургского уезда и пришла в этот дом 14-ти
лет. Здесь ей платили сначала 2 рубля в месяц, потом 3 и, наконец, 4 рубля;
но главное - ее здесь любили и берегли, как свое дитя. Девочка жила как
будто в родной семье, с тою разницею, что эта семья была более нравственная
и более разумная, чем та родная семья, которая воспитала дитя в деревне.
Груше строили платьица и обувь, стараясь сделать ей все хорошо и дешево;
Груша жила в одной комнате с барышней и пила чай с няней, а вечером шила у
одной лампы с хозяевами и "слушала книжки". Ее научили читать и писать,
ознакомили со словом Божиим и приучили уважать труд и хранить скромность и
умеренность. Девочка была некрасивая, но очень смышленая и очень сердечная.
Все позволяло надеяться, что из нее со временем должна выйти хорошая и
вполне честная женщина, но не тут-то было. Та безукоризненная, по мнению
многих, "деревенская среда", где будто нравы очень чисты, настигла свое дитя
в его городском приюте. Родственные проделки над Грушею были приблизительно
те же, что и везде, и проделаны они были по всем статьям родительской
программы: сначала просьба - "пришли чаю, сахару и кофию, и на паспорт", - а
далее, немножко позже: "чаю, сахару, и кофию, и денег десять рублей", и так
пошло далее как по-писаному.
Между тем девочка сама рассказывала, и хозяева ее другими путями знали,
что родители этой девочки "по крестьянству люди нескудные". У них были и
поля, и луга, и берег озера, и кони, на которых зимою отец и брат Груши
приезжали в Петербург извозничать; но от всего этого Груше не становилось
легче, - напротив, с приездом отца и брата ей было еще хуже. Отец поездит,
поездит, и заедет к дочке: "Дай полтинник - я другой день без почина".
Девочка стыдится, плачет и выпрашивает у хозяев. Через неделю ее посещает
брат: "Дай полтину - я оглоблю сломал в трактире на дворе - меня теперь со
двора с лошадью не спущают". Девочка отказывается и плачет, говорит: "проси
у отца - отец даст".
- Нет, - отвечает брат: - отец не даст - он лаять станет.
Девочка плачет.
- Вы меня, - говорит, - всю испили с отцом, а потом еще мать приедет - та
просить станет, а мне самой одеться будет не во что.
Брат, как человек опытный, посмотрел на сестру и говорит: "Отчего же?
отчего другие смотри-ка как одеваются".
- Другие, - отвечает застенчиво девочка, - мне за другими не угоняться.
- Отчего же так?
- Не хочу говорить.
- Разумеется, нечего говорить.
Девочка уже умела понимать смысл таких слов... Их оскорбительное значение
сначала вывело ее из себя: она бросила брату полтинник и, плюнув ему в лицо,
сказала, чтобы он не смел никогда приходить к ней. Тот назвал ее дурою,
обтерся, но полтинник взял и - его пропил.
Но едва девочка оградилась от родства с мужской стороны, как деревня
подходит к ней с наиболее чувствительной, с женской линии: к девочке
является с деревенскими гостинцами присыльная деревенская тетка. Эти
"присыльные тетки" - прелюбопытный и в своем роде препротивный тип. В
большинстве случаев они представляют собою самые ужасные, бесстыжие и
гнусные характеры. Они, как на подбор, всегда пройдохи и мастерицы вымозжить
из девочки все, что только возможно. Девочки их редко любят, а часто боятся
и трепещут, но всегда принимают. Тетки ли они "всамделишние", или десятая
вода на киселе - этого не разберешь. Деревенская родственность ведь идет
вширь и вдоль очень просторно. Называются же эти бабы просто "тетка из
своего места". Не разберешь, какая это степень по кормчей. Главное в этих
тетках - их цепкость и емкость во взыскательных приемах. Дайте только им
поручение обобрать девочку - и уж они оберут ее до последней нитки или
сейчас "переставят на место". И несмотря на это, деревенские родственники
нарочно и подсылают такую тетку.
- Эта, - говорят, - управистая.
За исполнение исковых поручений "тетка" урвет себе кус из взысканных денег
и возьмет "отсыпного", т. е. отсыплет чаю, сахару, кофе.
Стоит только дать эдакой бабе "адресок девочки да гостинчики", и она уж,
известно, доймет с девочки все, - лучше, чем подьячий на правеже.
Стоит только послушать, какие истории рассказывает эта Шехерезада бедному
ребенку, к которому прислали ее родительская нежность и родительская
алчность. То она рисует ей сцены трогательные, ужасные - как дома будто
томятся нуждою и как страдают оттого, что вынуждены просить у своего дитяти
пособия.
- Нешто это легко матери-то? Мать-то, слезами обливаясь, говорила: "скажи
ей, Груше-то, мне ведь ее жалко".
И рассказчица сама плачет. Глаза у нее всегда на мокром месте.
