Жанр: Классика
Колыванский муж
...нице, и теперь об этом моем тиранстве
знал бы уже целый город. Здесь ведь кишит сплетня. Подняли бы такой вой...
"Русский офицер как обращается с своею женою! Мужик, невежа. Женился на
баронессе". И все это правда: я русский офицер, и действительно, если вам
угодно, по образованию я мужик в сравнении с моею женою, особенно с ее
матерью; но ведь они обе знали, что я русский человек, воспитывался в
морском училище на казенный счет, но по-французски и по-немецки я, однако,
говорю и благодаря родительским заботам кое-что знаю, но над общим уровнем
я, конечно, не возвышаюсь и имею свои привязанности. Я каким себя предъявлял
им, таков я и есть, так и живу. Я ни в чем их не обманул, ни жену, ни всеми
уважаемую мою тещу, между тем как они сделали из моей семьи мой позор и
терзание.
Всякий, услышав то, что я говорю, вероятно, подумал бы, что, конечно,
моя жена мне не верна, что она изменяет своим супружеским обетам; но это
неправда. Моя жена прелестная, добрая женщина и относится ко всем своим
семейным обязанностям чрезвычайно добросовестно и строго. В этом отношении я
счастливей великого множества женатых смертных; но у меня есть горе хуже
этого, больнее.
- Да, гораздо хуже, - вздохнул отец Федор. - Больнее.
Я недоумевал: что же может быть "хуже этого и больнее"?
А мореход продолжал:
- Измена тяжела, но ее можно простить. Трудно, но можно. Женщины же нам
прощают наши измены, отчего же и мы им простить не можем? Я знаю, что на
этот счет говорят, но ведь это предрассудок. "Чужое дитя!" Ну и что же
такое? Ну и покорми чужое дитя. Ведь это не грех, а мы ведь считаем, что мы
умнее и справедливее женщин и во всех отношениях их совершеннее. Покорми! И
если женщина увлеклась и потом сожалеет о своем увлечении, прости ее и не
обличай. Она может перемениться и исправиться. Тоже и они ведь недаром живут
на свете и приобретают опыт. Я таких убеждений, и я чувствую, что я все это
мог бы исполнить, но этого в моей жизни нет. Этим я не наказан; но то, что я
переношу и что уже два раза перенес, да, вероятно, и третий перенесу - этому
нет сравнения, потому что это уязвляет меня в самый корень. Это поражает
меня до недр моего духа; это убивало моего отца и мать, отторгало меня от
самых священных уз с моею родней, с моим народом. Это, наконец, делает меня
смешным и жалким шутом, которому тычут в нос шиши. Однако я и это сносил, но
когда это повторяется без конца - этого снесть невозможно.
- Извините, - говорю, - я не понимаю, в чем дело.
- Я поясню. У меня был отец старик, и уважаемый старик. Он жил в своем
именьице в Калужской губернии, и матушка тоже достойная всякого уважения:
они жили мирно, покойно, и их уважали. Я у них один-единственный сын. Есть
сестра, но она далеко, замужем за доктором-немцем, на Амуре. У нее уже
другая фамилия, а мужского поколения только один и есть - это я. Дядюшка в
Москве, отцов брат, старый холостяк, весь век все славянской археологией
занимался и забыл жениться. И отец мой и мать, разумеется, были насквозь
русские люди, а о московском дяде уж и говорить нечего. Он с Киреевскими, с
Аксаковыми - со всеми знаком. Словом, все самые настоящие родовитые и
истинно русские люди, а из меня вышла какая-то "игра природы". Моя жизнь -
это какой-то глупый роман. Но это говорить надо по пунктам.
- И прекрасно! - воскликнул отец Федор, - теперь я вижу, что вы
разговоритесь и дело будет хорошо, а я уйду - мне есть дело.
Мы его не удерживали и остались вдвоем в беседке из купы сирени.
Рассказчик продолжал свою страстную и странную повесть.
- Это мой третий брак - на Лине N. Первый раз я был женат в Москве, по
общему семейному избранию, на "девице из благословенного дома". Это должно
было принести мне большое счастие. Мне тогда было двадцать четыре года, а ей
двадцать шесть лет. Она была красива и порочна, как будто она была настоящая
теремница, искусившаяся во всех видах скрытности. Один год жизни с нею - это
была целая эпопея, которой я рассказывать не стану. Кончилось тем, что она
попала, во что не метила, и я ее увидел однажды в литерной ложе, в которую
она поехала с родственною нам княгиней Марьей Алексеевной. Я хотел войти, а
княгиня говорит: "Это нельзя - твоя жена там не одна". - "Это что?!" - "Это,
- говорит, - этикет". Я плюнул и сейчас же ушел из дома, и хотел
застрелиться или кого-то застрелить. Такое было возбуждение!
