Жанр: Классика
Некуда
... пока двужильный старик Захват Иванович сидит на
большой коробье да похваливается, а свободная человечья душа ему молится:
научи, мол, меня, батюшка Захват Иванович, как самому мне Захватом стать!
Не говоря о докторе, Вязмитинов больше всех прочих отвечал симпатиям
Женни. В нем ей нравилась скромность, спокойствие воззрений на жизнь и
сердечное сожаление о людях, лишних на пиру жизни, и о людях, ворующих
пироги с жизненного пира.
``Скромен, разумен и трудолюбив``... — думала Женни.
``Не красавец и не урод``, — договаривало ей женское чувство.
А что она думала о Лизе? То есть, что она стала думать в последнее
время?
``Лиза умница, — говорила себе Женни, смотря на колыхающийся початник.
— Она героиня, она выйдет силой, а я... Я...``
Тут мешались Вязмитинов, отец, даже иногда доктор, и вдруг ни с того ни
с сего Татьяна и мать Гракхов, Корде и Пелагея с вопросом о соусе, который
особенно любил Петр Лукич.
``Вязмитинов много знает, трудится, он живой человек, кругозор его
шире, чем кругозор моего отца, и вернее осмотрен, чем кругозор Зарницына``,
— рассуждала Женни.
А доктор?
``Да ему уж помочь нельзя``, — думала она и шла к Пелагее заправлять
соус, который особенно любил Петр Лукич, всегда возвращающийся мучеником из
своей смотрительской камеры.
``Лиза что! — размышляла Женни, заправив соус и снова сев под своим
окошком, — Лизе все бы это ни на что не годилось, и ничто ее не остановило
бы. Она только напрасно думала когда-то, что моя жизнь на что-нибудь ей
пригодилась бы``.
``Эта жизнь ничем ее не удовлетворила бы и ни от чего ее не избавила
бы``, — подумала Женни, глядя после своей поездки к Лизе на просвирнину
гусыню, тянувшую из поседелого початника последнего растительного гренадера.
2
Внутренний мир Лизы совершенно не похож был на мир Женни. Не было мира
в этой душе. Рвалась она на волю, томилась предчувствиями, изнывала в темных
шарадах своего и чужого разума.
Мертва казалась ей книга природы; на ее вопросы не давали ей ответа
темные люди темного царства.
Она страдала и искала повсюду разгадки для живых, ноющих вопросов,
неумолчно взывавших о скорейшем решении.
Ей тоже хотелось правды. Но этой правды она искала не так, как искала
ее Женни.
Она искала мира, когда мира не было в ее костях.
Семья не поняла ее чистых порывов; люди их перетолковывали; друзья
старались их усыпить; мать кошек чесала; отец младенчествовал. Все
обрывалось, некуда было деться.
Женни не взяла ее к себе, по искренней, детской просьбе. ``Нельзя``,
говорила. Мать Агния тоже говорила: ``опомнись``, а опомниться нужно было
там же, в том вертепе, где кошек чешут и злят регулярными приемами через час
по ложке.
Нельзя в таких местах опомниться. Живых людей по мысли не находилось, и
началось беспорядочное чтение. Выбор недовольных всегда падает на книги
протестующие, и чем сдержаннее, темнее выражается протест, тем он кажется
серьезнее и даже справедливее.
Лиза, от природы нежная, пытливая и впечатлительная, не нашла дома
ничего, таки ровно ничего, кроме странной, почти детской ласки отца,
аристократического внимания тетки и мягкого бичевания от всех прочих членов
своей семьи. Врожденные симпатии еще влекли ее в семью Гловацких, но куда же
годились эти мечтания? Ей хотелось много понимать, учиться. Ее повезли на
балы. Все это шло против ее желаний. Она искала сочувствия и нашла это
сочувствие в книгах, где личность отвергалась во имя общества и во имя
общества освобождалась личность.
