Жанр: Классика
Колыванский муж
... должен был появиться Никита!
"Sehr kraftiger". Молодец! Знай наших комаринских!
Сами можете себе вообразить, как я после известия о рождении сына
нетерпеливо кончал свои визиты к остальным маякам и с каким чувством через
две недели выскочил с катера на родной берег этого города, где меня ждали
жена и ребенок.
На самой пристани матрос передает приказание моего начальника явиться к
нему прямо сию минуту.
Досадно, а делать нечего: еду.
Добрейший барон Андрей Васильевич прямо заключает меня в свои объятия,
смотрит на меня своими ласковыми синими глазами и, пожимая руки, говорит:
- Ну, поздравляю, молодой отец, поздравляю! Извините, что я вас
задержал и не пустил прямо домой, но это необходимо. Лина еще слаба, ведь
она немножко обсчиталась числом, но зато Фриде - славный мальчик.
Я сначала не понял, что такое. Какой Фриде!
- Кто это, - говорю, - Фриде?
- А этот ваш славный мальчик! Мы его вчера окрестили и все думали:
какое ему дать имя, чтобы оно понравилось...
Я перебил:
- И как же, - говорю, - вы его назвали?
- Готфрид, мои милый, Готфрид! Это всем нам понравилось, и пастор
назвал его Готфрид.
- Пастор! - закричал я.
- Да, конечно, пастор, наш добрый и ученый пастор. Я нарочно позвал
его. Я другого не хотел, потому что это ведь он, который открыл, что надо
перенесть двоеточие после слова "Глас вопиет в пустыне: приготовьте путь
Богу". Старое чтение не годится.
- Позвольте, - говорю, - но ведь я его задушу моими руками!
- Кого это?
- Этого пастора!
- За то, что он перенес двоеточие?
- Нет, за то, что он смел окрестить моего сына! Барон выразил лицом
полнейшее недоумение.
- Как зачем окрестил сына? Как душить нашего пастора? Разве можно не
крестить?
- Его должен был крестить русский священник!
- А!.. Я этого не знал, не знал. Я думал, вы так хотите! Но ведь
лютеране очень хорошие христиане.
- Все это верно, но я сам русский, и мои родные русские, и дети мои
должны принадлежать к русской вере.
- Не знал, не знал!
- Зачем же мои семейные, жена, теща не подождали моего возвращения?
- Не знаю - судьба, перст...
- Какая, ваше превосходительство, судьба! Судьба вот была в чем, вот
чего хотели все мои русские родные!
Рассказал ему все и прибавил:
- Вот какова должна была быть настоящая судьба и имя, и вера этого
ребенка, а теперь все это вывернули вон. Я этого не могу снесть.
- В таком случае вы здесь прежде успокойтесь.
- Нечем мне успокоиться! Это останется навсегда, что у меня первый сын
- немец.
- Но ведь немцы также очень хорошие люди.
- Хорошие, да я-то этого не ожидал.
- А перст Божий показал.
Ну что еще с ним говорить! Бегу домой.
Отворила сама теща, - как всегда, в буклях, в чепце и в кожаном поясе,
во всем своем добром здоровье и в полном наряде, - и говорит мне:
- Тссс! Потише... Фриде спит...
- Покажите мне его.
- Подожди, это сейчас нельзя.
- Нет, покажите, а то я сойду с ума! Я лопну с досады.
Показали мне мальчишку. Славный! Я его обнял и зарыдал.
- Ах ты, - говорю, - Никитка, Никитка! За что только тебя, беднягу,
оборотили в Готфрида!
Выплакался досыта и ничего не стал говорить до тех пор, пока жена
оправилась.
Потом раз выбрал время и говорю:
- Что же это вы сделали, Лина? Как я напишу об этом на Арбат и в
Калужскую губернию! Как я его когда-нибудь повезу к деду и бабушке или в
Москву к дяде, русскому археологу и историку!
Она будто не понимает этого и ласкается: но я-то ведь понимаю, какое
мое положение с новорожденным немцем. Встанут отец и мать: показывай, мол,
нам колыванское производство, а что такое я им могу сказать, что я покажу?