Я вам говорил, как я терпимо отношусь к ошибкам женщины; но это там,
где есть увлечение, а не там, где этикет. Я не из таких. Я ударился в
противный лагерь, где не было этикета. Именно - противный! В душе моей
клокотала ненависть, и я попал к ненавистникам. По-моему, они были не то, за
что слыли. Впрочем, я дел с ними не наделал, а два года из своей жизни за
них вычеркнул. Жена из "благословенного семейства" в это время жила за
границею и проигралась в рулетку. Вслед за тем дифтерит и ее печальный
конец, а мое освобождение. Я никак не могу уйти от внутреннего чувства,
которое говорит мне, что эти два события находились в какой-то причинной
связи. Я мчался куда-то - черт меня знает куда, и с разбега попал в
"общежитие", где одна барышня, представлявшая из себя помесь нигилистки и
жандарма, отхватала меня в два приема так, что я опять ни к черту. Сначала
она прозвала меня для чего-то псевдонимом "Левель-вдовец", а потом "во имя
принципа" потребовала, чтобы я вступил с нею в фиктивный брак для того,
чтобы она могла жить свободно, с кем захочет. Я имел честь всю эту глупость
проделать, а она исполняла то, что жила, как хотела, но требовала с меня
половину моего жалованья, которого мне самому на себя недоставало. Я
вооружился против такой неожиданности. Она явилась к начальству, - меня
призвали, пристыдили и обязали давать. Я чувствовал унижение сверх меры и,
дождавшись вечера, взял пистолет и пошел опять к частоколу у Таврического
сада. Мне почему-то казалось, что я непременно там должен застрелиться,
чтобы упасть в канаву. Я и упал в канаву, но только с такой раной, от
которой скоро поправился. Мой строгий начальник был тронут моим положением и
послал меня в отпуск к родным. "Здесь, в Петербурге, скверный воздух, -
сказал он. - Поезжайте домой. Подумайте там общим семейным судом, как вам
облегчить свою участь". Я приехал к отцу и к матери, но что же я им мог
рассказать? Разве они, добрые помещики и славяне, могли понять, что такое я
наделал? Дяде при конце отпуска я, однако, все открыл. Он говорит:
"Очень скверно; но постой, мне одна мысль приходит. Тебе от этой
курносой надо куда-нибудь уйти".
Он поднялся из-за своего письменного стола, походил взад и вперед по
комнате в своем синем шелковом халате, подпоясанном красным мужичьим
кушаком, и стал соображать:
"Есть какая-то морская служба в Ревеле. Там теперь живет баронесса
Генриета Васильевна. У себя в Москве мы ее звали Венигретой. Она
замечательно умная, очень образованная и очень добрая женщина, с прямым и
честным характером. Я ее знал, когда она еще была воспитательницею и без
всяких интриг пользовалась большим весом, но не злоупотребляла этим, а
напротив - делала много добра. Она должна быть и там, в своей стороне, с
большими связями. Немцы ведь всегда со связями, а Венигрета Васильевна в
свое время много своих немцев вывела. У нее непременно должны быть и в вашем
ведомстве люди, ей обязанные. Я ей напишу, и знаю как напишу - совершенно
откровенно и правду.
Я говорю:
- Всего-то лучше не пишите, - совестно.
- Нет, отчего же?
- Да что уж такую глупость без нужды рассказывать!
- А-а, нет, ты этого не говори. "Быль молодцу не укор", а немки ведь,
братец, сентиментальны и на всех ступенях развития сохраняют
чувствительность. Они любят о чем-нибудь повздыхать и взахаться! Ah, Gott!
Ah, Herr Jesu! Ah, Himmel! {Ах, боже! Ах, Господи Иисусе! Ах, небо! - нем.}
Вот до этого-то и надо возогреть Венигрету! Тогда дело и пойдет, а без этого
им неповадно.
