Жанр: Классика
Обман
...респокойно повторяет "триста червонцев", и начинает мне шептать,
что муж её куконы хотя и очень богат, но что он ей не верен и проживает
деньги с итальянскою графинею, а кукона совсем им оставлена и даже должна на
свой счёт весь гардероб из Парижа выписывать, потому что не хочет хуже
других быть...
То есть вы понимаете меня, - это чёрт знает что такое! Триста золотых
червонцев - ни больше, ни меньше!.. А ведь это-с тысяча рублей! Полковницкое
жалованье за целый год службы... Миллион картечей! Как это выговорить и
предъявить такое требование к офицеру? Но, однако, я нашёлся: червонцев у
меня, думаю, столько нет, но честь свою я поддержать должен.
- Деньги, - говорю, - для нас, русских, пустяки. - Мы о деньгах не
говорим, но кто же мне поручится, что ты ей передашь, а не себе возьмёшь мои
триста червонцев?
- Разумеется, - отвечает, - я ей передам.
- Нет, - говорю, - деньги дело не важное, но я не желаю быть тобою
одурачен. - Пусть мы с нею увидимся, и я ей самой, может быть, ещё больше
дам.
А кукуруза вломилась в амбицию и начала наставление мне читать.
- Что ты это, - говорит, - разве можно, чтобы кукона сама брала.
- А я не верю.
- Ну, так иначе, - говорит, - ничего не будет.
- И не надобно.
Такими она меня впечатлениями исполнила, что я даже физическую
усталость почувствовал, и очень рад был, когда её чёрт от меня унёс.
Пошёл в кофейню к товарищам, напился вина до чрезвычайности и проводил
время, как и прочие, по-кавалерски; а на другой день пошёл гулять мимо дома,
где жила моя пригляженая кукона, и вижу, она как святая сидит у окна в
зелёном бархатном спенсере, на груди яркий махровый розан, ворот низко
вырезан, голая рука в широком распашном рукаве, шитом золотом, и тело...
этакое удивительное розовое... из зелёного бархата, совершенно как арбуз из
кожи, выглядывает.
Я не стерпел, подскочил к окну и заговорил:
- Вы меня так измучили, как женщина с сердцем не должна; я томился и
ожидал минуты счастия, чтобы где-нибудь видеться, но вместо вас пришла
какая-то жадная и для меня подозрительная старуха, насчёт которой я, как
честный человек, долгом считаю вас предупредить: она ваше имя марает.
Кукона не сердится; я ей брякнул, что старуха деньги просила, - она и
на это только улыбается. Ах ты чёрт возьми! зубки открыла - просто перлы
средь кораллов, - всё очаровательно, но как будто дурочкой от неё немножко
пахнуло.
- Хорошо, - говорит, - я няню опять пришлю.
- Кого? эту же самую старуху?
- Да; она нынче вечером опять придёт.
- Помилуйте, - говорю, - да вы, верно, не знаете, что эта алчная
старуха какою не стоющею уважения особою вас представляет!
А кукона вдруг уронила за окно платок, и когда я нагнулся его поднять,
она тоже слегка перевесилась так, что вырез-то этот проклятый в её лифе весь
передо мною, как детский бумажный кораблик, вывернулся, а сама шепчет:
- Я ей скажу... она будет добрее. - И с этим окно тюк на крюк.
"Я её вечером опять пришлю". "Я велю быть добрее". Ведь тут уже не всё
глупость, а есть и смелая деловитость... И это в такой молоденькой и в такой
хорошенькой женщине!
Любопытно, и кого это не заинтересует? Ребенок, а несомненно, что она
всё знает и всё сама ведёт и сама эту чертовку ко мне присылала и опять её
пришлёт.
Я взял терпение, думаю: делать нечего, буду опять дожидаться, чем это
кончится.
Дождался сумерек и опять притаился, и жду в потёмках. Входит опять тот
же самый шалоновый свёрток под вуалем.
- Что, - спрашиваю, - скажешь?