Вот, мол, я вам оттуда своего производства немца привез!.. Потрудитесь
получить - называется Готфрид Бульонович, в ласкательной форме Фриде, в
уничижительной - Фридька. Имя не трудное, а довольно потешное. Меня засмеют
и со двора с немцем сгонят. Или, еще вернее, мне не поверят, потому что
этому и нельзя поверить, чтоб я, калужанин, истинно русский человек, борец
за право русской народности в здешнем крае, сам себе первенца немца родил!
Ад и смерть.
Прыгал я, прыгал - разные глупости выдумывал, хотел дело поднимать,
донос писать, перекрещивать, да на кого доносить станешь? На свою семью, на
любимую жену, на добрую и всеми уважаемую тещу Венигрету, которую я и люблю
и уважаю!.. Черт знает, что за положение!
Так ничего иного и не мог придумать, как признать "совершившийся факт",
а в нем участие "перста", и затем начал врать моим старикам, что случилось
несчастие: Никитки, пишу, нет, а вышел фос-куш.
Ничего другого в этом положении не выдумал.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Живем наново и опять так же невозмутимо хорошо, как жили. Мой немчик
растет, и я его, разумеется, люблю. Мое ведь дитя! Мое рожденье! Лина -
превосходная мать, а баронесса Венигрета - превосходная бабушка. Фридька
молодец и красавец. Барон Андрей Васильевич носит ему конфекты и со слезами
слушает, когда Лина ему рассказывает, как я люблю дитя. Оботрет шелковым
платочком свои слезливые голубые глазки, приложит ко лбу мальчика свой белый
палец и шепчет:
- Перст Божий! перст! Мы все сами по себе не значим ничего. - И
прочитает в немецком переводе из Гафиза:
Тщетно, художник, ты мнишь,
Что творений своих - ты создатель.
Меня повысили в должности и дали мне новый чин. Это поправило наши
достатки. Прошло три года. Детей более не было. Лина прихварывала. Андрей
Васильевич дал мне командировку в Англию для приема портовых заказов. Лине
советовали полечиться в Дубельне у Нордштрема, в его гидропатической
лечебнице. Я их завез туда и устроил в Майоренгофе, на самом берегу моря.
Слагалось прекрасно: я пробуду месяца два за границей, а они у Нордштрема.
Чудесный старик-немец и терпеть не мог остзейских немцев, все их ругал
по-русски "прохвостами". Больных заставлял ходить по берегу то босиком, то
совсем нагишом. В аптечное лечение не верил нисколько и над всеми докторами
смеялся. Исключение делал только для одного московского Захарьина.
- Этот, - говорил, - один чисто действует: он понял дело и напал на
свою роль.
А похвала эта, впрочем, в простом изъяснении сводилась к тому, что он
почитал знаменитого московского врача "объюродевшим", но уверял, что "в
Москве такие люди необходимы" и что она потому и крепка, что держится "credo
quia absurdum". {"Верю, потому что абсурд" (лат.)}.
Любопытный был человек! Жил холостяком, брак считал недостойным и
запоздалым учреждением, остающимся пока еще только потому, что люди не могут
найти, чем бы его заменить; ходил часто без шапки, с толстой дубиной в руке,
ел мало, вина не пил и не курил и был очень умен.
Моя теща пользовалась его расположением "как умная немка". Жена моя
должна была у него лечиться. После она хотела съездить к Tante Августе в
Поланген, где море гораздо солонее.
Я сказал:
- Прекрасно.
- И Фриде с собою возьмем, надо его показать танте и Авроре: она ведь
его еще не видала.
- Пожалуйста, возьмите; его только и остается показывать танте Августе
да Авроре.
Лина укоризненно покачала головою.
- Какой ты, - говорит, - злой!
- Да, я злой, а вы с своей мамой очень добрые: вы так устроили, что мне
своим родным сына показывать стыдно.
- Почему же стыдно?
- Немец!.. лютеранин!
- Ну так что же такое?
