Жанр: Классика
Несмертельный голован
...зирную трубу на зодии. Понятно, что
за мысли могли внушать эти две стоящие ночью у трубы фигуры, вокруг
которых работали мечтательное суеверие, медицинская поэзия, религиозный
бред и недоумение... И, наконец, сами обстоятельства ставили Голована в
несколько странное положение: неизвестно было - какого он прихода...
Холодная хибара его торчала на таком отлете, что никакие духовные стратеги
не могли ее присчитать к своему ведению, а сам Голован об этом не
заботился, и если его уже очень докучно расспрашивали о приходе, отвечал:
- Я из прихода творца-вседержителя, - а такого храма во всем Орле не
было.
Жильят, в ответ на предлагаемый ему вопрос, где его приход, только
поднимал вверх палец и, указав на небо, говорил:
- Вон там, - но сущность обоих этих ответов одинакова.
Голован любил слушать о всякой вере, но своих мнений на этот счет как
будто не имел, и на случай неотступного вопроса: "Како веруеши?" - читал:
"Верую во единого бога-отца, вседержителя творца, видимым же всем и
невидимым".
Это, разумеется, уклончивость.
Впрочем, напрасно бы кто-нибудь подумал, что Голован был сектант или
бежал церковности. Нет, он даже ходил к отцу Петру в Борисоглебский собор
"совесть поверять". Придет и скажет:
- Посрамите меня, батюшка, что-то себе очень не нравлюсь.
Я помню этого отца Петра, который к нам хаживал, и однажды, когда мой
отец сказал ему к какому-то слову, что Голован, кажется, человек
превосходной совести, то отец Петр отвечал:
- Не сомневайтесь; его совесть снега белей.
Голован любил возвышенные мысли и знал _Поппе_ (*26), но не так, как
обыкновенно знают писателя люди, _прочитавшие_ его произведение. Нет;
Голован, одобрив "Опыт о человеке", подаренный ему тем же Алексеем
Петровичем Ермоловым (*27), знал всю поэму _наизусть_. И я помню, как он,
бывало, слушает, стоя у притолки, рассказ о каком-нибудь новом грустном
происшествии и, вдруг воздохнув, отвечает:
Любезный Болинброк, гордыня в нас одна
Всех заблуждений сих неистовых вина.
Читатель напрасно стал бы удивляться, что такой человек, как Голован,
перекидывался стихами _Поппе_. Тогда было время жестокое, но поэзия была в
моде, и ее великое слово было дорого даже мужам кровей. От господ это
снисходило до плебса. Но теперь я дохожу до самого большого казуса в
истории Голована - такого казуса, который уже несомненно бросал на него
двусмысленный свет, даже в глазах людей, не склонных верить всякому
вздору. Голован представлялся не чистым в каком-то отдаленном прошлом. Это
оказалось вдруг, но в самых резких видах. Появилась на стогнах Орла
личность, которая ни в чьих глазах ничего не значила, но на Голована
заявляла могущественные нрава и обходилась с ним с невероятной наглостью.
Эта личность и история ее появления есть довольно характерный эпизод из
истории тогдашних нравов и не лишенная колорита бытовая картинка. А потому
- прошу минуту внимания в сторону, - немножко вдаль от Орла, в края еще
более теплые, к тихоструйной реке в ковровых берегах, на народный "пир
веры", где нет места деловой, будничной жизни; где все, _решительно все_,
проходит через своеобычную религиозность, которая и придает всему свою
особенную рельефность и живость. Мы должны побывать при открытии мощей
нового угодника (*28), что составляло для самых разнообразных
представителей тогдашнего общества событие величайшего значения. Для
простого же народа это была эпопея, или, как говорил один тогдашний вития,
- "свершался священный пир веры".
8
Такого движения, которое началось ко времени открытия торжества, не
может передать ни одно из напечатанных в то время сказаний. Живая, во
низменная дела сторона от них уходила. Это не было нынешнее спокойное
путешествие в почтовых экипажах или по железным дорогам с остановками в
благоустроенных гостиницах, где есть все нужное, и за сходную цену. Тогда
путешествие было подвигом, и в этом случае благочестивым подвигом,
которого, впрочем, и стоило ожидаемое торжественное событие в церкви. В
нем было также много поэзии, - и опять-таки особенной - пестрой и
проникнутой разнообразными переливами церковно-бытовой жизни, ограниченной
народной наивности и бесконечных стремлений живого духа.