Девочка волнуется, растрогивается и тоже плачет. Сердце ее теперь рвется к
семье и готово на всякую жертву - лишь бы только это было в ее возможности.
Тетка переменяет вид и заводит песни веселые и уносящие душу стремлениями
к дому - она сообщает, как за сестру девочки жених из торговцев сватается и
как всему этому легко бы статься, но только у невесты платья с
спаньей нет. А как "спанье" шьется - это девочка знает. Не важная бы
вещь учредить "спанье" - да не на что. Самого незначительного дела не
достает, а через это можно упустить большое счастье!
Тут, как хотите, надо на все решиться! - Ведь это свои, а не чужие...
И станете ли вы удивляться, что такие по-видимому малые вещи производят
большие последствия?
Не будьте торопливы и несправедливы - не удивляйтесь.
Если самые обыкновенные, неуклюжие, но речистые свахи так часто и так
легко обольщают и морочат людей взрослых и иногда даже людей очень опытных,
прошедших школу жизни, то есть ли что-нибудь трудного в том, что названного
типа "присыльная тетка" свертит с толку и сделает все что захочет с девочкою
- с существом еще юным и малоопытным? Нимало! Здесь, в этой родственной игре
все козыри на руках "присыльной тетки", и разумеется - всякая игра ею у
девочки всегда выиграна. Первые претензионные и неосновательные недовольства
хозяевами, первые опыты грубить им и делать им дерзости и ни во что не
считать все знаки оказываемого им доброго внимания - все это начинается с
"научением присыльной тетки". Чаще всего девочка и начинает обнаруживать
свою строптивую глупость тотчас же после посещения ее "теткой", и притом она
всегда почти начинает говорить ее же пошлым, ерницким языком. Тут
выработались свои известные вокабулы, по которым строятся речи. Тетка
так и учит: "ты им скажи такие речи". - Я, мол, не дурочка, довольно того; у
меня сродственники - я к своим в деревню поеду или на другое место сойду.
"Ты не поддавайся, а отвечай в речь - так и так", - и девочка спешит
показать свое знание - она затверживает теткин урок и ищет случая
проговорить его, "произнести свои речи". Она ищет повода, к чему бы ей
придраться, чтобы почувствовать себя будто в обиде и начать "не поддаваться"
и "грубить"...
Желаемый случай, разумеется, является скоро. Кто хочет придраться ко
всякому поводу, чтобы обидеться, тот, конечно, всегда найдет такой повод. И
вот девочка, которую в доме любили и берегли, словно перерождается: лицо ее
утрачивает милое и доверчивое выражение, которое к ней располагало, - вместо
того она морщит брови, надувает губы на всякое замечание и фыркает, как злой
котенок, на каждый доброжелательный совет. Скоро она уже будет пробовать
свое искусство "говорить речи". Сначала ей снисходят и только удивляются:
"Откуда это? что такое с нею сделалось?.. Было такое милое доброе дитя - и
вдруг стал огрызок Город портит простые, добрые нравы.. соседние
кухарки, дворники, лавочные сидельцы..."
Во всем винят "тлетворное городское влияние", а никому из рассуждающих об
этом и в голову не приходит, что это совсем не городское, а самое народное,
простое, деревенское, что это привезено из деревни и в рукаве старой рубашки
с орехами, - и это, к сожалению, почти всегда так...
Но проследуем дальше: пошлость надо только раз попробовать, а потом она
уже и сама в себя потянет. Девочка быстро утрачивает милые черты детства, -
она усваивает привычку "отвечать" как взрослая, - она становится "грубою":
неприятною, ее нельзя держать - и ее отпускают... Птичка выпархивает
на крышу, а из слухового окна ей навстречу выходит кот...
Так было и с тою, о которой я рассказываю. Досаждаемая докучными просьбами
родных, девочка Груша стала "разлюбливать" их, а в то же время "с сердцов"
она стала отвечать хозяевам "речи", т. е. говорить то, чего сама не думала.
Хозяева ей советуют:
- Не посылай, Груша, больше, чем можешь. Это не поведет тебя к добру.
- Как же я могу своим да чтобы не посылать?.. Они просят.
- Отговорись.
- Они тетку пришлют.
- Не выходи к тетке.
- Как же не выходить, - она от родных пришедши.
- Что же делать, если твои родные так нерассудительны, что не дают тебе
опериться. Это для них же хуже. Бог даст - подрастешь, станешь получать
более - и тогда и им помогать можешь.
- Всякому свои родные дороги.
Это уже "речи" - это слово в задоре, которое не отвечает разговору.
Хозяйка на нее посмотрела, как на дитя, заговорившее не своим тоном, и
заметила ей:
- Ты, кажется, начинаешь говорить не своим голосом?
- Очень просто.
(Это опять речи.)
- Что же ты это так дерзко отвечаешь?
- Какие же, в чем эти дерзости? Я просто говорю, свои родные всякому милы
(она их в эту минуту ненавидит). Ведь вы своих родных обожаете и принимаете,
и я должна такое место иметь, где мне моих родных обожать можно.