Она мне шёпотом отвечает:
- Кукона в тебя влюблена и с своей груди розу тебе прислала.
- Очень, - говорю, - её благодарю и ценю, - взял розу и поцеловал.
- Ей от тебя не надо трёхсот червонцев, а только полтораста.
Хорошо сожаление... Сбавка большая, а всё-таки полтораста червонцев
пожалуйте. Шутка сказать! Да у нас решительно ни у кого тогда таких денег не
было, потому что мы, выходя из Польши, совсем не так были обнадёжены и
накупили себе что нужно и чего не нужно, - всякого платья себе нашили, чтобы
здесь лучше себя показать, а о том, какие здесь порядки, даже и не думали.
- Поблагодари, - говорю, - твою кукону, а ехать с нею на свидание не
хочу.
- Отчего?
- Ну вот ещё: отчего? не хочу да и баста.
- Разве ты бедный? Ведь у вас все богатые. Или кукона не красавица?
- И я, - говорю, - не бедный, у нас нет бедных, - и твоя кукона большая
красавица, а мы к такому обращению с нами не привыкли!
- А вы как же привыкли?
- Я говорю: "Это не твоё дело".
- Нет, - говорит, - ты мне скажи: как вы привыкли, может быть и это
можно.
А я тогда встал, приосанился и говорю:
- Мы вот как привыкли, что на то у селезня в крыльях зеркальце, чтобы
уточка сама за ним бежала глядеться.
Она вдруг расхохоталась.
- Тут, - говорю, - ничего нет смешного.
- Нет, нет, нет, - говорит, - это смешное!
И убежала так скоро, словно улетела.
Я опять расстроился, пошёл в кофейню и опять напился.
Молдавское вино у них дёшево. Кислит немножко, но пить очень можно.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
На другое утро, государи мои, ещё лежу я в постели, как приходит ко мне
жид, который сам собственно и ввёл меня во всю эту дурацкую историю, и вдруг
пришёл просить себе за что-то ещё червонец.
- Я говорю: "За что же это ты, мой любезный, стоишь ещё червонца?"
- Вы, - говорит, - мне сами обещали.
Я припоминаю, что, действительно, я ему обещал другой червонец, но не
иначе, как после того, как я буду уже иметь свидание с куконой.
Так ему и говорю. А он мне отвечает:
- А вы же с нею уже два раза виделись.
- Да, мол, - у окошка. Но это недостаточно.
- Нет, - отвечает: - она два раза у вас была.
- У меня какой-то чёрт старый был, а не кукона.
- Нет, - говорит, - у вас была кукона.
- Не ври, жид, - за это вашего брата бьют!
- Нет, я, - говорит, - не вру: это она сама у вас была, а не старуха.
Я своё достоинство сохранил, но это меня просто ошпарило. Так мне стало
досадно и так горько, что я вцепился в жида и исколотил его ужасно, а сам
пошёл и нарезался молдавским вином до беспамятства. Но и в этом-то положении
никак не забуду, что кукона у меня была и я её не узнал и как ворона её из
рук выпустил. Недаром мне этот шалоновый свёрток как-то был подозрителен...
Словом, и больно, и досадно, но стыдно так, что хоть сквозь землю
провалиться... Был в руках клад, да не умел брать, - теперь сиди дураком.
Но, к утешению моему, в то же самое время, в подобных же родах
произошла история и с другими моими боевыми товарищами, и все мы с досады
только пили, да арбузы ели с кофейницами, а настоящих кукон уже порешили
наказать презрением.
Васильковое наше время невинных успехов кончилось. Скучно было без
женщин порядочного образованного круга в сообществе одних кофейниц, но
старые отцы капитаны нас куражили.
- Неужели, - говорили, - если в одном саду яблоки не зародились, так и
Спасова дня не будет? Кураж, братцы! Сбой поправкой красен.