Из Орла к этому торжеству отправилось множество народа. Больше всего,
разумеется, усердствовало купечество, но не отставали и средней руки
помещики, особенно же валил простой народ. Эти шли пешком. Только те, кто
вез "для цельбы" немощных, тянулись на какой-нибудь клячонке. Иногда,
впрочем, и немощных везли _на себе_ и даже не очень тем тяготились, потому
что с немощных на постоялых дворах за все брали дешевле, а иногда даже и
совсем пускали без платы. Было немало и таких, которые нарочно на себя
"болезни сказывали: под лоб очи пущали, и двое третьего, по переменкам, на
колесеньках везли, чтобы имать доход жертвенный на воск, и на масло, и на
другие обряды".
Так я читал в сказании, не печатанном, но верном, списанном не по
шаблону, а с "живого видения", и человеком, предпочитавшим правду
тенденциозной лживости того времени.
Движение было такое многолюдное, что в городах Ливнах и в Ельце, через
которые лежал путь, не было мест ни на постоялых дворах, ни в гостиницах.
Случалось, что важные и именитые люди ночевали в своих каретах. Овес,
сено, крупа - все по тракту поднялось в цене, так что, по замечанию моей
бабушки, воспоминаниями которой я пользуюсь, с этих пор в нашей стороне,
чтобы накормить человека студенем, щами, бараниной и кашей, стали брать на
дворах по пятьдесят две копейки (то есть пятиалтынный), а до того брали
двадцать пять (или 7 1/2 коп.). По нынешнему времени, конечно, и
пятиалтынный - цена совершенно невероятная, однако это так было, и
открытие мощей нового угодника в подъеме ценности на жизненные припасы
имело для прилегающих мест такое же значение, какое в недавние годы имел
для Петербурга пожар мстинского моста. "Цена _вскочила_ и такая и
осталась".
Из Орла, в числе прочих паломников, отправилось на открытие семейство
купцов С-х, людей в свое время очень известных, "ссыпщиков", то есть,
проще сказать, крупных кулаков, которые ссыпают в амбары хлеб с возов у
мужиков и потом продают свои "ссыпки" оптовым торговцам в Москву и в Ригу.
Это прибыльное дело, которым после освобождения крестьян было не
погнушались и дворяне; но они любили долго спать и скоро горьким опытом
дознали, что даже к глупому кулачному делу они неспособны. Купцы С.
считались, по своему значению, первыми ссыпщиками, и важность их
простиралась до того, что дому их вместо фамилии была дана возвышающая
кличка. Дом был, разумеется, строго благочестивый, где утром молились,
целый день теснили и обирали людей, а потом вечером опять молились. А
ночью псы цепями по канатам гремят, и во всех окнах - "лампад и сияние",
громкий храп и чьи-нибудь жгучие слезы.
Правил домом, по-нынешнему сказали бы, "основатель фирмы", - а тогда
просто говорили "_сам_". Был это мякенький старичок, которого, однако, все
как огня боялись. Говорили о нем, что он умел мягко стлать, да было жестко
спать: обходил всех словом "матинька", а спускал к черту в зубы. Тип
известный и знакомый, тип торгового патриарха.
Вот этот-то патриарх и ехал на открытие "в большом составе" - сам, да
жена, да дочь, которая страдала "болезнью меланхолии" и подлежала
исцелению. Испытаны были над нею все известные средства народной поэзии и
творчества: ее поили бодрящим девясилом (*29), обсыпали пиониею, которая
унимает надхождение стени (*30), давали нюхать майран, что в голове мозг
поправляет, но ничто не помогло, и теперь ее взяли к угоднику, поспешая на
первый случай, когда пойдет самая первая сила. Вера в преимущество
_первой_ силы очень велика, и она имеет своим основанием сказание о
силоамской купели, где тоже исцелевали _первые_, кто успевал войти по
возмущении воды.
Ехали орловские купцы через Ливны и через Елец, претерпевая большие
затруднения, и совершенно измучились, пока достигли к угоднику. Но улучить
"первый случай" у угодника оказалось невозможным. Народу собралась такая
область, что и думать нечего было протолкаться в храм, ко всенощной под
"открытный день", когда, собственно, и есть "первый случай", - то есть
когда от новых мощей исходит самая большая сила.