Написал дядя в Ревель баронессе Венигрете, и враз дней через десять
оттуда письмо, и самое задушевное и удачное, и как раз начинается со слов:
"Ah, mein Gott!.." {Ах, боже мой! - нем.} Пишет: "Как я была потрясена и
взволнована, читая письмо ваше, уважаемый друг. Бедный вы, бедный молодой
человек, и еще сто раз более достойны сожаления его несчастные родители! Как
я о них сожалею. Schreckliche Geschichte! {Страшная история! - нем.} Я
думала, что такие истории только сочиняют. Бедный ваш племянник! Я прочитала
ваше письмо сама, а потом местами прочитала его моей дочери Лине и
племяннице Авроре, которую мать прислала ко мне из Курляндии для того, чтобы
я прошла с нею высший курс английского языка и вообще закончила образование,
полученное ею в пансионе. Понятно, что я передала девочкам только то, что
может быть доступно их юным понятиям об ужасных характерах тех русских
женщин, которые утратили жар в сердце и любовь к Всевышнему. Бедные дети
были глубоко тронуты страданиями вашего молодого Вертера и отнеслись ко
всему этому каждая сообразно своим наклонностям и характерам. Дочь моя Лина,
которой теперь семнадцать лет, тихо плакала и сказала: "Ah, mein Gott! Я бы
не пожалела себя, чтобы спасти жизнь и счастие этому несчастному молодому
человеку"; а маленькая Аврора, которой еще нет и шестнадцати лет, но которая
хороша, как ангел на Каульбаховской фреске, вся исполнилась гневом и,
насупив свои прямые брови, заметила: "А я бы гораздо больше хотела наказать
таких женщин своим примером". У вашего претерпевшего юноши здесь теперь есть
друзья - не одна я, старуха, а еще два молодые существа, которые его очень
жалеют, - и когда он будет с нами, они своим чистым участием помогут ему
если не забыть, то с достоинством терпеть муки от ран, нанесенных грубыми и
бесчеловечными руками его сердцу".
Это так именно было написано. Я привожу вам это письмо хотя и на
память, но совершенно дословно, как будто я его сейчас читаю. Оно было
получено мною в такой момент моей жизни, когда я был в пух и прах разбит и
растрепан, и эти теплые, умные и полные участия строки баронессы Венигреты
были для меня как послание с неба. Я уже не добивался того, есть ли
какая-нибудь возможность устранить меня от Петербурга и убрать в спокойный
Ревель; но меня теперь оживило и согрело одно сознание, что есть где-то
такая милая и добрая образованная пожилая женщина и при ней такие прекрасные
девушки. С направленскими дамами, с которыми я обращался, в моей душе угасло
чувство ютливости, - меня уже даже не тянуло к женщине, а теперь вдруг во
мне опять разлилось чувство благодарности и чувство приязни, которые манили
меня к какой-то сладостной покорности всем этим существам, молодым особенно.
А между тем в письме баронессы было полное удовлетворение и на главный, на
самый существенный вопрос для моего спасения от скандализовавших меня в
Петербурге нападок. Она извещала, что просила за меня своего брата, барона
Андрея Васильевича Z., начальствующего над известною частью морского
ведомства в Ревеле, и что я непременно получу здесь место. А вслед за тем
последовал надлежащий служебный запрос и состоялся мой перевод.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Я, разумеется, был так рад, что себя не помнил от радости и сейчас же
навалял баронессе Венигрете самое нелепое благодарственное письмо, полное
разной чувствительной чепухи, которой вскоре же после отправления письма мне
самому стало стыдно. Но в Ревеле это письмо понравилось. Баронесса ответила
мне в нежном, почти материнском тоне, и в ее конверте оказалась
иллюминованная карточка, на которой, среди гирлянды цветов, два белые
голубка или, быть может, две голубки держали в розовых клювах голубую ленту
с подписью: "Willkommen" {Добро пожаловать - нем.}. Детское это было что-то
такое, точно или меня привечали, как дитя, или это было от детей: "Милому
Ване от Лины и Авроры". Надписано это не было, но так мне чувствовалось. Я
был уверен, что этот листочек всунули в конвертик или ручки мечтательной
Лины, или маленькая лапка энергической и гневной Авроры, которая хочет всем
пример задать. И я унес этот листок в свою комнату, поцеловал его и положил
в бумажник, который всегда носил у своего сердца. Во мне не только
шевелилась, но уже жила самая поэтическая и дружественная расположенность к
обеим девушкам. Я ожил и даже начал мечтать, хотя очень хорошо знал, что мне
мечтать не о чем, что для меня все кончено, потому что я погубил свою жизнь
и мне остается только заботиться о том, чтобы избегать дрянных скандалов и
как-нибудь легче влачить свое существование.