Куражились мы тем, что нас скоро выведут из города и расквартируют по
хуторам. Там помещичьи барышни и вообще всё общество, должно быть, не такое,
как городское, и подобной скаредности, как здесь, быть не может. Так мы
думали и не воображали того, что там нас ожидало ещё худшее и гораздо больше
досадное. Впрочем, и предвидеть невозможно было, чем нас одолжат в их
деревенской простоте. Пришёл вожделенный день, мы затрубили, забубнили,
"Чёрную галку" запели и вышли на вольный воздух. - Авось, мол, тут опять
заголубеют для нас васильки.
Распределение, где кому стоять, нам вышло самое разнобивуачное, потому
что в Молдавии на заграничный манер, - таких больших деревень, как у нас,
нет, а всё хутора или мызы. Офицеры бились всё ближе к мызе Холуян, потому
что там жил сам бояр или бан, тоже по прозванью Холуян. Он был женатый, и
жена, говорили, будто красавица, а о нём говорили, что он большой торгаш, -
у него можно иметь всё, только за деньги - и стол, и вино. Прежде нас там
поблизости другие наши войска стояли, и мы встретили на дороге
квартирмейстера, который у Холуяна квитанцию выправлял. Обратились к нему с
расспросами: что и как? Но он был из полковых стихотворцев и всё любил
рифмами отвечать.
- Ничего, - говорит, - мыза хорошая, как придёте, увидите:
Между гор, между ям
Сидит птица Холуян.
Предурацкая эта манера стихами о деле говорить. У таких людей ничего
путного никогда не добьёшься.
- А куконы, - спрашиваем, - есть?
- Как же, - отвечает: - есть и куконы, есть и препоны.
- Хороши? то есть красивые?
- Да, - говорит, - красивые и не очень спесивые.
Спрашиваем: находили ли там их офицеры благорасположение?
- Как же, там, - отвечает, - на тонце, на древце наши животы
скончалися.
- Чёрт его знает, что за язык такой! - всё загадки загадывает.
Однако, все мы поняли, что этот шельма из хитрых и ничего нам открыть
не хотел.
А только вот, хотите верьте, хотите вы не верьте в предчувствие...
Нынче ведь неверие в моде, а я предчувствиям верю, потому что в бурной жизни
моей имел много тому доказательств, но на душе у меня, когда мы к этой мызе
Ну, а пути и времени, разумеется, всё убывает, и вот пока я иду на
своём месте в раздумчивости, сапогами по грязи шлёпаю, кто-то из передних
увидал и крикнул:
- Холуян!
Прокатило это по рядам, а я отчего-то вдруг вздрогнул, но перекрестился
и стал всматриваться, где этот чертовский Холуян.
Однако, и крест не отогнал от меня тоски. В сердце такое томление, как
описывается, что было на походе с молодым Ионафаном, когда он увидал сладкий
мёд на поле. Лучше бы его не было, - не пришлось бы тогда бедному юноше
сказать: "Вкушая вкусих мало мёду и сё аз умираю".
А мыза Холуян, действительно, стояла совсем перед нами и взаправду была
она между гор и между ям, то есть между этаких каких-то ледащих холмушков и
плюгавеньких озерцов.
Первое впечатление она на меня произвела самое отвратительное.
Были уже и какие-то настоящие пустые ямы, как могилы. Чёрт их знает,
когда и какими чертями и для кого они выкопаны, но преглубокие. Глину ли из
них когда-нибудь доставали, или, как некоторые говорили, будто бы тут есть
целебная грязь и будто ею ещё римляне пачкались. Но вообще местность
прегрустная и престранная.
Виднеются кой-где и перелесочки, но точно маленькие кладбища. Грунт,
что называется, мочажинный и, надо полагать, пропитан нездоровою сыростью.
Настоящее гнездо злой молдаванской лихорадки, от которой люди дохнут в
молдавском поту.