И стали смешны ей прежние плачевные сцены, и сентиментально-глупа
показалась собственная просьба к Женни — увезти ее отсюда. Застыдившись
своего невинного прошлого, она застыдилась и памятников этого прошлого. Все
близкие к ней по своему положению люди стояли памятниками прошедших
привязанностей. Они были ясны, и в них нечего было доискиваться; а темные
намеки манили неведомым счастьем, шириною свободной деятельности.
Привязанности были принесены в жертву стремлениям.
Живые люди казались мразью. Дух витал в мире иных людей, в мире,
износившем вещие глаголы, в среде людей чести, бескорыстия и свободы. Все
живые связи с прошедшим мелькали и рвались. Беспечальное будущее народов
рисовалось в лучезарном свете. Недомолвки расширяли эти лучи, и простые
человеческие чувства становились буржуазны, мелки, недостойны.
Лиза порешила, что окружающие ее люди — ``мразь``, и определила, что
настоящие ее дни есть приготовительный термин ко вступлению в жизнь с
настоящими представителями бескорыстного человечества, живущего единственно
для водворения общей высокой правды.
Иногда ей бывало жалко Женни и вообще даже жалко всего этого
простенького мирка; но что же был этот мирок перед миром, который где-то
носился перед нею, мир обаятельный, свободный и правдивый?
Лизе самой было смешно, что она еще так недавно могла выходить из себя
за вздоры и биться из-за ничтожных уступок в своем семейном быту.
ЗЕМЛЕ БЫВАЕТ
В понедельник на четвертой неделе великого поста, когда во всех церквах
города зазвонили к часам, Вязмитинов, по обыкновению, зашел на минуточку к
Женни. Женни сидела на своем всегдашнем месте и работала.
— Знаете, какую новость я вам могу сообщить? — спросила она
Вязмитинова, когда тот присел за ее столиком, и, не дождавшись его ответа,
тотчас же добавила: — Сегодня к нам Лиза будет.
— Вот как!
— Да, и еще на целую неделю.
— Что за благодать такая?
— Няня непременно хочет говеть на этой неделе.
— И Лизавета Егоровна тоже?
— Да уж, верно, и она будет вместе говеть; там ведь у них церковь
далеко, да и холодная.
— И вы, пожалуй, тоже?
— Я хотела на страстной говеть, но уж тоже отговею с ними.
— Значит, теперь к вам и глаз не показывай.
— Отчего же это?
— Да спасаться будете.
— Это одно другому нимало не мешает. Напротив, приходите почаще, чтоб
Лиза не скучала. Она сегодня приедет к вечеру, вы вечером и приходите и
Зарницыну скажите, чтобы пришел.
— Хорошо-с, — сказал Вязмитинов, — теперь пора в классы, — добавил
он, взглянув на часы.
— До свидания.
— До свидания, Евгения Петровна.
— Вы не знаете, доктор в городе?
— Нет, кажется нет; а зайти разве за ним?
— Да, если это вас не затруднит, зайдите, пожалуйста.
В три часа Женни увидала из своего окна бахаревские сани, на которых
сидела Лиза и старуха Абрамовна. Лиза смеялась и, заметив в окне Женни,
весело кивнула ей головой. Гловацкая тотчас встала и вышла на крыльцо в ту
же минуту, как перед ним остановились сани.
— Ну же, ну, вылезай, няня, вытаскивай свой прах-то, — говорила,
смеясь, Лиза. Абрамовна медленно высвобождалась из саней и ничего не
отвечала.
— Чего ты, Лиза, смеешься? — спросила Женни.
— Да вот няня всю дорогу смешит.
Няня молча вынимала подушки. Она была очень недовольна, а молодой
садовник, отряженный состоять Лизиным зимним кучером, поглядывая на барышню,
лукаво улыбался.
— Что вы няню обижаете, право, — ласково заметила Гловацкая.
— Да что им, матушка, делать-то, как не зубоскалить, — отвечала
рассерженная старуха.
— Я вот хочу, Женни, веру переменить, чтобы не говеть никогда, --
подмигнув глазом, сказала Лиза. Правда, что и ты это одобришь? Борис вот
тоже согласен со мною: хотим в немцы идти.