Купец и жена его были в отчаянии, - равнодушнее всех была дочка,
которая не знала, чего она лишалася. Надежд никаких не было помочь горю, -
столько было знати, с такими фамилиями, а они простые купцы, которые хотя
в своем месте что-нибудь и значили, но здесь, в таком скоплении
христианского величия, совсем потерялися. И вот однажды, сидя в горе под
своею кибиточкою за чаем на постоялом дворе, жалуется патриарх жене, что
уже и надежды никакой не полагает достигнуть до святого гроба ни в первых,
ни во вторых, а разве доведется как-нибудь в самых последних, вместе с
ниварями и рыбарями, то есть вообще с простым народом. А тогда уже какая
радость: и полиция освирепеет, и духовенство заморится - вдоволь
помолиться не даст, а совать станет. И вообще тогда все не то, когда уже
приложится столько тысяч уст всякого народа. В таковых видах можно было и
после приехать, а они не того доспевали: они ехали, томились, дома дело на
приказчицкие руки бросили и дорогою за все втридорога платили, и вот тебе
вдруг какое утешение.
Пробовал купец раз и два достигнуть до дьяконов - готов был дать
благодарность, но и думать нечего, - с одной стороны одно стеснение, в
виде жандарма с белой рукавицею или казака с плетью (их тоже пришло к
открытию мощей множество), а с другой - еще опаснее, что задавит сам
православный народушко, который волновался, как океан. Уже и были "разы",
и даже во множестве, и вчера, и сегодня. Шарахнутся где-нибудь добрые
христиане от взмаха казачьей нагайки целой стеною в пять, в шесть сот
человек, и как попрут да поналяжут стеной дружненько, так из середины
только стон да пах пойдет, а потом, по освобождении, много видано женского
уха в серьгах рваного и персты из-под колец верчены, а две-три души и
совсем богу проставлялись.
Купец все эти трудности и высказывает за чаем жене и дочери, для
которой особенно надо было улучить первые силы, а какой-то "пустошный
человек", неведомо, городского или сельского звания, все между разными
кибитками ходит под сараем да как будто засматривает на орловских купцов с
намерением.
"Пустошных людей" тогда тоже собралось здесь много. Им не только было
свое место на этом пиршестве веры, но они даже находили здесь себе хорошие
занятия; а потому понахлынули сюда в изобилии из разных мест, и особенно
из городов, прославленных своими воровскими людьми, то есть из Орла, Кром,
Ельца и из Ливен, где славились большие мастера чудеса строить. Все
сошедшиеся сюда пустошные люди искали себе своих промыслов. Отважнейшие из
них действовали строем, располагаясь кучами в толпах, где удобно было при
содействии казака произвести натиск и смятение и во время суматохи
обыскать чужие карманы, сорвать часы, поясные пряжки и повыдергать серьги
из ушей; а люди более степенные ходили в одиночку по дворам, жаловались на
убожество, "сказывали сны и чудеса", предлагали привороты, отвороты и
"старым людям секретные помочи из китового семени, вороньего сала,
слоновьей спермы" и других снадобий, от коих "сила постоянная движет".
Снадобья эти не утрачивали своей цены и здесь, потому что, к чести
человечества, совесть не за всеми исцелениями позволяла обращаться к
угоднику. Не менее охотно пустошные люди смирного обычая занимались просто
воровством и при удобных случаях нередко дочиста обворовывали гостей,
которые за неимением помещений жили в своих повозках и под повозками.
Места везде было мало, и не все повозки находили себе приют под сараями
постоялых дворов; другие же стояли обозом за городом на открытых выгонах.
Тут шла жизнь еще более разнообразная и интересная и притом еще более
полная оттенков священной и медицинской поэзии и занимательных плутней.
Темные промышленники шныряли повсеместно, но приютом им был этот
загородный "бедный обоз" с окружавшими его оврагами и лачужками, где шло
ожесточенное корчемство (*31) водкой и в двух-трех повозках стояли румяные
солдатки, приехавшие сюда в складчину. Тут же фабриковались стружки от
гроба, "печатная земля", кусочки истлевших риз и даже "частицы". Иногда
между промышлявшими этими делами художниками попадались люди очень
остроумные и выкидывали штуки интересные и замечательные по своей простоте
и смелости. Таков был и тот, которого заметило благочестивое орловское
семейство. Проходимец подслушал их сетование о невозможности приступить к
угоднику, прежде чем от мощей истекут первые струи целебной благодати, и
прямо подошел и заговорил начистоту:
- Скорби-де ваши я слышал и могу помочь, а вам меня избегать нечего...