- Ничего больше.
- Будто не все равно? Все христиане.
- То-то и есть, верно, не все равно. И я так думаю: не все ли равно, а
вот по-вашему, видно, не все равно, вы взяли да и переправили его из Никитки
на Готфрида.
А жене уж нечего сказать, так она отвечает:
- Ты придираешься. Лишнюю комнату, которая у нас наверху, мы отдадим
дяде барону (то есть Андрею Васильевичу).
- Чудесно.
- Ведь мы ему много обязаны.
- Конечно.
- Он очень любит Нордштрема.
- И Нордштрем его любит.
- Правда?
- Да.
- Он тебе говорил это?
- Как же. Он мне говорил, что барон - гороховый шут.
Лина обиделась.
- Я, - говорит, - думаю, что ты шутишь.
- Нет, не шучу; но, впрочем, Нордштрем хотел свести барона с каким-то
пастором, который одну ночь говорит во сне по-еврейски, а другую -
по-гречески.
Лина заметила мне, что я дерзок и неблагодарен.
В ней была какая-то нервность. Так мы расстались и почти три месяца не
видались. В разлуке в моем настроении, разумеется, произошла перемена:
огорчения потеряли свою остроту, а хорошие, радостные минуты жизни всплывали
и манили к жене. Я ведь ее любил и теперь люблю.
Андрей Васильевич встретил меня в Риге на самом вокзале, повел
завтракать в парк и в первую стать рассказал свою радость. Пастор, с которым
познакомил его Нордштрем и который "во сне говорил одну ночь по-еврейски, а
другую - по-гречески", принес ему "обновление смысла".
- Что же такое он открыл?
- А, друг мой, - это благословенная, это великая вещь! Я теперь могу
молиться так, как до этой поры никогда не молился. Сомненья больше нет!
- Это большая радость.
- Да, это радость. Впрочем, я всегда думал и подозревал, что здесь
нечто должно быть не так, что здесь что-то должно быть иначе. Я говорю о
"Молитве Господней".
- Я ничего не понимаю.
- Но ведь вы ее знаете?
- "Отче наш"-то? - Ну, конечно, знаю.
- И помните прошение: "Хлеб наш насущный дай нам сегодня"?
- Да, это так.
- А вот то-то и есть, что это не так.
- Позвольте...
- Да не так, не так! Я и прежде задумывался: как это странно!.. "Не о
хлебе человек жив", и "не беспокойтеся, что будете есть или пить", а тут
вдруг прошение о хлебе... Но теперь он мне открыл глаза.
- А мне хочется сперва в Дубельн, к жене... боюсь, как бы не пропустить
поезда.
- Нет, не пропустим. Вы понимаете по-гречески слово: "????????"?
- Не понимаю.
- Это значит: "надсущный", а не насущный, - хлеб не вещественный, а
духовный... Все ясно!
Я перебил.
- Позвольте, - говорю, - вы мне это что-то еретическое внушаете. Мне
это нельзя.
- Почему?
- Я человек истинно русский и православный - мне нужен "хлеб насущный",
а не надсущный!
- Ах, да! А я теперь в восторге читаю эту молитву и вас все-таки с
пастором познакомлю. Это я непременно и хотел, чтобы он, а не другой пастор,
крестил маленького Волю, и он это сделал...
- Какого Волю?
- А второй сын ваш, Освальд!
- Ничего не понимаю!.. Какой сын?.. У меня один сын, Готфрид!
- Это первый, а второй-то, второй, который месяц назад родился!
- Что?.. Месяц назад?.. Что же он, тоже "????????", что ли,
необыкновенный, надсущный? Откуда он взялся?
- Его мать - Лина.
- Но она не была беременна.
- А, этого я не знаю.
Я вне себя, бросаю Андрея Васильевича и лечу к себе на дачу, и первое,
что встречаю, - теща, "всеми уважаемая баронесса". Не могу здороваться и
прямо спрашиваю:
- Что случилось?
- Ничего особенного.
- У Лины родился ребенок?
- Да.
- Как же это так?.. Отчего же...