Абрамовна плюнула и полезла на крыльцо: Лиза и ее кучер засмеялись, и
даже Женни не могла удержаться от улыбки, глядя на смешной гнев старухи.
Прошло пять дней. Женни, Лиза и няня отговели. В эти дни их навещали
Вязмитинов и Зарницын. Доктора не было в городе. Лиза была весела, спокойна,
охотно рассуждала о самых обыденных вещах и даже нередко шутила и смеялась.
Женни опять казалось, что Лиза словно та же самая, что и была до
отъезда на зиму в город.
— Как вам кажется Лиза? — спрашивала она отца.
— Ничего. Я не знаю, что вы о ней сочинили себе: она такая же — как
была. Посолиднела только, и больше ничего. Вязмитинов на такой же вопрос
отвечал, что Лиза ужасно продвинулась вперед в познаниях, но что все это у
нее как-то мешается. Видно, что читает что попало, — заключил он свое
мнение.
Ни с кем другим Женни не говорила о Лизе. В субботу говельщицы
причащались за ранней обедней. В этот день они рано встали к заутрене,
уморились и, возвратясь домой, тотчас после чаю заснули, потом пообедали и
пошли к вечерне. Зарницын и Вязмитинов зашли в церковь, чтобы поздравить
причастниц и проводить их, кстати, оттуда домой.
Погода была теплая и немножко сырая. Дул южный ветерок, с крыш капали
капели, дорожки по улицам чернели и маслились, но запад неба окрашивался
холодным розовым светом и маленькие облачка с розовыми окраинами, спеша,
обгоняли друг друга.
— Будет морозец, — говорили люди, выходя от вечерни.
— И с ветром, — добавляли другие.
Посреди улицы, по мягкой, но довольно скользкой от санного натора
дорожке шли Женни и Лиза. Возле них с обеих сторон шли Вязмитинов и
Зарницын. Няня шла сзади. Несмотря на бесцеремонность и короткость своего
обхождения с барышнями, она никогда не позволяла себе идти с ними рядом по
улице. У поворота на набережную компания лицом к лицу встретилась с
доктором.
Он вел за руку свою дочку.
— Доктор! доктор! здравствуйте! — заговорили почти все разом.
— Здравствуйте, здравствуйте, — проговорил доктор с радостью, но как
будто отчего-то растерявшись.
Около них прошла довольно стройная молодая дама в песцовом салопе. Она
вскользь, но внимательно взглянула на Женни и на Лизу, с более чем вежливой
улыбкою ответила на поклон учителей и, прищурив глаза, пошла своею дорогою.
Это была докторова жена, которую он поджидал, тащась с ноги на ногу с
своим ребенком.
— К нам, доктор, сегодня, — приглашала Розанова Женни. — Мы вот все
идем к нам; приходите и вы.
— Хорошо, постараюсь.
— Нет, непременно приходите; мы будем вас ждать.
— Ну, хорошо.
— Придете?
— Приду, приду непременно; вот только заведу домой дочку. Пойдем,
Варюшка, — отнесся он к ребенку, и они расстались.
— Так вот это его жена? — спросила Лиза.
— Эта, — отвечал Зарницын.
— Не нравится она мне.
— Вы ее не рассмотрели: она еще недавно была очень недурна.
— Я не о том говорю, а что-то нехорошо у нее лицо: эти разлетающиеся
брови... собраный ротик, дерзкие глазки... что-то фальшивое, эгоистическое
есть в этом лице. Нет, не нравится, — а тебе, Женни?
— Что ж, я одну минуту ее видела, пока мы дали ей дорогу, но мне ее
лицо тоже не понравилось.
В передней их встретили Петр Лукич и дьякон с женою.
— Как это мы вас обогнали? — спрашивал дьякон, снимая с Женни салоп,
между тем как его жена целовала девиц своими пунцовыми губками.
— Мы тихо шли и по большой улице, — ответила Женни.