Словом, я сюда рвался и летел и, не зная лично ни баронессу, ни девиц,
уже любил их от всего сердца и был в уверенности, что могу броситься в их
объятия, обнимать их колени и целовать их руки. А пока я только обнимал и
целовал дядю, который устроил мне это совершенное благополучие.
Но родители мои, к которым я вернулся, чтобы проститься, отнеслись к
этому холоднее и с предосторожностями, которые мне казались даже обидными.
Они меня все предостерегали. Отец говорил:
- Это хорошо, - я ни слова не возражаю. Между немцами есть даже очень
честные и хорошие люди, но все-таки они немцы.
- Да уж это, - говорю, - конечно, как водится.
- Нет, но мы обезьяны, - мы очень любим подражать. Вот и скверность.
- Но если хорошему?
- Хоть и хорошему. Вспомни "Любушин суд". Нехорошо, коли искать правду
в немцах. У нас правда по закону святу, которую принесли наши деды через три
реки.
- Пышно, - говорю, - это как-то чрез меру.
- Да, это пышно, а у них, у немцев, хороша экономия и опрятность. В
старину тоже было довольно и справедливости: в Берлине раз суд в пользу
простого мельника против короля решил. Очень справедливо, но все-таки они
немцы и нашего брата русака любят переделывать. Вот ты и смотри, чтобы никак
над собою этого не допустить.
- Да с какой же, - говорю, - стати!
- Нет, это бывает. У них система или, пожалуй, даже две системы и
чертовская выдумка. Ты это помни и веру отцов уважай. Живи, хлеб-соль води и
даже, пожалуй, дружи, во всяком случае будь благодарен, потому что "ласковое
телятко две матки сосет" и неблагодарный человек - это не человек, а
какая-то скверность, но похаживай почаще к священнику и эту суть-то свою, -
нашу-то настоящую русскую суть не позволяй из себя немцам выкуривать.
- Да уж за это, - говорю, - будьте покойны, - и привел ему шутя слова
Тургенева, что "нашей русской сути из нас ничем не выкуришь".
А отец поморщился.
- Твой Тургенев-то, - говорит, - сам, братец, западник. Он уж и
сознался, что с тех пор, как окунулся в немецкое море, так своей сути и
лишился.
- Да и Некрасов тоже, - хотел было я продолжать, но при этом имени отец
меня перебил и погрозился.
- Этого, - говорит, - уж и совсем не трожь, - этот чего еще ненадежнее.
Сам и зуд зудит, сам и расчес расчесывает, и взман манит, и казнить велит;
сам просит: "Виновных не щади!" Нет, нам надо чистые руки... Вот как
Самарины, Хомяковы, братья Аксаковы - вот с кого нам надо пример брать.
Самарин-то - ведь он был в этом, в их Колыванском краю, но они, небось, его
не завертели. Думали завертеть, да он им шиш показал. И ты будь таков же.
Дружба дружбой и служба службой, а за пазухой шиш. Помни это и чаще к
духовенству похаживай и мне пиши. Я тебе буду отвечать и укреплять тебя в
направлении, а по воскресеньям непременно к священнику похаживай. Какой ни
есть поп - он не тут, так там, не в церкви, так за пирогом, а все
патриотическое слово скажет. А проездом через Москву появись Аксакову.
Скажи, что я тебе говорил, и послушай, что он еще тебе скажет. Он мужик
вещий!
Матушка наказала только в Москве у Иверской покропиться.
- А за прочее, - сказала она, - я за тебя уж не боюсь - ты уже так себя
погубил, что теперь тебя от женщин предостерегать нечего: самая хитрая немка
тебя больше спутать не может; но об опрятности их говорят много лишнего: я
их тоже знаю, - у нас акушерка была Катерина Христофоровна; бывало, в
котором тазу осенью варенье варит, в том же сама целый год воротнички
подсинивает. Дядя повел меня в Москве к Аксакову.
- Нельзя, - говорит, - без этого. А когда станешь с ним разговаривать,
то помни, какого ты роду и племени, и пускай что-нибудь от глаголов.
Сипачевы, братец, издавна были стояльцы, а теперь и ты уже созрел - и давай
понимать, что отправляешься для борьбы.
Я, признаться, совсем этого не думал, но промолчал и был представлен
Аксакову, который, узнав о моей "миссии", долго смотрел мне в глаза и
сказал:
- Шествуйте и сразу утверждайтесь твердой пятой. Мы должны быть
хозяевами на Колыванском побережье. Ревель - ведь это наша старая Колывань!