- Что за вопрос!
- Нет, позвольте!.. Как же три месяца тому назад, когда я уезжал... я
ничего не знал? В три месяца это не могло сделаться!
- Конечно... Это надо девять месяцев. Зачем же ты это не знал!
- Почему же я мог знать, когда мне ничего не говорили?
- Ты сам мог знать по числам.
- Черт вы, - говорю, - черт, а не женщина! Черт! черт!
Это вдруг такой оборот-то после того, как я к баронессе чувствовал одно
уважение и почтительно к ней относился!
Ну, дальше что же рассказывать! Разумеется, хоть лопни с досады -
ничего не поделаешь! Опять все кончилось, как и в первом случае. Только я
уже не истеричничал, не плакал над своим вторым немцем, а окончил объяснение
в мажорном тоне.
Я сказал баронессе, что терпение мое лопнуло и что я в моих отношениях
к семье переменяюсь.
- Как? Зачем переменяться?
- А так, - говорю, - что совсем переменюсь, - вы ведь еще не знаете,
какой у меня неизвестный характер.
- А какой неизвестный характер?
- Я вам говорю - "неизвестный". Я и сам не знаю, что я могу сделать,
если выйду из терпения. Вы это имейте в виду, если еще раз захотите мне
сделать сюрприз по числам.
- Какая глупость!
- Ну вот, смотрите!
У меня явился какой-то дьявольский порыв - схватить потихоньку у них
этого Освальда и швырнуть его в море. Слава богу, что это прошло. Я
ходил-ходил, - и по горе, и по берегу, а при восходе луны сел на песчаной
дюне и все еще ничего не мог придумать: как же мне теперь быть, что написать
в Москву и в Калугу, и как дальше держать себя в своем собственном, некогда
мне столь милом семействе, которое теперь как будто взбесилось и стало самым
упрямым и самым строптивым.
Вдруг, на счастье мое, - вижу, по бережку моря идет мой благодетель,
Андрей Васильевич, один, с своей верной собачкой и с книгой, с Библией.
Кортик мотается, а сам, как петушок, распевает безмятежным старческим
выкриком:
Я устал - иду к покою;
Отче! очи мне закрой,
И с любовью надо мною
Будь хранитель верный мой!
И каким молодцом идет на своих тоненьких ножках, и все выше и выше
задувает высоким фальцетом:
И сегодня, без сомненья,
Я виновен пред Тобой;
Дай мне всех грехов прощенье,
Телу - сон, душе - покой!
Мне стало завидно его бодрости и спокойствию, да и к жизни, к общенью с
людьми опять меня поманило, и на ум пришла шутка.
"Нет, постой ты, - думаю, - старый певун: пока ты дойдешь до своей
постели, чтобы вкушать сон и покой, которого просишь, - я тебя порастравлю
за то, в чем, кажется, и ты "виновен без сомненья".
Я покинул холм, где сидел, и без труда догнал Андрея Васильевича.
Адмирал, увидя меня, очень обрадовался и сердечно меня обнял.
- Здравствуйте, - говорит, - мой друг, здравствуйте! Какая после
чудесного дня становится чудесная ночь! Я в упоенье, - гуляю и молюсь, все
повторяю "Отче наш" в новом разночтенье, - благодарю за "хлеб надсущный", и
моему сердцу легко. "Сердце полно - будем Богу благодарны". А вы как себя
чувствуете?.. Вы тоже гуляли?
- Да, гулял.
- Прекрасный вечер. Теперь домой?
- Домой.
- Вот и чудесно, и пойдем вместе. Я не скучаю и один, но с сердечным, с
сочувственным и благородно мыслящим человеком вдвоем еще веселей... А вы,
верно, узнали все, как это случилось, и тоже спокойны?
- Нет, - отвечаю, - я ничего не узнал, да и не хочу узнавать!
- Да, это перст Божий.
- Ну, позвольте... уж вы хоть перст-то оставьте.
- Отчего же? Когда нельзя понять, - надо признать перст.
- А я скорее согласен видеть в этом чей-то шиш, а не перст.