В комнате были приятные сумерки. Девицы и дьяконица вышли в Женнину
комнату; дьякон открыл фортепиано, нащупал октаву и, взяв двааккорда,
прогяжно запел довольно приятным басом:
Ах, о чем ты проливаешь
Слезы горькие тайком
И украдкой утираешь
Их кисейным рукавом?
Подали свечи и самовар. Все уселись за столом в зале. Доктора долго
ждали, но он не приходил. Отпивши чай, все перешли в гостиную: девушки и
дьяконица сели на диване, а мужчины на стульях, около стола, на котором
горела довольно хорошая, но очень старинная лампа.
— Нет, в самом деле, Василий Иванович, будто вашего нового секретаря
фамилия Дюмафис? — спрашивал Зарницын.
— Уверяю вас, что Дюмафис, — серьезно отвечал дьякон.
— Что это такое? Этого не может быть.
— А почему бы это, по-вашему, не может быть?
— Да как же, помилуйте; какой из духовного звания может быть Дюмафис?
— Стало быть, может, когда есть уже.
Вошел доктор и Помада.
— А! exellintissime, illustrissime, atque sapientissime doctor! (А!
превосходнейший, знаменитейший и ученейший доктор! (лат.)) — приветствовал
Александровский Розанова.
Доктор со всеми поздоровался радушно, но довольно сухо. Женни с Лизою
посмотрели на его лицо, плохо скрывающее душевное расстройство, и в одно и
то же время подумали о его жене.
— О чем вы это спорили? — спросил доктор.
— Да, вот и кстати! Доктор, может ли быть у секретаря консистории
фамилия Дюмафис? — спросил Зарницын.
— Это в православной консистории или в католической?
— В православной.
— Отчего же? В православной очень может.
— А, что! — поддразнил дьякон.
— Тут нет ничего удивительного.
— Разумеется. Я ведь вот вам сейчас могу рассказать, как у нас
происходят фамилии, так вы и поймете, что это может быть. У нас это на шесть
категорий подразделяется. Первое, теперь фамилии по праздникам:
Рождественский, Благовещенский, Богоявленский; второе, по высоким свойствам
духа: Любомудров, Остромысленский; третье, по древним мужам: Демосфенов,
Мильтиадский, Платонов; четвертое, по латинским качествам: Сапиентов,
Аморов; пятое, по помещикам: помещик села, положим, Говоров, дьячок сына
назовет Говоровский; помещик будет Красин, ну дьячков сын Красинский. Вот
наша помещица была Александрова, я, в честь ее, Александровский. А то,
шестое, уж по владычней милости: Мольеров, Расинов, Мильтонов, Боссюэтов.
Так и Дюмафис. Ничего тут нет удивительного. Просто по владычней милости
фамилия, в честь французскому писателю, да и все тут.
Доктору и Помаде подали чай.
— Что вы, будто как невеселы, наш милый доктор? — с участием спросил,
проходя к столу, Петр Лукич.
Розанов провел рукой по лбу и, вздохнув, сказал:
— Ничего, Петр Лукич, устал очень, не так-то здоровится.
— Медику стыдно жаловаться на нездоровье, — заметила дьяконица.
Доктор взглянул на нее и ничего не ответил. Женни с Лизою опять
переглянулись, и опять почему-то обе подумали о докторше.
— Вы где это побывали целую недельку-то?
— Сегодня утром вернулся из Коробьина.
— Что там, Катерина Ивановна нездорова?
— Что ей делается! Нет, там ужасное происшествие.
— Что такое?
— Да жена мужа убила.
— Крестьянка?
— Да, молоденькая бабочка, всего другой год замужем.
— Как же это она его?
— Да не одного его, а двоих.
— Двоих?
— Ах ты, Боже мой!
— Сссс! — раздалось с разных сторон.
— Ну-с, расскажите, доктор.
— Да бабочка была такая, молоденькая и хорошенькая, другой год, как
говорю вам, всего замужем еще. Стал муж к ней с полгода неласков, бивал ее.