Без нас вы здесь теперь желаемого себе удовольствия, при столь большом и
именитом съезде, не получите, а мы в таковых разах бывали и средства
знаем. Угодно вам быть у самых первых сил угодника - не пожалейте за свое
благополучие сто рублей, и я вас поставлю.
Купец посмотрел на субъекта и отвечал:
- Полно врать.
Но тот свое продолжал:
- Вы, - говорит, - вероятно, так думаете, судя по моему ничтожеству; но
ничтожное в очах человеческих может быть совсем в другом расчислении у
бога, и я за что берусь, то твердо могу исполнить. Вы вот смущаетесь
насчет земного величия, что его много наехало, а мне оно все прах, и будь
тут хоть видимо-невидимо одних принцев и королей, они нимало нам не могут
препятствовать, а даже все сами перед нами расступятся. А потому, если вы
желаете сквозь все пройти чистым и гладким путем, и самых первых лиц
увидать, и другу божию дать самые первые лобызания, то не жалейте того,
что сказано. А если ста рублей жалко и не побрезгаете компанией, то я живо
подберу еще два человека, коих на примете имею, и тогда вам дешевле
станет.
Что оставалось делать благочестивым поклонникам? Конечно, рискованно
было верить пустотному человеку, но и случая упустить не хотелось, да и
деньги требовались небольшие, особенно если в компании... Патриарх решился
рискнуть и сказал:
- Ладь компанию.
Пустошный человек взял задаток и побежал, наказав семейству рано
пообедать и за час перед тем, как ударят к вечерне в первый колокол, взять
каждому с собой по новому ручному полотенцу и идти за город, на указанное
место "в бедный обоз", и там ожидать его. Оттуда немедленно же должен был
начинаться поход, которого, по уверениям антрепренера, не могли остановить
никакие принцы, ни короли.
Таковые "бедные обозы" в больших или меньших размерах становились
широким станом при всех подобных сборищах, и я сам видал их и помню в
Коренной под Курском, а о том, о котором наступает повествование, слышал
рассказы от очевидцев и свидетелей тому, что сейчас будет описано.
Место, занятое бедным становищем, было за городом, на обширном и
привольном выгоне между рекою и столбовою дорогою, а в конце примыкало к
большому извилистому оврагу, по которому бежал ручеек и рос густой
кустарник; сзади начинался могучий сосновый лес, где клектали орлы.
На выгоне расположилось множество бедных повозок и колымаг,
представлявших, однако, во всей своей нищете довольно пестрое разнообразие
национального гения и изобретательности. Были обыкновенные рогожные будки,
полотняные шатры во всю телегу, "беседки" с пушистым ковылем-травой и
совершенно безобразные лубковые окаты. Целый большой луб с вековой липы
согнут и приколочен к тележным грядкам, а под ним лежка: лежат люди ногами
к ногам в нутро экипажа, а головы к вольному воздуху, на обе стороны
вперед и назад. Над возлежащими проходит ветерок и вентилирует, чтобы им
можно было не задохнуться в собственном духу. Тут же у взвязанных к
оглоблям пихтерей с сеном и хрептугов стояли кони, большею частию тощие,
все в хомутах и иные, у бережливых людей, под рогожными "крышками". При
некоторые повозках были и собачки, которых хотя и не следовало бы брать в
паломничество, но это были "усердные" собачки, которые догнали своих
хозяев на втором, третьем покорме и ни при каком бойле не хотели от них
отвязаться. Им здесь не было места, по настоящему положению паломничества,
но они были терпимы и, чувствуя свое контрабандное положение, держали себя
очень смирно; они жались где-нибудь у тележного колеса под дегтяркою и
хранили серьезное молчание. Одна скромность спасала их от остракизма и от
опасного для них крещеного цыгана, который в одну минуту "снимал с них
шубы". Здесь, в бедном обозе, под открытым небом жилось весело и хорошо,
как на ярмарке. Всякого разнообразия здесь было более, чем в гостиничных
номерах, доставшихся только особым избранникам, или под навесами постоялых
дворов, где в вечном полумраке мостились в повозках люди второй руки.