Он остановился, как будто долго не мог понять, а потом помотал перед
собою пальцем и произнес:
- Ни-ни-ни! Это перст!.. И вы никогда больше не говорите "шиш", потому
что "шиш", это русский нигилизм.
- Ну уж, нигилизм или не нигилизм, а я тут перста не вижу. Перст не
указывает, как обманывать человека, а здесь обман, и потому я принимаю это
за шиш, показанный всему моему дальнейшему семейному благополучию. Семейное
счастье мое расстроено...
- Почему?
"Ах ты, - думаю, - тупица этакий! Еще извольте ему разъяснять
"почему"!"
- Я не могу больше верить самым близким людям.
- То-то: почему?
"Фу, черт тебя возьми! - думаю. - Ишь в чем у них, между прочим, сила
кроется. Чего они не хотят понять, того и не понимают. Так и моя жена, и
всеми уважаемая теща, и этот благочестивый певунок. А я же вас разочарую
по-русски, откровенно".
И говорю:
- Я, ваше превосходительство, вам скажу только одно: я вам скажу, до
каких острых объяснений у нас дошло с баронессою, которую, как вы знаете, я
любил и уважал, как родную мать.
- Знаю, знаю! И она этого стоит.
- Да, а теперь я ей пригрозил.
- Чем?.. Как можно пригрожать!
- Так... сказал, что я больше ничего не потерплю и что у меня есть
ужасные черты в характере, которых я сам боюсь.
- Вы это пошутили?
- Нет - совершенно серьезно.
- А что вы, например, можете сделать?
- Не знаю...
- Как же не знаете?
- В том-то для меня и есть самый большой ужас, что я сам не знаю. Я
терплю много и долго, держу себя... как воспитанный человек, как европеец; а
потом, если меня станут очень сильно скребсти, - я и освирепею, как бык.
- Как бык!.. Гм!.. Это скверно.
- И я вперед вам говорю, что это может кончиться скверно.
- Например как?
- Ой, какая гадость!
- Да, это гадость, но ведь и со мною делают нехорошее. Пословица
говорит: "против жару и котел треснет".
- Ага! Хорошая пословица. Я очень люблю русские пословицы. Но это не
годится. Дитя ничем не виновато.
- Ну, я донос на собственную семью напишу и пошлю.
- Офицер!.. Донос!
- Да, сам на себя.
- Этого никто не делает.
- Нет, делают; в бракоразводных делах даже очень часто делают.
- Нет, уж вы этого не делайте.
- Ну, так вот вы меня, ваше превосходительство, научите, что же мне
делать-то, чего держаться и как из себя не выйти?
- Держитесь русской пословицы.
- Которой прикажете?
- "Когда ты хочешь рассердиться, подумай, что ты говоришь с
генерал-губернатором".
- Такой пословицы нет.
- Есть.
- Да уж позвольте мне, как русскому, лучше знать, что такой пословицы
нет.
- Я ее от князя Суворова в Риге слышал.
- Про рижского князя Суворова про самого-то стоит пословицу сложить.
- Это правда, правда. Он фантазер, но добряк. Многое, что было
невозможно, он сделал возможным. Его, бывало, попросят - он скажет: "это
возможно". Очень жаль, что его больше нет, - и вам было бы хорошо.
- Мне все равно, меня мучит только, как своим родным написать, что у
меня все немцы родятся.
- Да!.. в самом деле: как бы им это написать?
- Я им чистосердечно во всем признаюсь, что я их по вашей милости
обманывал и что у меня сына Никиты нет, а есть даже два сына, и оба немца.
Пусть и отец, и дядя это узнают, и они меня пожалеют и отпишут свое
наследство, находящееся в России, детям моей сестры, русским и православным,
а не моим детям-немцам, Роберту и Бертраму.
- Фуй!
- Отчего фуй? Я больше лгать не хочу. Приду домой и напишу: мне будет
легче.
- Чем же легче?
- Тем, что я не буду больше моих честных стариков обманывать.
Адмирал задумался и прошептал:
- Это тоже правда.