Когда мы подходили вечерком, небо зарилось, этакое ражее, красное, а
над зеленью сине, как будто синяя тюль раскинута - такой туман. Цветков и
васильков нет, а торчат только какие-то точно пухом осыпанные будылья, на
которых сидят тяжёлые жёлтые кувшины вроде лилий, но преядовитые: как чуть
его понюхаешь, - сейчас нос распухнет. И что ещё удивило нас, как тут много
цапель, точно со всего света собраны, которая летит, которая в воде на одной
ножке стоит. Терпеть не могу, где множится эта фараонская птаха: она имеет
что-то такое, что о всех египетских казнях напоминает. Мыза Холуян довольно
большая, но, чёрт её знает, как её следовало назвать, - дрянная она или
хорошая. Очень много разных хозяйственных построек, но всё как-то будто
нарочно раскидано "между гор и между ям". Ничего почти одного от другого не
разглядишь: это в ямке и то в ямке, а посреди бугорок. Точно как будто имели
в виду делать здесь что-нибудь тайное под большим секретом. Всего вероятнее,
пожалуй, наши русские деньги подделывали. Дом помещичий, низенький и очень
некрасивый... Облупленный, труба высокая, и снаружи небольшой, но
просторный, - говорили, - будто есть комнат шестнадцать. Снаружи совсем
похоже на те наши станционные дома, что покойный Клейнмихель по московскому
шоссе настроил. И буфеты, и конторы, и проезжающие, и смотритель с семьёю, и
всё это чёрт знает куда влезало, и ещё просторно. Строено прямо без всякого
фасона, как фабрика, крыльцо посередине, в передней буфет, прямо в зале
бильярд, а жилые комнаты где-то так особенно спрятаны, как будто их и нет.
Словом, всё как на станции или в дорожном трактире. И в довершение этого
сходства напоминаю вам, что в передней был учреждён буфет. Это, пожалуй, и
хорошо было "для удобства господ офицеров", но вид-то всё-таки странный, а
устройство этого буфета сделано тоже с подлостью, - чтобы ничем нашего брата
бесплатно не попотчевать, а вот как: всё, что у нас есть, мы всё
предоставляем к вашим услугам, только не угодно ли получить "за чистые
денежки". Кредит, положим, был открыт свободный, но всё, что получали, водку
ли, или их местное вино, всё этакий особый хлап, в синем жупане с красным
гарусом, - до самой мелочи писал в книгу живота. Даже и за еду деньги брали;
мы сначала к этому долго никак не могли себя приучить, чтобы в помещичьем
доме и деньги платить. И надо вам знать, как они это ловко подвели, чтобы
деньги брать. Тоже прекурьёзно. У нас в России или в Польше у хлебосольного
помещика стыда бы одного не взяли завести такую коммерцию. С первого же дня
является этот жупан, обходит офицеров и спрашивает: не угодно ли будет всем
с помещиком кушать?
Наши ребята, разумеется, простые, добрые и очень благодарят:
- Очень хорошо, - говорят, - мы очень рады.
- А где, - продолжает жупан, - прикажете накрывать на стол: в зале или
на веранде? У нас, - говорит, - есть и зала большая, и веранда большая.
- Нам, - говорим, - голубчик, это всё равно, где хотите.
Нет-таки, добивается, говорит: "бояр велел вас спросить и накрывать
стол непременно по вашему желанию".
"Вот, - думаем, - какая предупредительность!- Накрывай, брат, где
лучше".
- Лучше, - отвечает, - на веранде.
- Пожалуй, там должно быть воздух свежее,
- Да, и там пол глиняный.
- В этом какое же удобство?
- А если красное вино прольётся, или что-нибудь другое, то удобнее
вытереть и пятна не останется.
- Правда, правда!
Замышляется, видим, что-то вроде разливного моря.
Вино у них, положим, дешёвое, правда, с привкусом, но ничего: есть
сорта очень изрядные.
Настаёт время обеда. Являемся, садимся за стол - всё честь честью, - и
хозяева с нами: сам Холуян, мужчина, этакий худой, чёрный, с лицом выжженной
глины, весь, можно сказать, жиляный да глиняный и говорит с передушинкой,
как будто больной.