Правда, в бедный обоз не заходили тучные иноки и иподиаконы, не видать
было даже и настоящих, опытных странников, но зато здесь были свои мастера
на все руки и шло обширное кустарное производство разных "святостей".
Когда мне довелось читать известное в киевских хрониках дело о подделке
мощей (*32) из бараньих костей, я был удивлен младенчеством приема этих
фабрикантов в сравнении с смелостью мастеров, о которых слыхал ранее. Тут
это было какое-то откровенное _неглиже с отвагой_. Даже самый путь к
выгону по Слободской улице уже отличался ничем не стесняемою свободою
самой широкой предприимчивости. Люди знали, что этакие случаи не часто
выпадают, и не теряли времени: у многих ворот стояли столики, на которых
лежали иконки, крестики и бумажные сверточки с гнилою древесною пылью,
будто бы от старого гроба, и тут же лежали стружки от нового. Весь этот
материал был, по уверению продавцов, гораздо высшего сорта, чем в
настоящих местах, потому что принесен сюда самими столярами, копачами и
плотниками, производившими самые важные работы. У входа в лагерь вертелись
"носящие и сидящие" с образками нового угодника, заклеенными пока белою
бумажкою с крестиком. Образки эти продавались по самой дешевой цене, и
покупать их можно было сию же минуту, но открывать нельзя было до
отслужения первого молебна. У многих недостойных, купивших такие образки и
открывших их раньше времени, они оказались чистыми дощечками. В овраге же
за становищем, под санями, опрокинутыми кверху полозьями, жили у ручья
цыган с цыганкою и цыганятами. Цыган и цыганка имели тут большую врачебную
практику. У них на одном полозе был привязан за ногу большой безголосый
"петух", из которого выходили по утрам камни, "двигавшие постельную силу",
и цыган имел кошкину траву, которая тогда была весьма нужна к "болячкам
афедроновым". Цыган этот был в своем роде знаменитость. Слава о нем шла
такая, что он, когда в неверной земле семь спящих дев открывали, и там он
не лишний был: он старых людей на молодых переделывал, прутяные сеченья
господским людям лечил и военным кавалерам заплечный бой из нутра через
водоток выводил. Цыганка же его, кажется, знала еще большие тайны природы:
она две воды мужьям давала: одну ко обличению жен, кои блудно грешат; той
воды если женам дать, она в них не удержится, а насквозь пройдет; а другая
вода магнитная: от этой воды жена неохочая во сне страстно мужа обоймет, а
если усилится другого любить - с постели станет падать.
Словом, дело здесь кипело, и многообразные нужды человечества находили
тут полезных пособников.
Пустошный человек как завидел купцов, не стал с ними разговаривать, а
начал их манить, чтобы сошли в овражек, и сам туда же вперед юркнул.
Опять это показалось страшновато: можно было опасаться засады, в
которой могли скрываться лихие люди, способные обобрать богомольцев
догола, но благочестие превозмогло страх, и купец после небольшого
раздумья, помолясь богу и помянув угодника, решился переступить шага три
вниз.
Сходил он осторожно, держась за кустики, а жене и дочери приказал в
случае чего-нибудь кричать изо всей мочи.
Засада здесь и в самом деле была, но не опасная: купец нашел в овраге
двух таких же, как он, благочестивых людей в купеческом одеянии, с
которыми надо было "сладиться". Все они должны были здесь заплатить
пустотному уговорную плату за проводы их к угоднику, а тогда он им откроет
свой план и сейчас их поведет. Долго думать было нечего, и упорство ни к
чему не вело: купцы сложили сумму и дали, а пустошный открыл им свой план,
простой, но, по простоте своей, чисто гениальный: он заключался в том, что
в "бедном обозе" есть известный пустошному человеку человек расслабленный,
которого надо только поднять и нести к угоднику, и никто их не остановит и
пути им не затруднит с болящим. Надо только купить для слабого болезный
одрец [носилки] да покровец и, подняв его, нести всем шестерым, подвязавши
под одр полотенчики.
Мысль эта казалась в первой своей части превосходною, - с расслабленным
носителей, конечно, пропустят, но каковы быть могут последствия? Не было
бы дальше конфуза? Однако и на этот счет все было успокоено, проводник
сказал только, что это не стоит внимания.