- Конечно, правда.
- А вы первый раз им... о первом ребенке как написали?
- Я тогда солгал.
- А-а! Как жаль!
- Да, я нагло и гнусно солгал.
- Что же именно?
- Свалил все дело на fausse couche. {Преждевременные роды (франц.)}.
- Недурно! Очень хорошо! Теперь свалите на фос-кушку!
- Зачем? Лучше этого не придумаете.
Расстались. Я вернулся домой и в самом деле сел писать чистосердечное
признание... Как-то не пишется... Противно это излагать, какая я тряпка, что
у меня все рождаются немцы, и я не могу этого прекратить.
Черт возьми нашу телегу и все четыре колеса! При случае написал про
фос-кушку.
Опять живем. Получил крест, и денег дали.
К жизни охладел, и к тем вопросам, которые приходят из России, охладел.
Семья-немцы растут, живу хорошо и очень тихо. Ну их совсем все вопросы! Это
надо иметь к ним охоту и здоровые нервы, чтобы ими заниматься. И то не
здесь, и не в колыванской семье. Никитки от меня больше не ждут и не
требуют. Все замерло там и приутихло, и во мне, казалось бы, конец. Но
только, как пуганая ворона сучка боится, так и я: из дому отлучаться боюсь.
Думаю: кажется, безопасно, кажется, ничего нет, а между тем Бог их знает,
какая у них... природа какая-то "надсущная": неравно вернешься, а у них уже
и поет в пеленках новый немец.
Этого я не хотел больше ни за что и, признаюсь вам в своей низости,
более для этого и с отцом Федором Знаменским познакомился, когда его
назначили благочинным. Пошел к нему исповедоваться и говорю:
- Вот что в моем семействе два раза было. Я сам вам об этом объявляю.
Вы теперь благочинный, должны за этим смотреть, чтобы закон не обходили. Я
часто бываю в отлучках, а вы смотрите... А то я сам после на вас донесу.
Он испугался и денег за исповедь не взял и вместо отпуска сказал мне
"мое почтенье", а доноса не подал.
Трус неописанный. Но зато и без его помощи нечего стало бояться. Одно
горе прошло - стала надвигаться другая туча. Моему семейному счастию
угрожало неожиданное бедствие с другой стороны: всегда пользовавшаяся
превосходным здоровьем Лина начала хворать. Изменяется в лице, цвет делается
сероватый, зловещий.
Я себя не помню от отчаяния. Кляну себя за то, что когда-нибудь
что-нибудь ей сказал, плачу, как безумный.
Она меня ободряет и утешает.
- Успокойся, - говорит, - я буду жить.
Мать, баронесса, являет безмерную силу любви и самообладания.
Здешние врачи нашли у нее что-то непонятное. Лина и баронесса
отправились в Ригу. Там им сказали, что нужна скорая операция. Рассуждаем: в
Петербург или в Берлин? Разумеется, в Берлин: лучше и дешевле. Я не спорю;
где больная хочет, пусть там и будет. Детей, чтобы они не оставались одни
при моих отлучках по службе, решили завезти по дороге к танте Августе и к
кузине Авроре. Так я по необходимой служебной надобности ушел в море тотчас
с началом навигации, а они должны были выехать через неделю, когда Лина
будет себя немножко крепче чувствовать. Я жду от них в условленных местах
известий об отъезде; но сначала писем нет, а потом извещают, что "еще не
выехали", после - что "на Лину прекрасно действует покой и воздух", еще
позже - что, "к удивлению, можно сказать, что врачи в Риге, кажется,
ошибались и что операции вовсе, может быть, не нужно", и, наконец, - что
"Лина поправляется, и они переезжают из города на дачу в Екатериненталь".
Это последнее известие шло долго, и я получил его только две недели
тому назад, вместе с другим известием, что дядя из Москвы пишет, что отец
мой умер и завещал именьице мне и "моим детям".