И дядя тоже вспомнил про "Колывань". Когда мы "шествовали" от Аксакова
домой, дядя меня поучал:
- Если встретишь добрый привет в колыванском семействе (так именовал он
семью Венигреты), будь им благодарен, но не увлекайся до безрассудства, дабы
не ощутить в себе измены русским обычаям. Лучше старайся сам получить
влияние на них.
Я чувствовал, как будто все это что-то фальшивое. Какая Колывань? Какая
моя там "миссия"? На кого я мог влиять и кому стану показывать "шиш", когда
я сам какая-то чертова кукла и нуждаюсь в спасении бегством!
Было в этом во всем даже нечто детски-эгоистическое: никакого внимания
к душевному состоянию человека, а только свой вкус и баста! Можно было
думать, что и этим, как и другим, до личного счастья человека нет никакого
дела!
Все, к чему я сам стремился, заключалось именно только в том, чтобы
свободно вздохнуть и оправиться. На это были настроены все мои помыслы, в
этом, на мой взгляд, состояла вся моя "миссия" на Колыванском море. Но тем
более я спешил на эту Колывань, к своим колыванским "друзьям", и
действительно встретил друзей прелестных.
Баронесса Венигрета Васильевна жила в своем домике в новой части
города. Она была небогата. Муж, которого она, по всем вероятностям, очень
любила, умер очень рано и ничего ей не оставил, кроме честного имени и дочки
Лины. Баронесса была красавица и отлично образована, что, впрочем, не
редкость между женщинами из остзейской аристократии - даже и в захудалых
родах. Благодаря этому образованию, а также, конечно, хорошим связям,
Венигрета Васильевна попала в воспитательницы. Она окончила свое дело с
честию и пять лет перед этим отпущена с пенсиею, которой ей было довольно на
то, чтобы жить с дочерью в своем городке безбедно. Она имела полную
возможность остаться и в Петербурге, но свет ей прискучил, и она предпочла
возвратиться под свой отчий кров, где у них еще была жива бабушка. Смешного
в баронессе не было ровно ничего: напротив, она всегда была препочтенная и
всем внушала к себе уважение. Прозвать ее "Венигретой" могло только наше
русское пустосмешество.
Домик, где жила семья баронессы, был небольшой, но прехорошенький, с
флигельком в три комнаты, где жила бабушка, которую и я застал еще в живых,
и при доме прелестнейший садик. Словом, настоящее жилище честной немецкой
образованной семьи.
Когда я сюда первый раз пришел, мне показалось, что я вступил в рай и
встретил ангелов. О баронессе нечего и говорить: вы и теперь еще видите,
какая это женщина, - она всем внушает почтение. И она его стоит, и больше
того стоит. Лина... вы тоже видите... Ангел. Кузина Аврора - эта вся блеск и
аромат; даже старая бабушка, которой тогда было восемьдесят лет, и та была
очарование: беленькая, чистенькая и воплощенная доброта. Приняли они меня -
я хотел бы сказать: как родные, но я никогда не видал, чтобы у нас самые
лучшие родные умели так принять человека, так тихо и просто, а в то же время
ласково и деликатно.
Я тут и привился. Меня пригласили приходить всякий день, и я это
буквально исполнял. Прекрасный, тихий и всегда приятный образ жизни
"колыванского семейства" охватил меня со всею душою. Мы сошлись во всех
вкусах. Я любил домашнюю жизнь - и они тоже. Я любил литературу - они,
кажется, еще более. Не было образованного языка, который им был бы
недоступен Я немножко музыкант, а они все артистки. Лина с матерью играли в
четыре руки на фортепиано, я на флейте, а Аврора на скрипке. Да, эта
миниатюрная фея играла на скрипке твердо и сильно, как бравый скрипач в
оркестре. Кроме того, обе девушки занимались живописью на материи и на
фарфоре, и произведения их в обоих этих родах были так замечательны, что их
покупали за границу. Было кем и чем залюбоваться и не скучать домоседством,
а даже забывать свое горе Мой здешний начальник, брат баронессы, барон
Андрей Васильич, тоже был их ежедневный гость и очень одобрял установившуюся
у нас дружбу. Он был гернгутер и чудак, но человек глубокой честности и
благородства. Терпеть не мог кутежей и разгула, и очень утешался моим
поведением.
- Что может быть этого лучше, - говорил он, - как встретить утро
молитвою к Богу, днем послужить царю, а вечер провести в образованном и
честном семейном доме. Вас, мой юный друг, сюда привел Божий перст, а я
всегда рад это видеть и позаботиться о таком благонравном молодом человеке.