Соседки стали запримечать, что он там за одной солдаткой молодой ухаживает,
ну и рассказали ей. Она все плакала, грустила, а он ее, как водится, все еще
усерднее да усерднее за эти слезы поколачивать стал. Была ярмарка; люди
видели, как он платок купил. Баба ждет, что вот, мол, муж сжалился надо
мною, платок купил, а платок в воскресенье у солдатки на голове очутился.
Она опять плакать; он ее опять колотить. На прошлой неделе пошел он в
половень копылья тесать, а топор позабыл дома. Жена видит топор, да и
думает: что же он так пошел, должно быть забыл; взяла топор, да и несет
мужу. Приходит в половень — мужа нет; туда, сюда глянула — нет нигде. А
тут в половне так есть плетнева загородочка для ухаботья. Там всего в пояс
вышины или даже ниже. Она подошла к этой перегородке, да только глянула
через нее, а муж-то там с солдаткой притаившись и лежит. Как она их увидала,
ни одной секунды не думала. Топор раз, раз, и пошла валять.
— Ах!
— Га!
— Фуй!
— Боже ты мой! — раздались восклицания.
— Обоих и убила?
— Только мозг с ухаботьем перемешанный остался.
— Ужасное дело.
— Вот драма-то, — заметил Вязмитинов.
— Да. Но, вот видите, — вот старый наш спор и на сцену, — вещь
ужасная, борьба страстей, любовь, ревность, убийство, все есть, а драмы нет,
— с многозначительной миной проговорил Зарницын.
— А отчего же драмы нет?
— Да какая ж драма? Что ж, вы на сцене изобразите, как он жену бил,
как та выла, глядючи на красный платок солдатки, а потом головы им разнесла?
Как же это ставить на сцену! Да и борьбы-то нравственной здесь не
представите, потому что все грубо, коротко. Все не борется, а... решается. В
таком быту народа у него нет своей драмы, да и быть не может: у него есть
уголовные дела, но уж никак не драмы.
— Ну, это еще старуха надвое гадала, — заметил сквозь зубы доктор.
— По-вашему, что ж, есть драма?
— Да, по-моему, есть их собственная драма. Поверьте, бабы коробьинские
отлично входят в борьбу убийцы, а мы в нее не можем войти.
— Да, но искусство не того требует: у искусства есть свои условия.
— А им очень нужно ваше искусство и его условия. Вы говорите, что
пришлось бы допустить побои на сцене, что ж, если таково дело, так и
допускайте. Только если увидят, что актер не больно бьет, так расхохочутся.
А о борьбе-то не беспокойтесь; борьба есть, только рассказать мы про эту
борьбу не сумеем.
— А они сами умеют?
— Себе они это разъясняют толково, а нам груба их борьба, — вот и
все.
— Да ведь преступление последний шаг, пятый акт. Явление-то ведь стоит
не на своих ногах, имеет основание не в самом себе, а в другом.
Происхождение явлений совершается при беспрерывном и бесконечном посредстве
самобытного элемента, — проговорил Вязмитинов.
Доктор посмотрел на него и опять ничего не сказал.
— А по-моему, снова повторяю, в народной жизни нет драмы, — настаивал
Зарницын.
— Да, удобной для воспроизведения на сцене, пожалуй; но ведь вон
Островский и Писемский нашли же драму.
— Все уголовные дела.
— Например, в ``Грозе``-то?
— Везде.
— А по-вашему, что же, так у нас нет уж и самобытных драматических
элементов?
— Конечно; цивилизация равняет страсти, нивелирует стремления.
— Нивелирует стремления?
— Разумеется.
— О да! Всемерно так: все стушуемся, сгладимся и будем одного поля
ягода. Не знаю, Николай Степанович, что на это ответит Гегель, а по-моему,
нелепо это, не меньше теории крайнего национального обособления.
— Однако же вы не станете отвергать общечеловеческого драматизма в
сочинениях Шекспира?
— Нет-с, не стану. Зачем же мне его отвергать?