- Вот, - говорит, - господа, у меня вина такого-то года урожая
хорошего; не хотите ли попробовать?
- Очень рады.
Он сейчас же кричит слуге:
- Подай господину поручику такого-то вина.
Тот подаёт и непременно непочатую бутылку, а пред последним блюдом
вдруг является жупан с пустым блюдом и всех обходит.
- Это что, мол, такое?!.
- Деньги за обед и за вино.
Мы переконфузились, - особенно те, с которыми и денег не случилось. Те
под столом друг у друга потихоньку перехватывали.
Вот ведь какая черномазая рвань!
Но дело, которым до злого горя нас донял Холуян, разумеется, было не в
этом, а в куконице, из-за которой на тонце, на древце все наши животы
измотались, а я, можно сказать, навсегда потерял то, что мне было всего
дороже и милее, - можно сказать даже, священнее.
Семья у наших хозяев была такая: сам бан Холуян, которого я уж вам
слегка изобразил: худой, жиляный, а ножки глиняные, ещё не старый, а всё
палочкой подпирается и ни на минуту её из рук не выпускает. Сядет, а палочка
у него на коленях. Говорили, будто он когда-то был на дуэли ранен, а я
думаю, что где-нибудь почту хотел остановить, да почтальон его подстрелил.
После это объяснилось ещё совсем иначе, и понятно стало, да поздно. А по
началу казалось, что он человек светский и образованный, - ногти длинные,
белые и всегда батистовый платок в руках. Для дамы, он, впрочем, кроме
образования, не мог обещать ни малейшего интереса, потому что вид у него был
ужасно холодного человека. А у него куконица просто как сказочная царица:
было ей лет не более, как двадцать два, двадцать три, - вся в полном
расцвете, бровь тонкая, чёрная, кость лёгкая, а на плечиках уже первый
молодой жирок ямочками пупится и одета всегда чудо как к лицу, чаще в
палевом, или в белом, с расшивными узорами, и ножки в цветных башмаках с
золотом.
Разумеется, началось смятение сердец. У нас был офицер, которого мы
звали Фоблаз, потому что он удивительно как скоро умел обворожать женщин, -
пройдёт, бывало, мимо дома, где какая-нибудь мещаночка хорошенькая сидит, -
скажет всего три слова: "милые глазки ангелочки", - смотришь, уже и
знакомство завязывается. Я сам был тоже предан красоте до сумасшествия. К
концу обеда я вижу - у него уже всё рыльце огнивцем, а глаза буравцом.
Я его даже остановил:
- Ты, - говорю, - неприличен.
- Не могу, - отвечает, - и не мешай, я её раздеваю в моём воображении.
После обеда Холуян предложил метнуть банк.
Я ему говорю, - какая глупость! А сам вдруг о том же замечтал, и вдруг
замечаю, что и у других у всех стало рыльце огнивцем, а глаза буравцом.
Вот она, мол, с какого симптома началась проклятая молдавская
лихорадка! Все согласились, кроме одного Фоблаза. Он остался при куконе и до
самого вечера с ней говорил.
Вечером спрашиваем:
- Что она, как - занимательна?
А он расхохотался.
- По-моему, - отвечает, - у неё, должно быть, матушка или отец с
дуринкой были, а она по природе в них пошла. Решимости мало: никуда от дома
не отходит. Надо сообразить - каков за нею здесь присмотр и кого она боится?
Женщины часто бывают нерешительны да ненаходчивы. Надо за них думать.
А насчёт досмотра в нас возбуждал подозрения не столько сам Холуян, как
его брат, который назывался Антоний.
Он совсем был непохож на брата: такой мужиковатый, полного сложения, но
на смешных тонких ножках.
Мы его так и прозвали "Антошка на тонкой ножке". - Лицо тоже было
совершенно не такое, как у брата. Простой этакой, - ни скоблен, ни тёсан, а
слеплен да брошен, но нам сдавалось, что, несмотря на его баранью простоту,
в нём клок серой волчьей шерсти есть... Однако, вышло такое удивление, что
все наши подозрения были напрасны: за куконою совсем никакого присмотра не
оказалось.