Я и обрадовался благоприятной ошибке врачей, и очень поскорбел, и
поплакал об отце, которого давно не видал, а теперь совсем его лишился. И
вот вчерашний день, расстроенный всем этим, возвращаюсь домой, влетаю в
комнаты, стремлюсь обнять жену - и вижу у нее на руках грудное дитя!
Боже мой! Я ударил себя ладонью в лоб и спросил только:
- Как его имя?
- Гуня.
- Что это значит?
- Гунтер!
- Значит, я и в третий раз обманут! Выходит баронесса и тихо говорит:
- Никакого обмана нет - это ошибкой подкралось. Остальное вы сами
знаете. Слово "подкралось" так вдруг лишило меня рассудка, что я наделал
все, что вы знаете. Я их прогнал, как грубиян. И вот теперь, когда я все это
сделал - открыл в себе татарина и разбил навсегда свое семейство, я презираю
и себя, и всю эту свою борьбу, и всю возню из-за Никитки: теперь я хочу
одного - умереть! Отец Федор думает, что у меня это прошло, но он ошибается:
я не стану жить.
- Вы хотите довольно дешево отделаться, - произнес по-немецки молодой и
сильный женский голос, впадающий в контральто.
Мы оба оглянулись и увидели на дорожке, у самой дверцы, стройную
молодую девушку, изо всего лица которой, отененного широкими полями
соломенной шляпы, был виден один нежный, но сильный подбородок.
Я узнал, что это была Аврора, и почувствовал в душе большую радость. Я
здесь становился совершенно излишним, и притом этот разбитый человек теперь
будет управлен хорошим кормчим.
Кузина Аврора, конечно, за этим предстала, и, посмотрев на нее, можно
было сказать, что она знает, что надо сделать, и что надо, то и будет
сделано.
- Умереть легко; надо не умереть и оставить семью без опоры... а
возвратить себе расположение жены и уважение людей - вот что должно быть
достигнуто! - услыхал я через открытое окно своей комнаты и тотчас же
поспешил взять шляпу и уйти из дома, чтобы не быть нескромным свидетелем
щекотливого и важного семейного разговора. Но живое любопытство и особенное
внимание, какое возбуждала к себе эта, так театрально, как будто по пьесе
для развязки назначенная, эфирная Аврора, - побуждали меня узнать: что тут
случится, что эта оригинальная и смелая девушка выдумает и что устроит. Как
она поможет этому бедняку достичь исполнения очень трудной, но в самом деле
необходимой и единственно достойной в его положении задачи: "не оставить
Это совсем не песенка из московского песенника на голос: "Когда сын у
нас родится - мы Никитой назовем", а это трудная, серьезно задуманная фуга,
развить которую есть серьезная цель для всего предстоящего, но зато сколько
надо иметь смысла и терпения, чтобы всю эту фугу вывесть одною рукою!
Фуга, как стройный ряд повторяемостей, берется сначала одним голосом
без всякого аккомпанемента, и ее основная тема называется "вождем" (Fuhrer),
а когда он окончит - другие повторяют то же в ладе доминанты главного тона
(Antwor {Ответ - нем.}). Иначе это не идет.
В семье, потрясенной описанными событиями, все стало тихо: весь
беспорядок прекратился, и как будто ничего особенного и не случилось. Было
опять утро, и был вечер в день второй. Я, кажется, больше всех был
обеспокоен и боялся взглянуть в сад, а по двору проходил не иначе как после
обозрения, что путь свободен. На третий день был праздник "Johannes"
{Иоганны - нем.}, соответствующий нашему Купале. Все уезжали in"s Grime {На
лоно природы - нем.} на мызу. Там пили, ели, пели и танцевали, а девушки
плели венки и украшались ими. И я был там. Много ходил, устал и за небольшую
плату, внесенную какому-то рабочему при мызе, поместился отдохнуть на
сеносушке. Это была деревянная постройка, сделанная таким образом: внизу
сруб небольшой, на нем балки, превосходящие величиною этот сруб, и на них
второй, верхний сруб, обширнее нижнего. В этом верхнем срубе - кладовая и
сушильня. Выше ее, под самою крышею, оригина
...Закладка в соц.сетях