— У всех людей натуры больше или меньше одинаковы. Воспитывайте их
одинаково, и будет солидарность в стремлениях.
— Вот вам и шишка на носу тунисского бея!
— Да, это уж парадокс, — подтвердил Вязмитинов.
— Что ж, стало быть, так и у каждого народа своя философия?
— Ну, что еще выдумаете! Что тут о философии. Говоря о философии-то, я
уж тоже позайму у Николая Степановича гегелевской ереси да гегелевскими
словами отвечу вам, что философия невозможна там, где жизнь поглощена
вседневными нуждами. Зри речь ученого мужа Гегеля, произнесенную в Берлине,
если не ошибаюсь, осенью тысяча восемьсот двадцать восьмого года. Так,
Николай Степанович?
Вязмитинов качнул утвердительно головою.
— Это по философии, — продолжал доктор, — а я вот вам еще докажу это
своей методой. Может быть, c'est quelque chose de moujique (Это нечто
мужицкое (фр.)), ну да и я ведь не имею времени заниматься гуманными
науками, а так, сырыми мозгами размышляю. Вы вот говорите, что у
необразованных людей драматической борьбы нет. А я вам доложу, что она есть,
и есть она у каждого такого народа своя, с своим складом, хоть ее на театре
представлять, эту борьбу, и неловко. Возьмите, например, орловскую мещаночку
Матрешу или Гашу в том положении, когда на их сестру шляпу надевают, и
возьмите Мину, Иду или Берту из Митавы в соответственном же положении.
Милочка сейчас свою комнатку уберет, распятие повесит и Гете в
золотообрезном переплете на полку поставит, да станет опускать деньги в
бронзовую копилочку. И воровством или другими мастерствами она пренебрегает,
а ее положение ей не претит. А наша пить станет, сторублевыми платьями со
стола пролитое вино стирает, материнский образок к стене лицом завернет или
совсем вынесет и умрет голодная и холодная, потому что душа ее ни на одну
минуту не успокоивается, ни на одну минуту не смиряется, и драматическая
борьба-то идет в ней целый век. Это черта или нет?
— Давно указанная и вовсе не нужная.
Зарницын был шокирован темами докторского рассказа, и всем было неловко
выслушивать это при девицах. Один доктор, увлеченный пылкостью своей желчной
натуры, не обращал на это никакого внимания.
— Вы все драматических этюдов отыскиваете, — продолжал он. — Влезьте
вон в сердце наемщику-рекруту, да и посмотрите, что там порою делается. В
простой, несложной жизни, разумеется, борьба проста, и видны только одни
конечные проявления, входящие в область уголовного дела, но это совсем не
значит, что в жизни вовсе нет драмы.
— Я готов перестать спорить, — отвечал Зарницын, — я утверждаю
только, что у образованных людей всех наций драматическое в жизни общее, и
это верно.
— И это неверно, и сто тысяч раз неверно. ``Гроза`` не случится у
француженки; ну, да это из того слоя, которому вы еще, по его невежеству,
позволяете иметь некоторые национальные особенности характера, а я вот вам
возьму драму из того слоя, который сравнен цивилизациею-то с Парижем и,
пожалуй, с Лондоном. Я пять лет знаю эту драму и теперь, когда последнего ее
актера, по достоверным сведениям, гложут черви, я ее расскажу. Если б я был
писатель, я показал бы не вам одним, как происходят у нас дикие, вероятно у
нас одних только и возможные драмы, да еще в кружке, который и по-русски-то
не больно хорошо знает. А я вам уступаю это задаром: в десяти словах
расскажу. Была барыня, молодая, умная, красавица, богатая; жила эта барыня
не так далеко отсюда. Была у нее мать-старушка, аристократка коренная,
женщина отличнейшая, несмотря на свой аристократизм. Был у молодой барыни
муж, уж такой был человек, что и сказать не могу, — просто прелесть что за
барин. Поженилась эта парочка по любви, и жили они душа в душу. Барыня была
женщина преданная, самоотверженная, но кипучая, огневая была натура.