Образ жизни домашней у Холуянов был самый удивительный, - точно нарочно
на нашу руку приспособлено.
Тонкого Холуяна Леонарда до самого обеда ни за что и нигде нельзя было
увидеть. Черт его знает, где он скрывался! Говорили, будто безвыходно сидел
в отдалённых, внутренних комнатах, и что-то там делал - литературой будто
какой-то занимался. А Антошка на тонких ножках, как вставал, так уходил
куда-то в поле с маленькою бесчеревной собачкою, и его также целый день не
видно. Всё по хозяйству ходит. Лучших, то есть, условий даже и пожелать
нельзя.
Оставалось только расположить к себе кукону разговором и другими
приёмами. Думалось, что это недолго и что Фоблаз это сделает, но неожиданно
замечаем, что наш Фоблаз не в авантаже обретается. Всё он имеет вид
человека, который держит волка за уши, - ни к себе его ни оборотит, ни
выпустит, а между тем уже видно, что руки набрякли и вот-вот сами
отвалятся...
Видно, что малый ужасно сконфужен, потому что он к неуспехам не привык,
и не только нам, а самому себе этого объяснить не может.
- В чем же дело?
- Пароль донер, - говорит, - ничего не понимаю, кроме того, что она
очень странная.
- Ну, богатая женщина, избалованная, капризничает, - весьма
естественно.
Порядок жизни у нашей куконы был такой, что она не могла не скучать. С
утра до обеда её почти постоянно можно было видеть, как она мотается, и
всегда одна-одинешёнька или возится с самой глупейшей в мире птицей - с
курицей: странное занятие для молодой, изящной, богатой дамы, но что
сделать, если такова фантазия? Делать ей, видно, было совершенно нечего:
выйдет она вся в белом или в палевом неглиже, сядет на широких плитах у края
веранды под зелёным хмелем, - в чёрных волосах тюльпан или махровый мак, и
гляди на неё хоть целый день. Всё её занятие в том состояло, что, бывало,
какую-то любимую свою маленькую курочку с серёжками у себя на коленях
лущеной кукурузой кормит. Ясное дело, что образования должно быть немного, а
досуга некуда деть. Если с курицей возится, то, стало быть, ей очень скучно,
а где женщине скучно, там кавалерское дело даму развлекать. Но ничего не
выходит, - даже и разговор с нею вести трудно, потому что всё только
слышишь: "шти, эшти, молдованешти, кернешти" - десятого слова и того понять
нельзя. А к мимике страстей она была ужасно беспонятна. Фоблаз совсем руки
опустил, только конфузился, когда ему смеялись, что он с курицею не может
соперничать. Пошли мы увиваться вокруг куконы все - кому больше счастье
послужит, но ни одному из нас ничего не фортунило. Открываешься ей в любви,
а она глядит на тебя своими чёрными волооками, или заговорит вроде: "шти,
эшти, молдованешти", и ничего более.
Омерзело всем себя видеть в таком глупом положении, и даже ссоры пошли,
друг к другу зависть и ревность, - придираемся, колкости говорим... Словом,
все в беспокойнейшем состоянии, то о ней мечтаем, то друг за другом в
секрете смотрим за нею. А она сидит себе с этой курочкой и кончено. Так весь
день глядим, всю ночь зеваем, а время мчится и строит нам ещё другую беду. Я
вам сказал, что с первого же дня, как обед кончился, Холуян предложил, что
он нам банк заложит. С тех пор пошла ежедневно игра: с обеда режемся до
полночи, и от того ли, что все мы стали рассеянные, или карты неверные, но
многие из нас уже успели себя хорошо охолостить даже до последней копейки. А
Холуян чистит, да чистит нас ежедневно, как баранов стрижет.
Разорились, оскудели и умом, и спокойствием, и неведомо до чего бы мы
дошли, если бы вдруг не появилось среди нас новое лицо, которое, может быть,
ещё худшие беспокойства наделало, но, однако, дало толчок к развязке.