Я уж не знаю, было ли ему известно все, что я натворил до этого
времени, но он был ко мне неимоверно милостив и действительно позаботился
обо мне, как никто из русских, а баронесса и вообще все женское поколение
знали все мои бедствия. И это их престранно занимало, особенно баронессу,
которая имела общие понятия о тогдашних наших русских "сеяниях и веяниях",
но интересовалась подробностями. Она, впрочем, и вообще любила говорить о
нравах, причем обнаруживала удивительную и привлекательную терпимость,
свойственную только большому уму, доброму сердцу и большой опытности. Так,
например, поговорив раз со мною наедине о тех и других "дикостях", она
умолкла, потом сложила в корзинку свою работу и, поднявшись с места, сказала
с каким-то возвышенным чувством:
- Да. Спаси Боже нас от них, но спаси и их от нас. Они ужасны, а мы
слишком мало делаем или ничего не делаем для того, чтобы они стали иными.
Я вскочил и поцеловал ее руку, а она поцеловала меня в голову и
добавила:
- Да 6удет прощен и пощажен и от века наказанный. Я понял ее
религиозное настроение и ответил:
- Аминь.
К беседам такого рода мы возвращались, бывало, не раз. Часто, как
усядемся у лампы, они с работою, а я начну читать для них французскую или
немецкую книжку, так разговор незаметно опять и свернем на эти "ужасные
сердца и противные вкусы". И смотришь - опять я уже, как оный венецианский
мавр, рассказываю что-то, а они слушают, бабушка тихонько посвистывает носом
и спит, баронесса слушает и изредка покачивает головою, а девушки опустят
руки с работой и смотрят в глаза мне: Лина с снисходительным состраданием, а
Аврора с затаенным гневом.
Так мы достигли одного вечера ранней весною, когда "наша бабушка" один
раз, по обыкновению, уснула в своем кресле и более не проснулась. Мы ее
хоронили очень для меня памятным образом. Может ли что-нибудь нравиться в
погребальном обряде? Одни только русские репортеры пишут про "красивые"
гроба и "прекрасные" похороны; однако обычай, как хоронили бабушку, и мне
понравился. Старушка лежала в белом гробе, и вокруг нее не было ни пустоты,
ни суеты, ни бормотанья: днем было светло, а вечером на столе горели
обыкновенные свечи, в обыкновенных подсвечниках, а вокруг были расставлены
старинные желтые кресла, на которых сидели свои и посторонние и вели
вполголоса тихую беседу о ней - припоминали ее жизнь, ее хорошие, честные
поступки, о которых у всех оказались воспоминания. Она любила, была
несчастлива - муж ее, французский выходец, был ревнивец, мот и игрок, он ее
бросал и опять находил, когда ему не за кого было, кроме нее, взяться, и
вдруг оказался женатым, раньше ее, на польке из Плоцка. Когда эта жена
явилась с тем, чтобы донести на него, - его ударил паралич, бабушка сейчас
же отдала претендентке свое именьице в Курляндии и осталась при разбитом и
была его ангелом, а потом удивительно воспитала сына Андрея и дочерей -
Генриету и Августу, которая была матерью кузины Авроры и жила за Митавой.
Этот рассказ так расположил слушателей к лежавшей во гробе бабушке, что
многие попеременно вставали и подходили, чтобы посмотреть ей в лицо. И как
это было уже вечером, когда все сидевшие здесь сторонние люди удалялись, то
вскоре остались только мы вдвоем - я и Лина. Но и нам пора было выйти к
баронессе, и я встал и подошел ко гробу старушки с одной стороны, а Лина - с
другой. Оба мы долго смотрели в тихое лицо усопшей, потом оба разом
взглянули друг на друга и оба враз произнесли:
- Какой благородный характер!
С этим я протянул свою руку, чтобы коснуться руки доброй старушки, и
вздрогнул: рука моя возле самой руки мертвой бабушки прикоснулась и сжала
руку Лины, а в это же самое мгновение тихий голос из глубины комнаты
произнес:
- Тот же самый характер есть у живой Лины.
Мы оглянулись и увидали Аврору, которая сидела за трельяжем, где мы ее
ранее не заметили.
Это не был повод сконфузиться, но и я, и Лина - оба сконфузились.
Лина отошла и тихо сказала:
- Друг мой, Аврора
...Закладка в соц.сетях