- Обожай, друг мой, одного Бога и его слова слушайся, а не повторяй чужих
глупостей.
- Мы много не учены и в Евангелии не читаем...
- Очень жаль.
- Жаль не жаль, а деться некуда, но своих родителей выручить надо.
Она их в ту минуту уже совсем ненавидит и сердита на них, потому что это
из-за них она ссорится с людьми, принимающими в ней самое доброе участие. Но
уж раз речи начаты - она их докончит; и первое слово о перемене "места" она
произнесет сама. Ее еще жалеют, ей еще не думали отказывать, но что тетка ей
надиктовала, то ей запало в голову - она свой урок выполнит.
Мысль о разлуке пала уже между ею и хозяевами, и через малое время готово
ее исполнение. Надо только подлить маслица. Тетка везет его из деревни.
Пока девочка училась говорить речи, тетка привезла ей орехов и новое
письмо: "пришли нам кофию и чаю, и сахару побольше, да сукна самого получше
три аршина сестрину жениху подарить, потому сестра твоя замуж выходит".
Девочка сукон не покупала и о цене сукна не имела понятия.
- А почем аршин сукна стоит?
Тетка тоже хорошенько этого не знает, но отвечает:
- Которое ежели хорошее, то, мол, надо дать рубля по три, похуже - то
подешевле. Это они (отец и мать) наказывали, мол, чтобы ты беспременно
прислала хорошего, - потому что жених хорошего роду, чтобы еще не обиделся
на худом сукне, от сестры не отказался.
Девочка задумалась, посчитала в уме - сколько три да три, и руками
всплеснула!.. Аршин по три рубля, да другой три, да еще третий три... Это
значит - надо девять рублей!
- Девять рублей! - восклицает она.
- Да; уж ты, девушка, постарайся.
- Да где же мне их взять... этакую силу денег!
- Ну вот! Это ведь не всякий год сестра-то замуж идет... Вы ведь одной
утробы, под одним сердцем лежали и одну грудь сосали. Ты ведь не маленькая -
понимать нынче все можешь, ты материнское сердце пожалей.
- Да где мне взять, где мне взять!
- Не знаю. Вздумать надо. Ты уж не маленькая.
- Все вздумала, мне девять рублей взять негде.
- Иди и спроси у хозяев.
- Я у них и так уже забралась.
- Эка важность! - забрамчись-то и еще можно. Случай такой. Не всякий раз
сестра замуж выходит, хорошего жениха ловить надо...
- Все же мне стыдно просить.
- Нечего стыдиться. Красть стыдно, а просить нечего стыдиться. Пускай
откажет - я тебя на другое место сведу.
И опять приводится аналогия, что если бы к дочери хозяйки присватался
жених, так и она небось не упустит: займет, да доймет.
Девочка долго колеблется, но наконец сдается перед силой теткиных
убеждений и идет просить девять рублей. Она не хочет быть дерзкою; но сама
не замечает, как берет ее теткин голос, и произносит перед хозяйкой всю
только что выслушанную пошлую рацею, в заключение которой у нее вырываются и
те глупые слова: "приведись хоть и вам для вашей дочери, так и вы займете".
Выстрел попал в цель - ей ответили:
- Не говори ничего больше, Груша, ты сказала довольно. Я вижу - ты не
дорожишь нашим местом.
Девочке стыдно - у нее сверкнули слезы раскаяния, но она не хотела выдать
наружу хорошего движения своей души, чтобы другие не увидали и не
пересказали ожидающей ее на кухне тетке. Она лучше притворится дерзкою и
смелою, которая ничем не дорожит.
В этом духе она и отвечает:
- Легко ли дело хозяева! Мало ли их на свете!
Ей говорят:
- Ты свободна, располагай собою как хочешь, но только жалко, что ты
избрала для этого такое дурное средство, как грубость. Это не делает чести
твоему сердцу: ты у нас на ноги стала, и мы тебя любили, и если отговаривали
тебя обирать себя, то не думай, что мы делали это по скупости. И чтобы тебе
это доказать, вот тебе десять рублей, которые тебе нужны, - возьми их от нас
себе в награду.
Груша плачет, целует руку хозяйки с горячими слезами, но язык ее повторяет
теткин диктант.
Она уловила слова: "это не делает чести твоему сердцу", и не упускает
времени отвечать:
- Честь - господское дело, нам не пристала.
Ее молча тихо крестят. Она резко оборачивается и выбегает.
Такая торопливость необходима, потому что иначе она бросилась бы в ноги к
хозяйке и стала бы просить прощения, и тогда репутация ее пала бы на кухне и
пронеслась бы позором по всей родной деревне.
Как бы плакала мать и причитала:
- Мать-то, родителей-то своих не пожалела, а хозяйку стало жаль?
Недостойная!..
Но этого не было. Девочка выдержала характер и вышла к тетке с красною
асси
...Закладка в соц.сетях