- Мы таковые разы, - говорит, - уже видали: вы, в ваше удовольствие,
сподобитеся все видеть и приложиться к угоднику во время всенощного пения,
а в рассуждении болящего, будь воля угодника, - пожелает он его исцелить -
и исцелит, а не пожелает - опять его воля. Теперь только скиньтесь скорее
на одрец и на покровец, а у меня уж все это припасено в близком доме,
только надо деньги отдать. Мало меня здесь повремените, и в путь пойдем.
Взял, поторговавшись, еще на снасть по два рубля с лица и побежал, а
через десять минут назад вернулся и говорит:
- Идем, братия, только не бойко выступайте, а поспустите малость очи
побогомысленнее.
Купцы спустили очи и пошли с благоговением и в этом же "бедном обозе"
подошли к одной повозке, у которой стояла у хрептуга совсем дохлая
клячонка, а на передке сидел маленький золотушный мальчик и забавлял себя,
перекидывая с руки на руку ощипанные плоднички желтых пупавок [ромашек].
На этой повозке под липовым лубком лежал человек средних лет, с лицом
самих пупавок желтее, и руки тоже желтые, все вытянутые и как мягкие плети
валяются.
Женщины, завидев этакую ужасную немощь, стали креститься, а проводник
их обратился к больному и говорит:
- Вот, дядя Фотей, добрые люди пришли помочь мне тебя к исцеленью
нести. Воли божией час к тебе близится.
Желтый человек стал поворачиваться к незнакомым людям и благодарственно
на них смотрит, а перстом себе на язык показывает.
Те догадались, что он немой. "Ничего, - говорят, - ничего, раб божий,
не благодари нас, а богу благодарствуй", - и стали его вытаскивать из
повозки - мужчины под плечи и под ноги, а женщины только его слабые ручки
поддерживали и еще более напугались страшного состояния больного, потому
что руки у него в плечевых суставах совсем "перевалилися" и только
волосяными веревками были кое-как перевязаны.
Одрик стоял тут же. Это была небольшая старая кроватка, плотно
засыпанная по углам клоповыми яйцами; на кроватке лежал сноп соломы и
кусок редкого миткалю с грубо выведенным красками крестом, копнем и
тростию. Проводник ловкою рукою распушил соломку, чтобы на все стороны с
краев свешивалась, положили на нее желтого расслабленного, покрыли
миткалем и понесли.
Проводник шел впереди с глиняной жаровенкой и крестообразно покуривал.
Еще они и из обоза не вышли, как на них уже начали креститься, а когда
пошли по улицам, внимание к ним становилось все серьезнее и серьезнее:
все, видя их, понимали, что это к чудотворцу несут болящего, и
присоединялися. Купцы шли поспешаючи, потому что слышали благовест ко
всенощной, и пришли с своею ношею как раз вовремя, когда запели: "Хвалите
имя господне, рабы господа".
Храм, разумеется, не вмещал и сотой доли собравшегося народа;
видимо-невидимо людей сплошною массою стояло вокруг церкви, но чуть
увидали одр и носящих, все загудели: "Расслабого несут, чудо будет", - и
вся толпа расступилась.
До самых дверей стала живая улица, и дальше все сделалось, как обещал
проводник. Даже и твердое упование веры его не осталось в постыжении:
расслабленный исцелел. Он встал, он сам вышел на своих ногах "славяще и
благодаряще". Кто-то все это записал на записочку, в которой, со слов
проводника, исцеленный расслабленный был назван "родственником" орловского
купца, через что ему многие завидовали, и исцеленный за поздним временем
не пошел уже в свой бедный обоз, а ночевал под сараем у своих новых
родственников.
Все это было приятно. Исцеленный был интересным лицом, на которого
многие приходили взглянуть и кидали ему "жертовки".
Но он еще мало говорил и неявственно - очень шамкал с непривычки и
больше всего на купцов исцеленною рукою показывал: "их-де спрашивайте, они
родственники, они все знают". И тогда те поневоле говорили, что он их
родственник; но вдруг под все это подкралась неожиданная неприятность: в
ночь, наставшую после исцеления желтого расслабленного, было замечено, что
у бархатного намета над
...Закладка в соц.сетях