Приехала к ней по соседству кузина из этих московских, с строгими правилами:
что все о морали разговаривают. Муж у нее мышей не топтал; восемьдесят лет,
что ли, ему было, из ума уже выжил совсем. Ну, она и приласкала кузининого
муженька, а тот, как водится, растаял. Пошли у них шуры да муры. Жена
плакать, он клясться, что все клевета да неправда, ничего, говорит, нет.
Жена говорит: ``сознайся и перестань, я тебе все прощу``, — не признается.
``Ну, смотри, — говорит барыня, — если ты мне лжешь и я убеждусь, что ты
меня обманываешь, я себя не пощажу, но я тебя накажу так, что у тебя в жизни
минуты покойной не будет``. — А прошу вас ни на минуту не забывать, что она
его любит до безумия; готова на крест за него взойти. — Жил у них отставной
пехотный капитан, так, вроде придворного шута его муж содержал. Дурак,
солдафон, гадкий, ну, одним словом, мерзость. Он ухаживал за барыней: цветы
полевые ей приносил, записки любовные писал. Все это все знали и дурачились,
потешались над ним. Назначила кузина барину rendez-vous (Свидание (фр.))
ночью. Жена это узнала и ни слова никому. Муж лег в кабинете, да как все в
доме уснуло, он тягу. Жена услыхала, как скрипнула дверь, и входит со свечою
в кабинет. Никого. Пустая кровать. Она села и зарыдала. Рыдала, рыдала до
истерики. Никто не входит. Вдруг капитан этот проснулся и является. Брызгает
ее, утешает. Она смотрит на эту гадину и вдруг перестала плакать. Да что
было-то? Муж вором лезет в дверь да тишком укладывается в кровать, а жена в
одном белье со свечой из капитановой комнаты выходит. ``Теперь, говорит, мы
квиты. Я вам говорила, что я себя не пощажу, вот вам и исполнение``, да и
упала тут же замертво.
— Это французская мелодрама, — заметил Зарницын.
— Да как не мелодрама. Французская мелодрама на берегах Саванки.
По-вашему ведь, вон в духовном ведомстве человек с фамилиею Дюмафис
невозможен, что же с вами делать. Я не виноват, что происшествие, которое
какой-нибудь Сарду из своего мозга не выколупал бы, на моих глазах
разыгралось. Да-с, на моих глазах. Вот эти руки кровь пускали из несчастных
рук, налегших на собственную жизнь из-за любви, мне сдается. Я сумасшедшую
три года навещал, когда она в темной комнате безвыходно сидела; я
ополоумевшую мать учил выговорить хоть одно слово, кроме ``дочь моя!`` да
``дочь моя!`` Я всю эту драму просмотрел, — так уж это вышло тогда. Я видел
этого несчастного в последнюю минуту в своем доме. Как он молил жену хоть
солгать ему, что ничего не было. Вы знаете, что она сказала: ``было все``, и
захохотала тем хохотом, после которого людей в матрацы сажают, чтоб головы
себе не расшибли. Вот вам и мелодрама!
Все смотрели в пол или на свои ногти. Женни была красна до ушей: в ней
говорила девичья стыдливость, и только няня молча глядела на доктора, стоя у
притолоки. Она очень любила и самого его и его рассказы. Да Лиза, положив на
ладонь подбородок, прямо и твердо смотрела в глаза рассказчику.
— Это ужасно, — проговорил, наконец, Гловацкий. — Ужасный рассказ
ваш, доктор! Чтобы переменить впечатление, не запить ли его водочкой?
Женичка, распорядись, мой друг!
— Пейте, а я ко двору.
— Что ж это, доктор!
— Да нет, уж не удерживайте, пожалуйста; я этого не выношу в некоторые
минуты.
— Ну, Бог с вами.
— Да, прощайте.
— Послезавтра Лиза уезжает; я надеюсь, вы завтра придете к нам, --
сказала, прощаясь с доктором, Женни.
— Приду, — отвечал доктор.
Гл...
Закладка в соц.сетях