Приехал к нам с деньгами чиновник комиссариатский. Из поляков, и
пожилой, но шельма ужасная: где взлает, где хвостом повиляет, - и ото всех
всё узнал, как мы не живем, а зеваем. Пошёл он тоже с нами к Холуяну
обедать, а потом остался в карты играть, - а на кукону, подлец, и не
смотрит. Но на другой день-с вдруг говорит: "я заболел". Молдавская
лихорадка, видите ли, схватила. И что же выдумал: не лекаря позвал, а попа,
- молебен о здравии отслужить. Пришёл поп - настоящий тараканный лоб: весь
чёрный и запел ни на что похоже, - хуже армянского. У армянов хоть поймёшь
два слова: "Григориос Армениос", а у этого ничего не разобрать, что он
лопочет.
Поляк же, шельма, по-ихнему знал немножко и такую с попом конституцию
развёл, что приятелями сделались и оба друг другом довольны: поп рад, что
комиссионер ему хорошо заплатил, а тот сразу же от его молебна выздоровел и
такую штуку удрал, что мы и рты разинули.
Вечером, когда уже при свечах мы все в зале банк метали, - входит наш
комиссионер и играть не стал, но говорит: "я болен ещё", и прямо прошёл на
веранду, где в сумраке небес, на плитах, сидела кукона - и вдруг оба с нею
за густым хмелем скрылись и исчезли в тёмной тени. Фоблаз не утерпел,
выскочил, а они уже преавантажно вдвоём на плотике через заливчик плывут к
островку... На его же глазах переплыли и скрылись...
А Холуян хоть бы, подлец, глазом моргнул. Тасует карты и записи смотрит
на тех, которые уже в долг промотались...
Но надо вам сказать, что это был за островок, куда они отплывали.
Когда я говорил про мызу, я забыл вам сказать, что там при усадьбе было
самого лучшего, - это вот и есть маленький островок перед верандой. Перед
верандой прямо был цветник, а за цветником сейчас заливчик, а за ним
островок, небольшой, так сказать, величины с хороший двор помещичьего дома.
Весь он зарос густою жимолостью и разными цветущими кустами, в которых было
много соловьёв. Соловей у них хороший, - не такой крепкий как курский, но на
манер бердичевского. Площадь острова была вся в бугорках или в холмиках, и
на одном холмике была устроена беседочка, а под нею в плитах грот, где было
очень прохладно. Тут стоял старинный диван, на котором можно было отдохнуть,
и большая золочёная арфа, на которой кукона играла и пела. По острову были
расчищены дорожки и в одном месте по другую сторону дёрновая скамья, откуда
был широкий вид на луга. Сообщение через проливчик к островку было устроено
посредством маленького прекрасного плотика. Перильца и всё это на нём
раскрашено в восточном вкусе, а посередине золоченое кресло. Садится кукона
на это кресло, берёт пёстрое весло с двумя лопастями и переплывает. Другой
человек мог стоять только сзади за её креслом.
Остров этот и грот мы звали: "грот Калипсы", но сами там не бывали,
потому что плотик у куконы был на цепочке заперт. Комиссионер нашёл ключи к
этой цепи...
Мы, по правде сказать, просто хотели его избить, но он смел был,
каналья, и всех успокоил.
- Господа! - говорит: - из-за чего нам ссориться. Я вам весь путь
покажу. Это мне поп сказал. Я его спросил: какая кукона? А он говорит:
"очень хорошая - о бедных заботится". Я взял пятьдесят червонцев и ей подал
молча, для её бедных, а она, также молча, мне руку подала и повезла с собою
на остров. Головой вам отвечаю, - берите прямо в руки свёрточек червонцев и,
ни слова не разговаривая, тем же счастием можете пользоваться. Вид лунный
прекрасен, арфа сладкозвучна, ко я ничем этим более наслаждаться не могу,
пото
...Закладка в соц.сетях
